Здесь, в моем сердце

Кёнсу брел по абсолютно пустому университетскому кампусу, с любопытством вертя головой во все стороны и изумляясь тому, что вокруг нет ни души. Цвета ярко били по глазам: сочность стриженной зеленой травы на лужайках, небесно-голубая вода в крохотном фонтане близ центрального входа, слепящая белизна фасада главного корпуса. Кёнсу щурился и тер пальцами слезящиеся уголки глаз, растерянно блуждал взглядом по пустынному окружению, пока не увидел знакомую лохматую макушку. Сердце с разбегу стукнулось о ребра, а Кёнсу быстро зашагал к той самой макушке, даже не пытаясь согнать с лица счастливую улыбку. Сочная трава хрустела под ногами, когда нетерпеливый Кёнсу чуть ли не вприпрыжку пересекал лужайку, сокращая расстояние до нужной ему лавочки. А затем замер, затаив дыхание. Ким Чонин был, как всегда, невыносимо красив. Ослепительней всего вокруг. Его веки сомкнуты, в ушах торчали белые вкладыши наушников, а лицо удивительно спокойное и умиротворенное. Кёнсу вполне мог бы любоваться им целую вечность, если не две, однако неожиданно Чонин открыл глаза, встретился взглядом с Кёнсу и, не моргая, начал рассматривать его. Глядел серьезно, пронзительно, будто намеревался под самую кожу взглядом пробраться и изучить перепуганного До Кёнсу изнутри. Кёнсу, пускай стеснялся и дрожал, глаз не отводил, жадно упиваясь чужим вниманием. Пожалуй, это первый раз, когда Чонин позволил себе так долго его разглядывать. Чонин вытащил из ушей наушники, отложил в сторону, встал и сделал шаг к замершему Кёнсу. Затем шагнул еще раз, пока не приблизился вплотную, заставляя задрать голову и смотреть на себя снизу вверх. Его губы тронула легкая улыбка, вынуждающая сердце Кёнсу сплясать сумасшедший танец и застрять где-то на полпути к тому, чтобы выскочить из горла. Чонин поднял руку, невесомо коснулся чужой щеки, обвел кончиками пальцев линию скулы и вновь улыбнулся. Широко и счастливо. Будто все это время посреди вымершего, пустого кампуса ждал этого самого момента. — Кёнсу, — шепнул Чонин едва слышно. Кёнсу проснулся. Вместо университетского кампуса и нежного Чонина он увидел перед собой сероватый потолок, на котором хаотично скакала чья-то продолговатая тень. Голова казалась чужой и неподъемной, а еще в ней что-то шумело и неприятно шуршало, а потому безумно хотелось забраться внутрь пальцами и встряхнуть там все, согнав лишнее. Во рту сухо и терпко от какого-то лекарства, на языке было горько и кисло одновременно, а глаза слезились, но Кёнсу упрямо держал их широко распахнутыми. Он перевел взгляд с потолка чуть ниже, скользнул по обыкновенным зеленым обоям и наткнулся на склонившегося над кроватью напротив мужчину в белом халате. Тот что-то негромко бормотал, лежавший на кровати человек хрипло отвечал ему, на что мужчина только сосредоточенно кивал. Кёнсу не мог увидеть, кто лежал напротив, потому что неожиданно задача опустить подбородок ниже стала невыполнимой, а в затылке тупо пульсировала противная боль. Зато мужчина в халате заметил его движения, подскочил к нему, склонился над головой и вгляделся в датчики. От него пахло больничными лекарствами, сладковатым одеколоном и, неожиданно, солеными огурцами. — Ну, как ты себя чувствуешь, Кёнсу? — Могло быть и лучше, — ответил Кёнсу, прислушиваясь к собственным ощущениям. Доктор на его замечание только хмыкнул. — Действительно. Могло бы быть вообще замечательно, не вздумай ты со своим другом съехать в кювет, — проворчал мужчина, обеспокоенно рассматривая лицо Кёнсу. — Меня зовут доктор Кан. — Я попал в аварию? — Так точно. Вы чертовски везучие ребятки, Кёнсу, отделались практически испугом, но все могло бы быть намного серьезней. Твой друг, что лежит напротив, поклялся, что больше никогда в жизни на мотоцикл не сядет, — фыркнул доктор. — Брешет, конечно, но я бы на твоем месте с ним бы больше не катался ни на чем серьезней самоката или санок. Кёнсу хотелось рассмеяться, но голове опять вздумалось заболеть в затылке, отчего он лишь вымученно улыбнулся. Мысли пока что укладываться ровными слоями не спешили, беспорядочно зудя в пульсирующем мозгу, однако Кёнсу не торопился включать здравомыслие и раздумывать о чем-то сложном. Ему было вполне достаточно того, что сообщил доктор Кан — он попал в аварию вместе с Ифанем и с ними все в порядке. Испугаться или взволноваться Кёнсу еще успеет, когда туман в голове развеется, а непослушное тело придет в норму. — Наверное, я приму к сведению ваш совет, доктор Кан. — Угу. Голова кружится? Тошнит? В ушах шумит? — Всего понемногу. — Понятно, — доктор Кан пальцем что-то тыкал на датчиках, затем быстро застрочил на планшете, пока Кёнсу пробовал разглядеть Ифаня на кровати напротив, но смог зацепиться только за обмотанную бинтами ступню. — Там под палатой ваши друзья уже несколько часов кукуют, ждут новостей. Если чувствуешь себя нормально, я могу разрешить вам повидаться. Недолго, правда, — проговорил доктор. — Лучше уж пускай посмотрят на вас и уходят по домам. Они наш кофейный автомат досуха выцедили. — Если можно, мне хотелось бы их увидеть, господин Кан, — ответил Кёнсу и слабо улыбнулся, ощущая, как сердце зашлось радостным стуком. Мужчина кивнул и вышел из палаты, чтобы через пару минут дверь распахнулась и внутрь влетела угрожающего вида женщина, мельком кинувшая взгляд на Кёнсу, а потом склонившаяся над кроватью Ифаня. Она что-то недовольно шипела по-китайски, отчего Кёнсу сделал вывод, что Ифаня после выздоровления ждет головомойка. Вслед за женщиной в проем протиснулся Бэкхён, а за ним долговязый Чанёль, и Кёнсу радостно заулыбался, всматриваясь в знакомые лица. Он так счастлив их видеть. И так благодарен, что они не оставили его одного. — Кёнсу, — начал Бэкхён, и по его нервно дрожащим губам заметно, как сильно он переживал. — Кёнсу? Кто такой Кёнсу? Так зовут вашего друга? — переспросил Кёнсу, якобы непонимающе хлопая ресницам,и и едва сдержался от хихиканья, глядя на шокированные лица напротив. — Доктор не сказал нам, что у тебя… — Да я шучу, Бэкхённи. Со мной все нормально. Хотя с амнезией было бы интересней, да? Каждый день новости, — хмыкнул Кёнсу и ойкнул, потому что Бэкхёну вздумалось ущипнуть его за запястье. — Вот придурок! Это не смешно! — возмутился Бэкхён, всплеснув руками, пока Чанёль подтащил к кровати Кёнсу два стула и мимоходом поинтересовался делами Ифаня. Ифань глухо что-то булькнул в ответ и опять перешел на китайский — сердитая сестра еще не закончила вправлять ему мозг. — Да ладно, немного смешно, — мирным тоном сказал Чанёль. — Эта шуточка сюда так и просилась. — Шутники хреновы, — буркнул Бэкхён, поправляя Кёнсу одеяло и удерживая его ладонь в своих пальцах. — Я позвонил твоим родителям, мама должна приехать завтра утром. Я ей пообещал отчитаться тут же, как только ты проснешься. Чондэ и Минсок поехали домой, но они уже в курсе, сказали, что завтра прикатят обратно и завалят всю больницу гостинцами. — Хорошо. Спасибо, Бэк, — улыбнулся Кёнсу, а лучший друг только отмахнулся от благодарностей. Кёнсу заметил, как выразительно смотрел на Бэкхёна Чанёль, как тот хмурился и словно беззвучно уточнял у второкурсника что-то, о чем он говорить не собирался. Пак кивнул, будто бы призывая Бэкхёна быть смелее, а тот в ответ обреченно вздохнул. — Ким Чонин тоже был здесь. Кёнсу вздрогнул всем телом от неожиданности, от произнесенного имени, привычно прокатившегося мурашками по коже и засевшего колющей болью внутри. Кёнсу припомнил, как встретил его утром перед работой, а тот пообещал прийти в шесть и посмотреть с ним фильм. Кёнсу отлично помнил прошедший в тумане и глуповатых мечтаниях рабочий день. А еще Кёнсу точно знал — прежде, чем потерять сознание, он отчетливо видел перед глазами невозможно красивое лицо Чонина. С ним нырять во тьму было не так уж и страшно. — Я встретился с Чонином около нашего общежития после того, как узнал от коменданта об аварии, — продолжил говорить Бэкхён. — Он поехал вместе со мной и сидел здесь все это время. — Он… — в горле запершило, и Кёнсу кашлянул, пытаясь скрыть дрожание голоса. — Он и сейчас… — Нет, — отрезал лучший друг. — Ушел несколько минут назад. Сказал, что ты не захочешь его видеть. И что он придет позже, сам. А еще предоставил мне возможность самому решить, говорить тебе об этом или нет. — Бэкхён Чонина не особо любит, — начал Чанёль. — Но я знаю его больше года и могу с уверенностью заявить — он пришел сегодня не просто так. Он был искренним. Ему хотелось быть здесь. И он действительно беспокоился о тебе, Кёнсу. Он не понимает, что чувствует и можно ли чувствовать конкретно к тебе что-нибудь. — А Кёнсу-то что делать, пока многоуважаемый господин Ким будет ковыряться в себе? — сварливо переспросил Бэкхён. — Чуточку подождать. В последнее время Чонин стал все чаще спрашивать о тебе, Кёнсу. И нервничать из-за того, что ты перестал мелькать рядом с ним, — пояснил Чанёль с мягкой улыбкой. — Его метка работает не так, как нужно, но его сердце так или иначе подсказывает, куда идти и с кого глаз не спускать. — Кажется, кое-кто смотрит слишком много мелодрам, — усмехнулся Бэкхён и попытался увернуться от чанёлевых пальцев, вознамерившихся ущипнуть его за бок. — Не хочу, чтобы он смотрел на меня из жалости. Или принуждал чувствовать что-либо ко мне. Мне такое не нужно, — произнес Кёнсу, удерживая интонацию ровной и спокойной, несмотря на прыгнувшее в трахею сердце. — Ты ошибаешься, Кёнсу, — возразил Чанёль. — Ты его зацепил еще с самой первой встречи в субботу. Ты же в курсе, что у вас удивительно похожие вкусы? Он планировал познакомиться с тобой ближе, он сам мне так сказал! А потом случилось признание, предназначение и все такое. Чонину приходится бороться с самим собой. — А я сказал ему про имена на твоей коже, — грозно добавил Бэкхён. — Пускай попробует побороться теперь. — Бэкхён! — вымученно застонал Кёнсу, желая тут же схорониться под кроватью от стыда и смущения. Кажется, пока он спал, произошло слишком много всего. Больше, чем за все то время, когда он пытался обратить на себя чониново внимание. — Что Бэкхён? Ну вот что Бэкхён? — раздраженно отбился лучший друг. — Меня это задолбало! Пускай хоть вину чувствует, раз ни к чему более не способен со своей дурацкой меткой! — Предназначенные ничего никому не должны, Бэк, — тихонько проговорил Кёнсу. — Они просто связаны друг с другом, а влюбляться совсем не обязательно. — Мне плевать на всех остальных, понятно? — взорвался Бэкхён, хлопнув рукой по кушетке. — Пусть все предназначенные на всей Земле любят кого хотят, без разницы! Конкретно ты должен был получить нормальное предназначение, которое полюбило бы тебя за то, какой ты! Именно ты, Кёнсу! Ты ведь чудесный! Ты добрый, нежный, ты смешной и с тобой ужасно интересно! Ты — мой единственный лучший друг и я хочу для тебя самого лучшего, ясно? Я считал всю эту хрень с предназначенностью тупой только потому, что у меня самого этого не было. У моей мамы предназначенный умер и она родила меня просто так, для себя, чтобы не тосковать от одиночества и безысходности. Она радовалась, когда поняла, что у меня нет метки. И всегда повторяла — хорошо, что я могу быть свободным и избегу ее судьбы. Ее же так и не отпустило, Кёнсу. Притупилось, затерлось с годами, но не отпустило. Я не хочу, чтобы это произошло и с тобой. Ты достоин счастья, ты этого так сильно хотел! А тебе в родственные души пихают парня с дефектом, который ни хрена не чувствует! Это несправедливо! Чанёль обнял пыхтящего негодованием Бэкхёна за плечи и притянул к себе, пока Кёнсу успокаивающе сжимал его пальцы. Он и не догадывался, что Бэкхён так близко к сердцу принимал предназначение Кёнсу. Он не знал историю госпожи Бён, и теперь ее строгий, сдержанный вид и немногословность в свете открывшейся правды казалось удивительной силы выдержкой и самообладанием. Госпоже Бён пришлось перенести смерть предназначенного — это кошмарней всего, что может только случиться. Быть может, Кёнсу противно и горько до слез из-за имен на собственной коже, но стоит представить, что Ким Чонина нет совсем нигде, и становилось страшно до сбившегося дыхания и почти остановившегося сердца. Пока Чонин жив и здоров, Кёнсу попробует что-нибудь придумать. Даже если о любви речи быть не может, он сумеет стать Чонину другом. Или хоть кем-нибудь, присутствовать в его жизни. Кёнсу уже не хотел тратить дни просто так, пока его предназначенный ходит буквально в десяти шагах от него. Кёнсу не в силах заставить Чонина полюбить парня. Но на дружескую любовь рассчитывать же можно, так? Сердце дернулось, будто говоря, что Кёнсу заблуждается, а Джихён колола предплечье, однако Кёнсу пока что плевать. Грустная история госпожи Бён прокралась в его мысли и засела ноющей болью где-то в грудине. — Так ты действительно влюблен в Чонина, Кёнсу? — поинтересовался Чанёль, продолжая обнимать Бэкхёна и поглаживать ладонью по плечу. — Не только потому, что он — твое предназначение? — Да, влюблен, — сглатывая вязкую слюну, честно ответил Кёнсу и ощутил, как ему становится легче после признания. Словно камень с души упал. Он еще никому прямо не говорил об этом. Даже Бэкхёну. — Все так удивительно просто и сложно одновременно, — глубокомысленно подметил Чанёль, на что Бэкхён только фыркнул, а Кёнсу приподнял уголки губ в улыбке. В чанёлевом кармане зазвонил телефон, уведомляя о новом сообщении, тот вчитался в экран и мгновенно поменялся в лице. Расслабленность и мягкость исчезли, уступая место грусти и мрачности. Будто случилось что-то, к чему Чанёль готовился, но все равно не ожидал так скоро. Он отпечатал сообщение в ответ и поднялся со стула, всполошив Бэкхёна. — Что-то произошло? — встревоженно спросил Кёнсу. — Да. Мне нужно идти. Прости, Кёнсу. Я загляну к тебе в понедельник. Бэкхён непонимающе смотрел на него и явно намеревался что-то спросить, но Чанёль быстро поцеловал его в губы и прижал к себе, обнимая крепко и отчаянно. — Я все тебе расскажу чуть позже. Как доберешься домой — напиши мне, - шепнул Чанёль. — Хорошо, но… Сердце Кёнсу стучало тревожно и испуганно.

* * *

Чонин сперва собирался помчаться в больницу, где последние несколько месяцев лежал Хань, но отчего-то послушался интуицию, полагавшую, что Сехун поехал домой. Он поймал такси, назвал адрес и нервно крутил в пальцах телефон, глупо уставившись на окошко чата с Ханем в вотсапе. Они ведь только позавчера переписывались и обсуждали грядущий матч Манчестер Юнайтед, а уже сегодня… все? Ханя нет? В голове эта мысль укладываться не желала и тормошила без того возбужденный, взбаламученный разум. Верить в произошедшее Чонин категорически отказывался. Ханева болячка периодически напоминала о себе чересчур активно, приступами, оттого Хань ложился в больницу под строгое наблюдение врачей, но после этого она практически всегда отступала и Хань выглядел и чувствовал себя почти здоровым человеком. Он возвращался в свою квартиру и они с Сехуном в это время не расставались надолго — каждый такой момент был ценным и нужно насладиться ими сполна. Хань со смехом называл эти самые дни, недели и — если везло — месяцы медовыми и пытался отплатить Сехуну целиком за всю его любовь и заботу. Сехун помогал Ханю всем, чем только мог, превратился практически в сиделку, тем самым окончательно покорил ханевых родителей, которые сперва в штыки приняли то, что предназначенный их сына — мужчина. Сехун делом доказал, что искренне любит и ни за что от Ханя не отступится. Их любовь была такой замечательной и вдохновляющей. А теперь Чонин бездумно глядел на мелькающие в окне машины серые высотки зданий и не мог поверить, что этой любви пришел конец. И он ужасно боялся увидеть Сехуна, пускай и мчал к нему на всех парах, чтобы побыть рядом и поддержать. Боялся того, что Сехун может сказать или сделать. Чонин вылетел из такси, на ходу расплачиваясь с водителем, в два счет перепрыгнул тускло освещенные ступеньки многоэтажки и ворвался в подъезд. Сехун жил на первом этаже, его дверь чернела в самом конце коридора и Чонин широким шагом приближался к ней, ощущая, как сердце с каждой секундой колотилось под ребрами все сильней и суматошней. Он вытер вспотевшие руки о штаны, ткнул в кнопку звонка и судорожно думал над тем, что Сехуну сказать. Их разговор по телефону оборвался после фразы «он умер», но Чонину большего и не требовалось, чтобы сообразить, о ком идет речь. Он отчетливо слышал копошение по ту сторону двери, уловил звук открывающегося замка и в распахнутом проеме увидел сгорбленную фигуру Сехуна. Он не успел раздеться — рукава черной рубашки закатаны до локтей, в прихожей беспорядок, а пальто кое-как висит на крючке. Сехун поднял на Чонина воспаленные глаза, целое безмолвное мгновенье смотрел абсолютно мертвым, потухшим взглядом и отступил в сторону, тем самым приглашая Чонина в квартиру. Чонин решительно вошел внутрь, прикрыл дверь и, едва успев расстегнуть куртку, сгреб Сехуна в охапку, с силой прижав к себе. От Сехуна пахло больницей и алкоголем. У Сехуна дрожали руки, которыми он вцепился в спину Чонина. У Сехуна из горла вырвался совершенно нечеловеческий, страшный вой и он бессильно уткнулся лицом в чониново плечо, горько рыдая и больно сдавливая чониновы бока. Скреб по ним ногтями, всхлипывал и задыхался от слез, пока Чонин крепко удерживал его в своих объятиях и прижимался щекой к взъерошенной макушке. Кончик носа щипало и перед глазами стояла мутноватая пелена, но Чонин сердито промаргивался и задирал подбородок, точно зная, что Сехуну нужно его дружеское плечо и поддержка, а уж никак не слезы. Спустя несколько минут, в течение которых Чонин баюкал всхлипывающего друга, шептал что-то неразборчивое и пытался держать свои чувства под контролем, Сехун немного успокоился. Отступил на шаг, протер кулаками глаза и ушел на кухню. Чонин, свободно ориентируясь в сехуновой квартире, снял куртку, разулся, вымыл руки и тоже завернул из ванной на кухню. Сехун поставил на стол бутылку виски, еще три блестели пузатыми боками в пакете на полу. Достал стаканы, сухой сыр и мясо из холодильника, открыл бутылку, плеснул в каждый стакан до краев и выпил залпом. Не закусывая, сделал так снова. Чонин последовал его примеру, успев написать сообщение Чанёлю. — Хочется сдохнуть, — сипло проговорил Сехун после третьего стакана, упершись локтями в столешницу. — Но нельзя же. Хань сказал, что возненавидит меня, если я вздумаю что-то сделать с собой. Хань… — он запнулся, давясь всхлипом, и опять глотнул горячий виски, с силой зажмурившись. — Не могу поверить, — выдохнул Чонин тихонько и сунул дрожащие пальцы в волосы. Осознание догнало опять и со всей силы ударило по солнечному сплетению, в носу вновь защипало и влага сама по себе собралась в уголках глаз. Чонин успел полюбить Ханя как еще одного друга. Как любовь всей жизни Сехуна. Как человека, который не заслужил умереть так рано из-за какой-то непонятной херни. — Я тоже, — слабо ответил Сехун. — Хотя Хань будто готовил меня к этому в последние дни. Предчувствовал, что ли. Все твердил, чтобы я не чудил, был благоразумен и помнил о своих родителях. Блять! Гребаное запястье болит и выкручивает! Спасибо, и без тебя знаю, что его нет! Сука! — он хлопнул кулаком по столу и снова выпил, вытер рукой рот и, поддавшись уговорам Чонина, заел алкоголь сыром. — Кто-то в больнице остался? — Его мать. Меня выгнали, приказали отоспаться, а потом поехать к родителям. Как тут вообще спать можно? Такое чувство, будто из груди все к хуям вырвали. В дверь судорожно постучали, Чонин пошел открывать и увидел на пороге взъерошенного Чанёля с пакетами в руках. В одном звенели бутылки, во втором — три горячих пиццы, Чанёль поспешно сгрузил купленное Чонину и направился на кухню. Они с Сехуном крепко обнялись, Чанёль зашептал ему что-то на ухо, пока Чонин резал пиццу и доставал чистый стакан для Чанёля. Они особо не говорили. Пили, упрямо уговаривали побелевшего от горя Сехуна съесть хоть что-нибудь, опять выпивали и в итоге не сразу заметили, когда Сехун начал дремать прямо за столом, уложив голову на руки. Его лицо совсем посеревшее и осунувшееся, резко постаревшее на несколько лет, и у Чонина сердце поджималось из-за этого. Они с Чанёлем перетащили Сехуна на кровать, стянули с него штаны и хорошенько укутали в одеяло. Затем прибрались на кухне, доели пиццу, периодически встречаясь растерянными взглядами. Ни одному до сих пор не верилось. — Хань только вчера писал мне, что Манчестер догонит Ливерпуль в турнирной таблице чемпионата, — горько улыбнулся Чанёль. — Десять тысяч вон ставил, что так оно и будет. И тут его уже нет. Как так? — Я боюсь за Сехуна, - признался Чонин. — Мы поможем ему справиться. — Думаешь, получится? Я читал, что смерть предназначенного до конца не отпускает. — Естественно, не отпустит. Тем не менее, справиться как-то можно же, — нахмурился Чанёль. — Мы придумаем что-нибудь. Чонину хотелось Чанёлю верить, но тот самый, страшный сехунов вопль все еще слышался в ушах. У Чанёля просигналил телефон, друг быстро прочитал сообщение и еле заметно улыбнулся. — Бэкхён беспокоится. Захмелевший чонинов мозг мгновенно отреагировал на это имя, ибо оно связано с другим, вызывавшим в душе непонятные чувства и переживания. — Как там Кёнсу? — осторожно спросил Чонин и с достоинством выдержал пристальный взгляд Чанёля. — В порядке. Классно пошутил на тему амнезии, — Чанёль запнулся, но потом продолжил смелее: — Он ждал тебя, Чонин. Бэкхён сказал ему, что ты сидел в больнице. — Блять, — выдал Чонин и не знал, радоваться ли тому, что Кёнсу на него не держит зла. Радоваться очень хотелось. А еще больше хотелось увидеть Кёнсу. Отчего-то после новости о смерти Ханя это желание увеличилось стократ и рвалось отовсюду. И колотилось в воспаленных, пьяных мыслях неистово. — Он тебе нравится? — спросил Чанёль и Чонин понял, что другу нужен серьезный ответ. — Как друг? — Как парень. — Не знаю. Честно, не знаю. Я уже ничего не понимаю. Но меня пиздец крутит, если его нет нигде. А сегодня, как узнал, что он разбился, чуть не сдох прямо там, у общаги. Что это значит, Чанёль? — Что тебе нужно вспомнить о своих яйцах и разобраться во всем. И поговорить с Кёнсу. Он этого заслуживает, — строго сморщил лоб Чанёль. — Хань бы тебе всыпал за то, что мнешься, как девочка. Он же терпеть не мог нытиков. — Это точно, ненавидел нытиков, — улыбнулся Чонин. Они с Чанёлем выпили еще по одному стакану и уложились вместе на разложенном диване, как это обычно бывало после продолжительных футбольных марафонов. И последнее, что Чонин впомнил прежде, чем заснуть — это счастливое ханево лицо и то, как сильно он хотел любить Сехуна все то время, отведенное им двоим.