Здесь, в моем сердце

За все время ожидания Чонин успел выгрести из карманов завалявшуюся мелочь, спустить ее на горячий шоколад и даже выстроить башенку из пластиковых стаканчиков на подлокотнике кресла. Он дважды сосчитал количество стульев в коридоре, запомнил имена нескольких медсестер, носившихся по палатам со всякими угрожающими штуками в руках, а еще трижды перечитал кошмарный стенд на стене, рассказывающий обо всех прелестях курения. К Кёнсу наведывались два человека — тот самый задолбавшийся доктор Кан и крохотная пожилая медсестра. Оба наказали ждать, раз упрямые студенты не собираются убираться из больничного коридора по собственной воле. Бэкхён кому-то строчил сообщения со скоростью молнии, глотая кофе, а Чонин берег заряд телефона, сухо отписавшись Минкён, что занят, отчего-то раздражаясь из-за ее настойчивых уведомлений. Вероятно, в Косоне делать совсем нечего, раз поток глупых вопросов не прекращался. Чонин намеревался терпеливо ждать, уходить не планировал, немного успокоившись после того, как узнал, что с Кёнсу все в порядке. Он не забыл, как тряслось тело и расплывались по сторонам мысли, как его скрутило рядом с общежитием Кёнсу и как нутро поджалось от неизвестности и страха в такси. До сих пор в желудке ныло что-то неугомонное, требующее сейчас же увидеть Кёнсу, живого и здорового, не доверяя никаким заверениям врачей и тому, что якобы находилось за закрытой дверью больничной палаты. Конечно же, Чонин не собирался нагло врываться внутрь, чтобы поглядеть на Кёнсу и убедиться в правоте врачей, но эта сумасшедшая мысль самую малость отравляла его размышления. И так странно было осознавать, что тот испуг и душевные метания связаны именно с До Кёнсу. И ни с кем больше. Чонину казалось, словно что-то или кто-то ненавязчиво подталкивал его к первокурснику, не позволяя сомневаться в ощущениях. Как будто Чонин мог позволить себе сомневаться. Он удивлялся своей уверенности, непонятно откуда взявшейся, однако сердце теперь время от времени тревожно екало, оставаясь в основном совершенно спокойным, а уродское запястье, практически вырвавшее кисть из сустава, угомонилось. Легонечко пощипывало кожу, но не жгло огнем. Будто подсказывало, даже утверждало, что Чонин находился на своем месте. Чонин пытался возразить и представить, что его место в Косоне рядом с Минкён, но тут же чувствовал — не то. В чем заключалась проблема, в Косоне или в Минкён, Чонин разбираться не спешил. Тем не менее понимал — прямо сейчас, с каждой проведенной в этом больничном коридоре минутой его жизнь неотвратимо менялась. Разворачивалась на сто восемьдесят градусов и стремглав убегала в какое-то мутноватое неизвестное, уворачиваясь от чониновых пальцев, пытающихся ухватиться и вынудить оставить все по-старому. Так, как он привык. Так, когда на сердце легко, в душе царили тишь да гладь и он мог с полной уверенностью сказать, что любит Минкён. Просто потому, что больше любить было некого, незачем и Минкён являлась идеальным вариантом для нормальных отношений. Серьезно, даже сейчас половина из ее непрекращающихся сообщений содержала в себе вопросы о нем, о Чонине. Где он, покушал ли, хорошо ли себя чувствует, что делает и чем собирается заняться дальше. Минкён так сильно любила его, беспокоилась о нем, и Чонину было ужасно стыдно перед ней за то, что он не мог отплатить тем же. Даже обыкновенный смайлик-сердечко, который прежде было достаточно легко использовать и вставлять в переписку, сегодня отправить не получалось. Палец сводило судорогой, а Чонина тошнило от самого себя. Ведь не бывает же так, чтобы чувства исчезли полностью, за пару несчастных часов? Это ненормально, особенно для такого здорового и рассудительного лба, как он. Чонин упрямо разблокировал экран, открыл их с Минкён переписку и хотел было написать что-то милое и ласковое, или отправить то чертово сердечко, но настоящее сердце глухо стукнуло в груди, а в ухо кто-то шепнул отчетливой сехуновой интонацией «прекрати лгать самому себе». Сехун здравомыслящий и серьезный, он бы точно разложил бы эту ситуацию по полочкам и сказал бы, где конкретно Чонин заблуждался, но его телефон находился вне сети — вероятно, он сейчас рядом с Ханем и не хотел, чтобы кто-то им мешал. А уж тем более, если этот кто-то — взрослый запутавшийся придурок, не умеющий прийти к консенсусу с разумом и чувствами. Минкён прислала ему милое фото своей собаки в Косоне и Чонин ответил на это поднятым вверх пальцем, а потом резко захотел размозжить голову об стену. Почему писать гребаные сообщения стало так тяжело? И что он станет делать, когда Минкён вернется и придется встретиться с ней лицом к лицу? Что предпринять? Пускай он и был киноманом, но хорошей актерской игрой явно не блистал и не сумел бы спрятать от Минкён собственные душевные метания. Чанёль всегда утверждал, что по чонинову лицу все сразу становится ясно, потому-то он постоянно проигрывал им с Сехуном в карты или там, где требовалось обвести соперника вокруг пальца. Минкён и так начала что-то подозревать за эти две недели, когда Чонин то крепко задумывался и хмуро молчал, то, наоборот, лез с поцелуями и объятиями, словно пытался с чем-то внутри себя бороться. Пробовал кому-то невидимому доказать — у него все хорошо и он абсолютно счастлив. Прошло еще несколько минут, Бэкхён залпом допил свой кофе, доктор Кан звучно гаркнул что-то медсестрам из другого конца коридора, две сухонькие старушки, держась друг за друга, прохаживались по этажу, а Чонина внезапно догнала мысль о До Кёнсу. Очередная из многих, неясная и расплывчатая, но неожиданно сладко дернувшая под сердцем. Странно, что пока его разум и здравый смысл цеплялись за Минкён и мелочи, из каких прежде состояла его спокойная повседневность, нутро и уродское запястье раз за разом вынуждали прокручивать в голове совершенно немыслимые для него вещи. Предполагать то, о чем он никогда в жизни не помышлял. То, что он считал чуждым и уж точно его никак не касающимся. Он ненадолго вообразил себе реальность, в какой Кёнсу действительно был его предназначенным и где они чувствовали друг к другу нечто большое, сильное и нежное. Где Чонин не просто украдкой рассматривал на фотографиях манящую родинку на чужих губах, а мог преспокойно попробовать ее на вкус своими губами. Мог бы обладать До Кёнсу целиком и полностью, проводить с ним все ланчи, целоваться в перерывах между парами и бесконечно пересматривать их любимые фильмы уютными вечерами. Где Кёнсу был бы его, навсегда и безвозвратно. Где Чонин сумел бы впервые сказать «люблю» искренне и от всего сердца, а не натужно вспоминая причины и теоретически выводя из них якобы логическую влюбленность. Чонин испугался, потому как тело на эту воображаемую реальность отреагировало ярко и полно, стремительно пробежавшись колючими мурашками по загривку и раздувшись чем-то теплым и нежным в груди. А разум в ответ упрямо твердил, что за две недели невозможно превратиться в гея. За две недели нельзя почувствовать Связь в уродском запястье, когда доктора всех мастей хором заявляли, что предназначенного у Ким Чонина быть не может. Чонин просто-напросто заблуждался и скоро все придет в норму. Вот он увидит Кёнсу и наверняка не ощутит ничего, кроме облегчения и радости за друга. Друга, и никого больше. Минкён прислала ему очередное фото — на этот раз свое на фоне какого-то старого раскидистого дерева, а Чонин поморщился, отправляя такой же очередной ничего не значащий ответ. Он надеялся, что Минкён в Косоне уже нашли какое-нибудь занятие и она оставит в покое свой телефон и переписку с Чонином. Иначе он грозит взорваться накатившим раздражением. — Так что, ничего не хочешь рассказать, Чонин-хён? — насмешливо-вежливой интонацией обронил Бэкхён и Чонин был уверен, что «хёном» Бэкхён назвал его далеко не из-за уважения и искренних чувств. Они с Бёном еще в самом начале как-то не сошлись, несмотря на то, что Чонин к нему никаких негативных эмоций не испытывал. Бэкхён — хороший друг Кёнсу и то, что он сейчас сидит, скрючившись, на соседнем стуле, только делает ему честь. — О чем рассказать? — притворившись дурачком, переспросил Чонин, не рискуя кидать взгляд на Бэкхёна. Он и своим полыхающим ухом отлично чувствовал на себе испепеляющий бэкхёнов взор. Ничего хорошего тот предвещать не мог. — Например о том, что именно ты забыл около нашего общежития сегодня, — уточнил Бэкхён. — Или о том, почему ты поехал со мной в больницу и продолжаешь тут сидеть ради Кёнсу, который тебе никто. У тебя есть незавершенный список добрых дел? Или у второкурсников своя, особая программа помощи первым курсам? Не мог же ты заявиться сюда из-за Кёнсу, ведь так? Ты не его предназначенный, не друг и даже не хороший приятель, чтобы тратить тут свое время. Чонин скривился и сжал кулак на словах «который тебе никто» — все существо этому заявлению Бэкхёна резко воспротивилось, но сам Чонин соглашался, что, действительно, они друг другу никто. Единственный раз попытались выяснить все перед парами и для Чонина это закончилось двумя неделями мучительных, выворачивающих душу раздумий и нездоровыми наблюдениями за страничками Кёнсу в соцсетях. Собственные аккаунты Чонин предпочитал держать закрытыми и тайными ото всех, кроме самых близких. Но на второй неделе отсутствия Кёнсу он едва не сорвался и не добавился к нему в друзья на фейсбуке. Хотел написать противному первокурснику гневное сообщение и напомнить, что, вообще-то, Ким Чонин существует и было бы неплохо, если бы До Кёнсу наконец-то обратил на него внимание. Хотя бы капельку. Чонину казалось, что этой капельки в подобную суровую засуху будет предостаточно. И в это самое время Кёнсу устроился на подработку, писал смешные посты в твиттере, катался на мотоциклах с китайцами и умудрился попасть в долбанную аварию. Чонин считал несправедливым то, что он максимально далек от жизни Кёнсу. И если бы Чонин сегодня не пришел сам к его общежитию с намерением устроить кино-марафон, Кёнсу так и продолжал бы избегать его в стелс-режиме. — Мы договорились посмотреть вместе «Братство Кольца», — нашелся с ответом Чонин, опасливо косясь взглядом на Бэкхёна; обалдевшее лицо того красноречивей всяких слов. — После его работы. Ну и, как видишь, не получилось. — Вы собирались смотреть фильм вместе? — сомневающимся тоном протянул Бэкхён, будто скорее поверит в то, что Ким Чонин просто глупо заблудился в трех домах, нежели целенаправленно шел к Кёнсу. — И Кёнсу с этим согласился и позволил тебе прийти? — А что тут такого-то? — Слушай, ты действительно такой дурак или зачем-то притворяешься, Чонин-хён? — выплюнул свое «хён» Бэкхён так презрительно, что Чонин невольно вздрогнул — негодование первокурсника можно запросто пощупать пальцами. — Ты — его предназначенный. А у тебя какая-то херня со Связью или что там еще. Ты сказал, что абсолютно ничего к нему не чувствуешь. Наверное, это самая ужасная вещь в мире — слышать от своего предназначенного, что ты для него никто и зовут тебя никак. — Погоди, но он сказал, что ошибся, — произнес Чонин, продолжая хвататься за тоненькую соломинку, способную вытащить его обратно в привычную жизнь. — Что обознался и я с ним никак не связан. Бэкхён откровенно уставился на него, глазами будто говоря «ты это серьезно», потом потер пальцами лоб и тяжело, театрально вздохнул. — Естественно, он так сказал. Ты бы видел свое лицо тогда! Тебя же всего перекосило от страха, что твой предназначенный — мужик! Кошмар, правда? Что скажут мама с папой? А как отнесутся в университете? Что соседи подумают? — оскалился Бэкхён. — А Кёнсу, скорее, сам себя живьем скушает, но не пискнет. Он ни за что не станет навязываться и что-то там кому-то доказывать. Кёнсу понял, что своим существованием в непосредственной близости делает тебе неприятно, потому решил удалиться восвояси. Кёнсу очень упрямый и сильный. Я бы так не смог, наверное. — Но почему он уверен, что именно я с ним связан? — продолжал допытываться Чонин. — Кёнсу давно, еще с детства на всем этом помешан. Он не псих, совсем нет, но всегда хотел отыскать предназначенного. У него родители тоже нашли друг друга и живут душа в душу. Для Кёнсу это что-то вроде детской мечты было, — растолковал ему Бэкхён. — Так что он за прошедшее время тысячи книжек прочитал, все-все об этом знает. К тому же… у него есть доказательства. — Какие? — А ты подумай хорошенько, Чонин-хён. Может, и дойдет что-то. Чонин сверлил глазами щеку Бэкхёна, который демонстративно от него отвернулся и сложил руки на груди, выражая этим очевидное презрение к чониновой недалекости размышлений. Какие могут быть у Кёнсу доказательства? Что-то такое, что напрямую скажет, что Чонин — его… Он опустил взгляд на уродское запястье, бездумно рассматривал тонкую бордовую нитку, а в следующую секунду его прошило резкой догадкой, пронзившей живот ледяными иголками. — У него что, есть имена на коже?! — Неужели! Не прошло и года, как ты догадался, — бэкхёнов тон сочился концентрированным, чистым сарказмом. - Аллилуя, смертные! Возрадуемся же просветлению Чонин-хёна! — Почему он об этом не сказал?! — вспыхнул Чонин, ощущая, как легкие больно сдавило и скукожило внутри. Чонин же сам всегда полагал, что получить такие клейма — очень обидно и разочаровывающе. И тут вдруг он стал причиной чьих-то имен? Он, мнивший себя бесхозным? — Кёнсу просто испугался. Как и ты, Чонин-хён. Он увидел твое лицо, услышал то, что ты говорил и понял — безнадежно, — тихо произнес Бэкхён, глядя в стену. — Ему хватает духу прятаться и перебарывать себя, но не достает, когда дело касается того, кого он… Короче, Кёнсу не заслуживает, чтобы с его чувствами игрались, ясно? А уж тем более, чтобы это делал ты. Если ты пришел к нему просто так, от скуки или ради насмешки, или еще чего — сразу проваливай. Не знаю, какие цели ты преследуешь сейчас, сидя в больнице около его палаты, но имей в виду — я занимался хапкидо. — Я не собираюсь смеяться над ним. — Поглядим, — недоверчиво подытожил Бэкхён и опять уткнулся в телефон, оставляя взволнованного Чонина вариться в судорожных раздумьях. Если это действительно так и на коже Кёнсу написаны имена всех тех, с кем он спал или крутил ничего не значащие романы… Чонин не хотел даже представлять, что мог испытать Кёнсу за все это время. Кёнсу, который мечтал найти предназначение и искренне верил в то, что Связь приведет его однажды к тому самому человеку. Чонину неожиданно стало так противно от самого себя. Что он бегал непонятно за кем, бесконечно флиртовал, увлекшись симпатичным личиком, без зазрения совести мог расстаться через две недели и тут же начать подыскивать себе новую кратковременную страсть. Стыдно за то, что он не попробовал выяснить насчет собственного запястья еще раз, спустя несколько лет после установленной патологии. Чанёль был прав — есть чистая кожа без меток, а есть с метками и без разницы, какого они вида. Предназначение все равно будет. Как можно было так слепо верить диагнозу, поставленному от отсутствия других вариантов? Если слова Бэкхёна — правда, тогда Чонин обязательно извинится за всю ту боль, что неосознанно Кёнсу причинил. Попросит прощения, если решится выдержать прямой взгляд Кёнсу после всего того, что сегодня узнал. Чонин так сильно разнервничался, что вскочил купить очередной стакан горячего шоколада и едва не наступил вставшему Бэкхёну на ногу. Тот подозрительно на него покосился, фыркнул и бросил через плечо: — Пойду поищу туалет. Чонин кивнул, дождался, когда Бэкхён скроется за коридорным поворотом и тяжело сглотнул, чувствуя, как дребезжат колени от неожиданно прострелившей мозг идеи. Она совершенно дурацкая, идиотская и вообще не к месту, но Чонин точно умрет от неизвестности прежде, чем Кёнсу проснется после снотворного. Он не знал, где обычно проявлялись имена, но надеялся увидеть хотя бы одно, чтобы окончательно убедиться. Чонин аккуратно схватился пальцами за дверную ручку, прокрутил вниз, осторожно приоткрыл дверь и воровато огляделся по сторонам. Стойка регистрации чересчур далеко и дежурная медсестра его не заметит, коридор относительно пустой, а Бэкхёну потребуется время, чтобы вернуться обратно. Если попадется, он всегда сможет оправдаться тем, что ему показалось, что Кёнсу заговорил. Чонин быстро заскочил внутрь, прикрыл за собой дверь и огляделся. В палате горел небольшой светильник, прикрученный к стене, мягко рассеивающий вечерние сумерки, сгущающиеся за окном и проникшие внутрь сквозь узкие зарешеченные окна. В палате восемь кроватей, но заняты лишь две, и обе в дальнем конце. Пикала и жужжала техника, подмигивая красно-зелеными лампочками, гудел обогреватель и журчала вода в трубе. Чонин видел безмятежное лицо Ву Ифаня — у него обмотан живот, пальцы на руке и правая нога по щиколотку плотно зафиксирована бинтами. Напротив лежал Кёнсу, и у Чонина сердце сжалось от жалости, видя, что у того на щеке глубокая царапина и еще несколько мелких на скуле, а также сбиты костяшки на руках; его ребра тоже затянуты бинтами, как и лоб. Кёнсу выглядел слишком маленьким и худым, даже на узкой кровати — казалось, что рядом с ним может уместиться еще парочка таких же Кёнсу. Он укрыт одеялом, но короткие рукава больничной рубашки не скрывали худых бледных предплечий. Чонин, задержав дыхание, подошел ближе и, беспокойно поглядывая на спящего Кёнсу, всмотрелся в размашистые буквы имен, выведенных неаккуратным, грубоватым почерком по нежной коже. Его, Чонина, почерком. Имени всего три. Джихён, Наён, Ыну. Чонин вообще их не помнил, но это не помешало ему нервно дернуться и остановить свою руку за мгновенье до того, как она дотронется до предплечья. До этих дурацких имен, которым там совсем не место. Их хотелось чем-то затереть, закрасить, убрать, ведь Кёнсу ни одного из них не заслужил. А уж тем более не заслужил такого придурочного предназначенного, как Ким Чонин. Делая шаг назад, Чонин напоследок мазнул взглядом по чужим дрожащим ресницам, по бледным губам с той самой родинкой, по острым ключицам в вороте рубашки и по чернеющим на коже клеймам. Так стыдно и так мерзко на душе ему не было никогда. Уродское запястье выкручивало и бордовая ниточка зудела, однако Чонин, сцепив зубы, терпел. Кёнсу из-за него вынес гораздо больше. Чонин успел выйти из палаты и принять менее подозрительный вид за секунду до возвращения Бэкхёна. Сердце стучало неровно под ребрами, в горле сглотнуть комок не получалось, но Чонин упрямо держался, вцепившись пальцами в подлокотники и состроив на лице задумчивый вид. Мысли проносились в голове быстро и стремительно, и ни за одну ухватиться не выходило. Страшно. И противно от самого себя. Чонин бы сейчас с удовольствием забился бы в самый темный угол и методично начал бы вскрывать себе мозг, если бы так сильно не хотел дождаться момента, когда Кёнсу проснется. В больнице наконец-то появился Чанёль. Он мрачный и хмурый, крепко обнял Бэкхёна, кивнул Чонину и протянул им по здоровенному сэндвичу, купленному по дороге. Чонину кусок в горло не лез, но он заставил себя проглотить половину, не ощутив при этом вкуса. Будто пачку ваты сжевал. Чанёль у него ничего не спрашивал, только поинтересовался состоянием Кёнсу и Ифаня, уселся между ним и Бэкхёном и начал о чем-то говорить, разбавляя обстановку. Бэкхён ему отвечал, Чонин молчал и даже не пытался вникнуть в суть рассказываемого. Минкён снова написала ему сообщение, а Чонин не мог перестать думать — интересно, в каком месте у Кёнсу «Минкён» выведена? На лице, руках и шее больше ничего, значит, все спрятано под одеждой — на животе, на бедрах… Чонин искренне полагал, что женским именам на бедрах Кёнсу делать нечего. Еще спустя пару часов, когда на улице совсем стемнело, когда около Чонина появилась высокая и устрашающего вида женщина, представившаяся сестрой Ифаня, а Бэкхён успел задремать на чанёлевом плече, доктор Кан сообщил, что Кёнсу и Ифань проснулись. Раз уж они все так долго прождали, то могут их проведать, но только быстро. Ифанева сестра тут же пошла вперед с таким видом, будто намеревалась Ифаня прямо там, в кровати, прибить насмерть. Или, может, разреветься. Чанёль и Бэкхён вскочили со стульев и собирались было отправиться следом за ней, но оглянулись на застывшего истуканом Чонина. — Ты идешь, Чонин-хён? — Я… Не думаю, что я там нужен сейчас, — сипло сказал Чонин. — Я буду не к месту. — Ты так долго прождал, Чонин, не дури. Пойдем, — возразил Чанёль. — Не могу. Я потом. Сам, — отрезал Чонин и подскочил с кресла. — Кёнсу меня не ждет сейчас. — Я сомневаюсь, — хмыкнул Бэкхён, но не стал спорить. — Мне сказать ему, что ты был здесь? — Как посчитаешь нужным, — выдавил из себя Чонин. Бэкхён кивнул и потащил Чанёля за собой в палату. Дверь за ними закрылась, а Чонин круто развернулся и быстро зашагал по коридору, вообще не разбирая дороги. В груди жглось и горело, а обыкновенный вдох, как выяснилось недавно, задача удивительно сложная. Чонин сбежал вниз по ступенькам, пересек парковочные места и замедлил шаг только в тот момент, когда оказался за больничными воротами. Кёнсу проснулся и с ним все в порядке — Чонину этого вполне достаточно. А вот Кёнсу наблюдать лицо Чонина после случившегося наверняка не хочет. Сомнительное удовольствие. Сам себя Чонин увидеть точно не захотел бы. Карман завибрировал от сообщения, пришедшего на телефон. Сехун появился в сети и Чонин облегченно выдохнул. Ему так сильно нужно трезвое и строгое сехуново мнение обо всем этом, что он тут же набирал его номер и нетерпеливо слушал гудки. — Сехун! Кажется, я все-таки действительно проебался. Совсем. Тишина на том конце провода вынудила насторожиться. — Сехун?.. — Он умер.