Часть восемнадцатая, опечаленная
4 июля 2025 г., 20:20
Годы бегут по траве и по снегу,
Словно по вечному расписанию.
И только одно не подвластно их бегу:
Наши воспоминания.
И в детство, и в юность, и в зной, и в замять,
По первому знаку, из мрака темени,
Ко всем нашим датам домчит нас память,
Быстрей, чем любая машина времени.
Эдуард Асадов «Воспоминания»
В подъезд я влетела, едва не выплевывая на бегу легкие. Согнувшись в три погибели, дышала, хрипя, как старый генератор. — Это чего ты так летишь? Где пожар? — Ой, мамочки! — от страха подпрыгнула, чуть ли не до потолка. — Баб Лен, Вы чего же так пугаете? Пусть многоэтажка наша относительно новая, постройки начала двухтысячных, но строили ее тогда, не факт что для людей. Здание кирпичное, на каждом этаже два изолированных коридора по три квартиры каждый. А вот первый этаж не жилой, лестница по типу винтовой до лифта и площадки с уже нормальными этажными лестницами, а на входе три кармана, один с ящиками для почты, второй для хранения колясок и великов, а третий утыкается в заваренный по решению жильцов мусоропровод. Не то что курьеры, тут от такой лабиринтной постройки сами жильцы иногда, что в лесу дремучем бродят. Вот и сейчас, я то в подъезд заскочила, а в темноте у почтовых ящиков соседку с нашего этажа не увидела. — Да я с бумажками ковыряюсь, и, пока стояла, лампа выключилась. Она же теперь с датчиком движения, тьфу. И правда. Свет включился при моем приближении, а сейчас мы не очень шевелились, и лампы опять потухли. И ни окон, ничего тут нет. Строители! Вскинув руки над головой, хлопнула пару раз, возобновляя освещение. Глянула на приближающущуюся старушку, будто вынырнувшую из мрака со стопкой квитанций. — А ну давай свой костлявый локоть, подставляй. Послушно выставила согнутую руку в бок, позволяя грузной Елене Васильевне уцепиться за меня, чтобы помочь ей неспеша двинуться к лифту. Баба Лена — почти коренной житель этого дома. Жила она не в нашем блоке на этаже, а во втором. Тем не менее, соседи. А коренной она еще и потому, что раньше на месте этого дома стояли бараки, а когда их снесли, то честно раздали часть квартир бывшим жильцам. Небывалое дело в мире России девяностых. Ладно, может на лапу дать пришлось, или крышевал кто бывших барАнчиков. Кто ж правду скажет, особенно нам, непутевому поколению. Уж не знаю какой Елена Васильевна была в молодости, но огонь прежнего запала точно еще горит в этой пролетариатской душе. Детей трое, внуков шестеро, все обласканы, все пристроены и под присмотром любящей мамы и бабушки. Сейчас же это довольно крупная, крепкая старушка, темно-вишневые волосы и стрижка под мальчика, пестрый текстильный брючный костюм, прихрамывающая походка и умные темные глаза, похожие на ягоды шиповника. Сушеного. Потому что карие. — Ух, враги народа, не иначе эти ступеньки делали, — она фырчала, охала, но упрямо поднималась, цепляясь и за меня и за поручень. — А ты давай, не молчи, чего воды в рот набрала? От кого бежала? — Да так, — я дернула головой, пытаясь показать, что не существенно. Но хватка у бабуси, как у питбуля. — Так, не так. Ты уж расскажи, а я сама и решу, так или не так. Ох, и бедовая ты девка. А с виду и не скажешь, так у нее или не так, — мы доползли до лифта и, нажав кнопку вызова, принялись ждать. — Нога и задница все в грязи, правую, подвалакиваешь. Вон и глаза шальные, в волосах ветки. С кем подралась-то опять? — Да ни с кем я не дралась, — махнув рукой, перекинула на груди косу. Ну да, и растрепалась и вся пыльная. Стащив резинку, потрясла головой, вычесывая лишние элементы из прически. — Чего, опять Надька чудит? — Какая Надька? — уточнила я, теряясь в ее логике. Скрипнули двери лифта и, пропустив пожилую женщину вперед, сама же зашла следом, на ходу заплетая волосы обратно. — Какая, — чуть подразнила она, явно злясь на мое нежелание вступать в разговор. — Бабка твоя, Надежда. Рывком повернув голову в сторону собеседницы, прищурившись, внимательно на нее посмотрела. — А вы разве знакомы? Вот уж не помню, чтобы хоть кто-то упоминал о баб Лене в таком ключе близости с нашей семьей. Ну здоровались, ну по делам дома общались. Папа с ней очень уважительно, да и мама. Но у меня в принципе родители воспитанные и со всеми здороваются. Папа, даже если в морду дать кому-то нужно, все равно сперва здоровается. — Так а что ж не знакомы-то? Чай росли на одном огороде, на горшок один ходили. Мамки наши на одном заводе работали, да и мы все десять классов вместе отучились. Это уж потом в разные техникумы поступили… А ну-кась, выползай давай, чего застыла? Ты ж с пар пришла? Пошли, солянки тебе положу, чай поставлю. Ну и дорасскажу, чего эта змеюка костлявая злая такая. Ты не робей, не потравлю, нужно мне потом нервничать и искать, куда труп спрятать. Посмеиваясь, она, не дожидаясь моего телодвижения, протиснулась мимо к выходу из лифта и напоследок и меня подцепила за руку. Честное слово, от этого очень длинного и насыщенного дня, у меня уже голова кругом! И женщине этой я почему-то доверяла. Все же истории семейные мне рассказывали, но вот откуда в этой картине соседка? Почему тогда Надежда Аркадьевна никогда не говорила с ней, в гости не ходила? Это же такой срок, почти двадцать лет вместе с человеком бок о бок прожить, а потом из жизни вычеркнуть просто так? Хотя о чем я, это же Надежда Аркадьевна, она и родную внучку вычеркнула и с сыном отношения перечеркнуть хочет. Так может послушать? Раз рассказывают. Пока размышляла, баба Лена меня уже и в квартиру затянула и тапочки впихнула, да в сторону ванной подтолкнула. И очнулась я уже, когда намывала руки, а в кухне шуршала хозяйка дома. Умывшись, осмотрела себя на предмет свинства и, как могла рукой, джинсы очистила. Благо не в лужу шлепнулась, а просто на мокрый тротуар. След уже подсох, почти стерся. На синей джинсе не так уж и видно, а вот толстовку знатно ушатала, маркая она. Да и фиг с ней, других не испачкаю и нормально. Закончив с процедурами, я приползла на кухню и села, куда указали. Передо мной мигом появилась тарелка с теплой солянкой и кусок хлеба. Голод проснулся при виде еды, словно ее в последний раз получала лет десять назад. — Давай, давай, ешь. А то тощая, мужикам нормальным и ухватить не за что будет. — Вот и правильно, нечего меня ни за что хватать, — поддакнула я. Рука предательница уже сама горку сметаны размешивала ложкой. — Эх ты, маленькая значит еще. Солянка была отменная. Наваристая, горячая и, что важнее всего, с душой явно сделанная. А не на отвали, как часто бывает. Такие вещи сразу чувствую, поэтому и у Романовых почти ничего не ела, а вот у маминого папы дома лупала так, что за ушами трещало. Хотя казалось бы, у первых и говядина дома всегда и рыба дорогая, морепродукты не переводились. А у деда как, то перловка с печенкой, то макароны или картошка с тушенкой. Но ведь пальчики оближешь! Здесь еда была тоже хороша. Голод отступил, только когда ложка обиженно царапнула очищенное дно тарелки. Смущенно опустив мельхиоровый прибор, выпрямилась и огляделась. Кухня в этих домах, благо не хрущевка. Есть где и технику разместить и самим присесть. Гарнитур тут был солидный, из темного дерева, тяжелый и мрачный. О минимализме баба Лена не слышала или слышать не хотела, потому что отовсюду куча салфеток кружевных спускалось, баночки всякие, плетеночки, кружки разных форм. На открытых верхних полках гордо расставлен большой сервиз, явно еще гжелью расписанный. На дверцах снизу полотенчики, тьма тьмущая горшочков с цветами, подоконник, так и вовсе, весь в фиалках. Зато уютно. И стол большой, массивный, не картонка. За таким и самим посидеть, и гостей много собрать. Над столом небольшие рейки приколочены, а на них много мелких фигурок: и стеклянные, и керамические, и из кристалликов, и, даже, часть из пластилина, наверняка, уже засохшего. Из пластилина, кстати, страшненькие, видимо, или дети или внуки в подарок дарили. В общем, мне тут нравится. Как в антикварной лавке. Вот же сил у этой дамы, такое хозяйство в чистоте держать. Баба Лена не жеманилась, устроилась напротив меня и тоже обедала. Сала еще порезала, лука свежего намыла, хлеба порезала. Я объелась так, что меня это пиршество не соблазнило, поэтому я взяла тарелку и встала мыть посуду. К тому же вся раковина была забита под завязку, явно вот тут и лежат последствия приготовления вкусного обеда. Мне не сложно, мы в тишине каждый делал свои дела. Когда посуда закончилась, я убрала со стола, все протерла, достала чашки и включила чайник, а вот потом села и вопросительно уставилась на сотрапезницу, ожидая пояснений. — Вот смотрю я на тебя, и диву даюсь. Может ей Борьку подменили в роддоме? Иначе, как у такой сволочи, такой сынок получился, — Елена Васильевна вытянула ноги, явно давая им необходимый отдых. Из под широких голенищ штанов виднелись лодыжки, чуть опухшие, с толстой кожей, похожей на чешуйки. И вены набухли, даже узелок виден над косточкой. Возрастные ноги, работающего и не сдающегося времени человека. Трудно поверить, что напомаженная и отскипидаренная Надежда Романова одного с ней года выпуска, а именно, 1952. Вроде, обеим по шестьдесят четыре, а как отличаются. — Жизнь, детка, она по разному проживается. Вот сколько у меня детей? — Трое, — откликнулась я, прекратив пялиться на чужие ноги. Не культурно это все же. — Две дочери и сын старший. — А должно быть пять, — важно кивнула она, погладив пеструю клеенку, что служила скатертью. — Девяностые, время мутное было. Деньги из воздуха сколачивали, жизнь человеческую не ценили. Народ ведь как, всю жизнь коммунизм строил, да и просрал его на этапе социализма. Люди как с цепи сорвались, все под себя гребли. Муж мой влез куда не нужно, да силы не подрасчитал. Его, чтобы прижать дочь мою самую старшую украли по дороге из школы, он пошел ее возвращать, но не вернулся ни сам, ни дочь не вернули. Нашли их потом, по частям и на стройке. А я на сносях была, да от потрясения на опознании выкидыш случился. Так и осталась одна, со своими тремя мышатами. Но ничего, и вырастила, и людей из них воспитала. Не о том речь. Ты про бабку свою спросить хотела, сейчас. Она грузно поднялась, и ушла в комнаты. Я нахмурившись, разлила нам чая из стоящего возле плиты заварника, плеснула кипяток по чашкам и села обратно. Вот так люди жили. Кошмарно. И выживали, и зубами себе путь прогрызали. Сильна баба Лена, одна, после такой трагедии. Говорят, сложные времена, сильных людей взращивают. Я, так сказать, на примере Стивена это осознала. Ведь несмотря ни на что, он идет к цели и меняется и крепнет. Но смогла ли я вот так, как баба Лена. Меня мурашки покрыли сверху до низу. Врагу не пожелаешь, не то что себе. Если бог все же есть, то все он ей на старости правильно раздал. И любовь и заботу близких. А может и не бог это. Делать ему нечего, как за нами смотреть постоянно, и каждому на весах отмерять счастье и горе попеременно. Так и бессмертие ни одно не выдержит. Куда как лучше, каждому из нас выдать и того и другого, а уж взвешивать получившееся после смерти, чтобы все и решить разом. А сдалась бы Елена Васильевна, кому лучше бы стало? Детей бы в приют забрали, в какие они бы еще компании потом попали? А сама она и спиться могла, горе свое в алкоголе топя. Здесь же не так, здесь она в кулак всю волю сжала и справилась. Пока я предавалась философским мыслям, соседка вернулась со старым альбомом в руках. Трудно опустившись на стул, она положила сокровище перед собой и принялась листать, щурясь и бормоча себе под нос. Потом спохватилась, со лба очки на нос спустила и мигом нашла, что искала. — Вот она, родимая. Ну-ка. Черно-белый прямоугольник был извлечен из уголков и вручен мне. На фото стояли две девчонки лет восьми, одна худенькая со светлыми косичками, вторая покрупнее с одной толстой и темной косой. Обе в платьицах, в косынках, коленки сбитые, а на заднем плане забор деревянный и сирень за ним. — Это мы с Надькой. Сказку я тебе не расскажу, только быль. Жили две семьи рядом. Уж и не родственники, так, седьмая вода на киселе, но времена такие были, все друг другу помогать старались. Годы послевоенные, мужиков мало возвращалось с фронта, зато бабы какие были, кремень! Она сжала руки в кулак и листала дальше, пальцами смуглыми полными водила по выцветшим местами фото и вспоминала. Жизнь свою всю от начала самого. — Ну, так мамки наши соседками были, повезло им и мужики их вернулись. Затяжелели эти бабы в один год, по дочери родили с разницей в месяц. Росли мы рядом, почти как сестры. И по яблоням лазали вместе, и по хозяйству помогали обеим семьям по очереди. Вместе, оно и веселей было и проще. В школу пошли тоже в один год. Мне протянули следующее фото, где девочки за ручку, каждая с букетом гладиолусов, возле двух женщин в платьях, видимо, матерей. — И все оно как-то правильно шло. Только Надька, она такая местами несерьезная была, влюбчивая. А еще хитрее меня. Я как-то поприземленнее, прямолинейнее. И на мальчиков долго не смотрела. Вообще, оно нормально это. Кто-то рано созревает, кто-то позже. Надька рано поняла, что симпатичная, что мальчикам нравится. На танцы бегала, мальчишки ей улыбались, цветы дарили. Этого не отнять у нее было, как вы это называете, — харизма, вот. Я отложила фото и отпила чая. — Так чего-это мы пустой чай хлебаем. В холодильнике достань, там початая банка варенья малинового, вон вазочка на полке, вон баранки в хлебнице. Поухаживай за бабушкой, а я пока дальше буду говорить. Встав, принялась выполнять указания. — Не знаю, известно ли тебе, но мы по распределению жили. Сначала школа, потом или вуз, для тех кто поумнее, или техникум, для остальных. Мы учились средне и пошли в техникумы. Я на швею учиться, Надька на бухгалтера пошла. Цифры у нее в голове хорошо держались, счет давался легко. У меня же руки росли из нужного места, плюс в семье нас много было тогда, я младшая, но обшивала всех. Пальцы легкие, глаза острые. Хорошее было время, когда ты молода и жизнь вся впереди. Неплохая жизнь. Мы учились, знали, что потом будет распределение и не тужили. Общались уже, правда, реже, потом в 1972 после техникумов уехали по распределению в разные части страны. Но мы вернулись обе. Тут и семья, и родители уже не молодые. Я, правда, уже с мужем своим вернулась и на месяц раньше срока, потому что молодые были, дикие. Я уже с пузом приехала. А Надя была переборчивая, вниманием избалованная, никто ей не подходил. Взлететь она решила повыше, чтоб «на грядке до старости не карячиться». — О, вот это уже на нее похоже, — хмыкнула я, смакуя ягодку во рту. — И получилось у нее? Романова встретила? — Не, Гулька, деда твоего позже встретила, — Васильевна придвинула к себе вазочку и зачерпнула баранкой жидкий сироп. — Гулька? — удивилась я. — А то ж, Гулина Надежда Аркадьевна она, по папке с мамкой. Прихрюкнув, аж подавилась и закашлялась. — Гулина, с ума сойти! — Мне тоже нравится, — баба Лена подмигнула и, прожевав, продолжила. — Все ее запросики в трубу улетели. Влюбилась она. В Москву инженер молодой перевелся, стройкой заведовал. Вот она его на танцах увидала, и все мозги вниз утекли. Любовь у нее случилась. — У бабы Нади? Любовь? Скепсис понять было можно. Кого она там любить могла? — До поросячего визга, — подтвердила Васильевна и протянула еще одно фото. Там на фоне здания незнакомого была компания парней и девушек. — Вон он, во втором ряду, видный такой, кудрявый. Не узнаешь? — Лицо знакомое какое-то, — вгляделась повнимательнее и обомлела. Я же видела это фото, у нас такое же. — Так это дедушка Артем, мой деда. Да вы шутите? — Никаких шуток. Надя как голову потеряла. Да и можно ее понять. Тёма завидным женихом был. Пока в вузе учился, прошел военную кафедру, по окончании числился лейтенантом запаса, потом три года на севере отработал и вот его заметили, в Москву к нам забрали. Видный парень, глаза ясные, умные, улыбка обаятельная, а сам серьезный. Выпивку не уважал, табаком не баловался, учился и читал постоянно, да и руки росли из нужного места, есть от чего голову-то потерять? — Да уж, — я повертела фото и подперла подбородок кулаком. — Если дедушка и сейчас ого-го, то тогда, наверное, женщин вокруг штабелями укладывал. Баба Лена фыркнула и засмеялась. Аж грудь ее крупная прямо ходуном заходила, и вся она затряслась. Может нервное. Я вот нервничала немного. С одной стороны как сказку слушала, а с другой, прямо внутри червячок затесался и грыз со всей силы. Предчувствие, что хорошо эта история не кончится. — Ох, Сонька, прости. Муж мой, покойник, слово в слово как-то про Темку сказал. Вот и вспомнилось. Ох, — она спустила очки на самый кончик носа и вытерла пальцами текущие слезы. — Так, где мы остановились? — На штабелях, — фыркнула я, за что получила угрозу в виде укоризненно трясущегося указательного пальца. — Язва. Вот. Сошла наша Гуля с ума, за дедом твоим как хвостик бегала, на каждых танцах девах чуть ли не локтями распихивала, чтобы рядом постоять. Я к тому времени родила уже, в делах семейных погрязла с дочерью. Муж помогал как мог, да сам уставал, это ж тебе не в офисе по кнопкам тыкать, это завод и плавильные цеха. Мамка моя уже старенькая была, а все нас отпускала погулять. Говорила, мне все-равно не спится, вот я за внучкой и пригляжу. А вы, пока молодость спину держит ровно, идите потанцуйте. — А что Надеждина мама? А папа? В те времена-то, наверное, было неприлично вот так за мужчиной бегать? — Да что ж, Надька, совсем вам не рассказывала про своих? Что ж вы, как дикие? Корни знать надобно, чтобы от земли не отрываться. Я поджала губы и попыталась вспомнить… Нет, дедушка много раз про жизнь свою говорил, про родителей, про учебу и работу, а папа про своих молчком. Странно, может тоже не знал? Пожав плечами, виновато развела руками. — Или она папе говорила, но он не стал рассказывать, или говорил, когда мелкая совсем была и не запомнила. Но никто ни разу не упоминал, чтобы Надежда и деда знакомы были. — А и правильно, — очки на место вернулись и снова зашуршали страницы альбома под лентой памяти. — Оно как, мамка Надькина родила всего одного парня, старшего. И двух девок принесла. И все бы ничего, но помер мальчонка уже как подростком стал. Надькин папка после войны, видать заклинило его, все ему сына хотелось, а только девочки и шли. После Гули у ее мамы еще было две беременности, одну она скинула, а вместе со второй померла, пока бабка твоя работала по распределению. Когда вернулась, дома уже другая баба командовала. Сестра Надина старшая в дом родной после распределения не вернулась, не захотела. А Надя…дома как чужая. Мачеха ее двух пацанов погодок родила и возомнила себя главной. Гулю не гнала, но та в доме родном как чужая жила. И вот так получилось, что не нужна никому она была. А тут Артем, как герой из сказок, и никто ее не окоротил. Но Савин на нее, как на неразумницу смотрел или девчонку глупенькую, отмахивался, но не гнал. Она его мягкость за шанс приняла и давай по бабкам-гадалкам таскаться. Уж чего она только не чудила, и привороты на него делала, и девок нескольких, особо вокруг него вьющихся, поколотила да за косы оттаскала. Все только смеялись, пока за этой историей наблюдали. Мне только было не смешно, глаза у Гули жуткие были, аж страшно делалось. — А бабуля? — Настена Лапина, — мне вручили очередной снимок с большой компанией, и маленькая худенькая девушка возле повзрослевшего деда Артема, я даже ахнула. — Да это ж я! — А то, ты как взрослеть начала, я прям Наську увидела. Словно призрак. Только волосы у нее светлее были, почти соломенные. И глаза голубые. А так да, очень ты на бабку свою похожа, и не только внешне. Когда Лапина вуз закончила, то тоже пришла на стройку работать. Она по образованию инженером ПТО была, молоденькая в каске, но бойкая, смешливая. Обижать ее никто даже не думал, солнышком величали, заботились и слушались. Мужики все с кулаками пудовыми, а тут соплюшка пальцем перешибить можно. Но носились с ней, как с торбой писаной. Попалась она Темке как-то, да пропал малый. Все для себя с первого взгляда решил и обхаживать начал. Настя из семьи хорошей, а он из деревни малый, но упрямый и хваткий. Окрутил девку и года не прошло, а из Нади словно стержень вынули. Понурая ходила, я боялась, как бы она ниче с собой не сделала. В гости зазывала постоянно, кормила, поила. Уговаривала, что все что не делается, все к лучшему. Но что-то там зрело неприятное и вызрело. Приперлась она на свадьбу к Теме и Настасье да и заявила, что от жениха беременна. Я аж глаза выпучила. Да трындец, в те годы и такое заявление. Мало того, что позор, так еще и теста не было ДНК, поди докажи, что не от него ребенок. — Я тоже на свадьбе была. Нас с мужем Артем пригласил. Гуляли всей улицей. Да тут Гуля. Дед твой встал, голову вскинул, плечи расправил, да и сказал во всеуслышание, что бог свидетель, клевета это, и с Надеждой он даже не был ни разу близок, хоть она и не единожды зазывала его. Но он девку не порочил, чувств к ней не испытывает, а подло плоть тешить не собирался даже. Всех в свидетели друзей призвал. Друзья заступились, жены их тоже. Знакомые общие подтвердили, что это Надя все бегала, а Тема горой стоял несокрушимой. В общем, не получилось ничего, кроме как настроение испортить, у Гули. Зато за папкой ее сбегали, так он ее так высек дома, что она плод скинула, но так и не призналась, от кого дитя нагуляла. Cложив руки на столе, голову уронила на них. Вот же дура, прости господи. И себе подгадила, и людям, и ребенка внутри убила. Какой лютейший кошмар, я думала, такое только в фильмах бывает. — Отослали ее, куда не знаю. Но, видимо, в Питер. Вернулась она в Москву только через пять лет и уже с мужем своим плюгавым. Сынок профессорский, из интеллигентной семьи, чуть ли не аристократической. Нос кривила, голову драла, но мы все люди честные были, никто эту историю не вспоминал и Романова не ставил в известность. А Надежда оборвала связи старые, друзей новых завела и ни с кем из прошлого не общалась. Даже на могилку матери и отца не сходила. А сестра ее на просторах родины потерялась, и к общению и корням тоже не тянулась. Подняв взгляд на бабу Лену, я вздохнула. Прямо муторно на душе. Зато причина неприязни ко мне стала видна на просвет. — Какой ужас, теперь понятно, почему она на меня периодически смотрит, как на жука навозного. Думала, показалось. — Саму Гульку в навоз надо головой и до полного прочищения, — пробурчала Елена Васильевна, захлопывая альбом. — Сына она своему профессору родила, тут дело такое. И носилась она с ним, как та курушка. Только папка твой, не иначе как эволюционно вверх ушел. Повернув голову в бок, чтобы видеть собеседницу, улыбнулась грустно. — И бунтовал, и на скрипке играть не хотел, и в бокс ушел. Книжки умные читал, учился хорошо, даже отлично. Тут и подкопаться не к чему, и вуз закончил, спортсмэн! Но жизнь, она интересные шутки-то шутит. Мамку твою он добивался, эх, любо дорого посмотреть. Такая любовь, уж она то огонь девка была, с норовом. Ох, и огребал он у нее, ажно с лестницы разок спустила. А этот оболтус под два метра сидит, башкой трясет, да глазами влюбленными на пролет верхний смотрит. — Баб Лен, а Вы откуда знаете то все? Ладно про Гулю и дедушку, а мама с папой? И веселее немного стало. С такого ракурса я про родительские отношения не знала. Даже встала еще чаю нам налила, хорошо он под истории пошел. — Откуда надо, судьба у меня ишь какая, с семейкой вашей сталкиваться постоянно. В общаге ж они оба жили. И мамка твоя из Нижнего приехавшая на учебу, и папка твой сбежавший от консерватории, да в Москву с одними трусами да документами приехавший. В вузе они одном учились, но то тебе и без меня известно. А общежитие, то аккурат через две станции от нас. Старший у меня там в соседнем доме квартиру с женой снимал, у них как раз внучка моя родилась, я и жила там пару лет налетами, помогала с мелкой. А как мы во дворе гуляли, так и свидетельствовала великие Романовские ухаживания. Я захихикала, едва весь чай изо рта не расплескав. — Мне такого не говорили. — Пф, так, а я на что? Ты ж догадываешься, чего было когда он невесту свою знакомил с родителями? Он же, и с козырей пошел, понимал что Анька Гуле не понравится, так он уже после предложения ее и подачи заявления в загс, да и с отцом сразу привел. Наська, ты знаешь, умерла рано довольно, мамке твоей всего-то пятнадцать было, вот и росла только с папкой. И выросло, что выросло. — Да, бабушку я не застала. Мама только говорила, что дедушка любил ее сильно и не женился больше, хотя желающих много было. А если кто и был у него, для здоровья, то в дом он никого не водил. — Уж чего не знаю, так судьбы Аниных родителей после свадьбы. Они переехали, хоть мы иногда созванивались. Но Тему я увидела, только когда ты со своими переехала уже сюда, оторва мелкая, — она подбородок кулаком подперла и нахмурилась. — Я, конечно, не верю во всю пакость магическую, но может на Наську Гулина порча какая сработала. Ладно, брешу я уж от старости. А вот когда Артем Савин, да с дочерью своей, да с будущим зятем в ресторан пришел, на смотрины, Надька вскочила, глаза закатила да и ушла в обморок. Это мне Тема рассказывал, ох, и смеялась я тогда. — Не приняли они ее? Вообще странно, хоть я им поперек печени, но мы раньше все вместе нормально общались. Ложкой от варенья поболтала в чашке задумчиво и попыталась вспомнить хоть что-то из раннего детства. — Или казалось мне так, может мама все в шутку переводила и углы сглаживала. — Не в восторге Романовы были, от Аньки Савиной, но Борька был жесток. Сказал, если сын вам нужен, то и дочь примете, а если нет, пусть себе нового рожают да воспитывают. — У-у-у, ну папка хорош, — уважительно присвистнула я. — В общем сладилось там как-то, хотя у Надьки, по глазам вижу, не перегорело все. А уж как ты на соперницу ее удачливую похожа с возрастом стала, так вообще злоба изнутри поперла. Теперча ты мне рассказывай, чего чумная такая и чего тогда орали эти оглашенные в подъезде? Сор из избы выносить не хотелось и все выкладывать наше семейное, но мне сейчас баба Лена столько из нашей же избы из углов намела, что считай член семьи. Она, наверное, и подслушивала немного, когда Романовы приходили. — Да не боись, никто ничего окромя меня да и не знает о вашей семье. Ты хоть раз от меня идущие сплетни видела? Была б я треплом, вашу бы Санта Барбару уже весь двор знал, а ты сама токмо первый раз от меня услышала. Кивнув, допила чай да и выложила все. И про мелких наших, и про попытку в суд подать, и про подозрения насчет аварии. Баба Лена слушала внимательно, только головой качала иногда неодобрительно, да губами что-то проговаривала неслышно. — Вот же шельма. Ты все правильно сделала с камерой этой, уж больно на подставу похоже. Ай ты и Гулька, как что взбредет в голову, она и по трупам пойдет. — Вот и я подумала уже в процессе, когда он про суд сказал, что может наняли его мне навредить. — Всего-то не знаю, да прям кино какое-то получается. Мелодрама, етить ее коромыслом. Но ты поберегись, ходи аккуратнее, в конфликты не вступай, да сторону свою темную придержи от необдуманных поступков. Больно резвая она у тебя, да на расправу скора. — Баб Лен, — уже окончательна добитая осведомленностью этой женщины, простонала я и звучно лбом ударилась об столешницу. — Да откуда Вы все это знаете-то?! — Да что ж, у меня ушей и глаз нету? То ты добренькая, воспитанная, да милая, как тот котенок, а то злющая, как крыса помойная, того и гляди в горло вцепишься. У вас даже глаза разные, у тебя посветлее, а у нее темные, яркие. Да не мое то дело-то, зла я в том не вижу. Да и с возрастом ты спокойнее стала, крестик носила всегда. И чего лезть? Я и особо додельных уму разуму учила, чтобы языками не мотали. Мы хоть и не общаемся, да сколько я ваших поколений видела-то, считай дальняя, а родня. У меня аж в глазах защипало, так горько стало. Бабушка родная, и человеком, похоже, не считает. А человек посторонний, оказывается, и заступался всю жизнь и за семью нашу переживает. — Ну чего ты носом хлюпаешь, бестолковая, — укоряет, а у самой те самые капельки в уголках глаз скопились да нос покраснел. — Управимся мы, окоротим этих убогих, ты главное, в руках себя держи, да повода не давай. — Я так устала, баб Лен, — тихо призналась я. — Всю жизнь в руках держать себя нужно, чтобы не дай бог никто не увидел или не узнал. Только все устаканиваться начало, так тут эти уродственнички активизировались и ходить с оглядкой надо. Да сколько можно то? Я железная что ли? Мне всего восемнадцать. Я хочу девушкой молодой быть, с друзьями гулять, профессию получить и жить! Скрипнул стул ее, и теплые руки по голове погладили. Она меня от стола оторвала, обняла крепко, к себе притискивая. И пахло так от нее, солянкой, немножко городом и даже бабушкой. Вот просто бабушкой, теплой и доброй. — А на то она и жизнь, Сонька. Вот такая она. Нет у нее простых путей. Все мы боремся, цепляемся, надеемся, что когда-нибудь лучше будет, спокойнее. Только так и пройдет все. И не заметишь, что в сражениях и есть жизнь реальная. Что вот они твои годы в бою и меж ними. Поплачь, оно легче станет. Да ни от жизни, ни от боев не бегай. Девчонка ты сильная, добрая, а Бог, он не дает ничего того, с чем не сдюжишь. Я помогу, мне и скучно на старости лет, и должна я вам, за то что Гульку вовремя в нужнике не притопила. Уж вот доброе бы дело было. Я рассмеялась сквозь слезы и кивнула. И вот не вовремя телефон зазвонил. Отпустив бабушку Лену, протерла глаза и достала сотовый из кармана. — Але? — Дочь, ты где? Все нормально? — мама переживала. — Все нормально, мам. Я у баб Лены чай пью, — призналась я, а сама глазами часы нашла и чуть не офигела. Это мы почти четыре часа просидели?! — Ой, мам, бегу. Извини, засиделись! — У бабы Лены…аааа, у Елены Васильевны? А ты как там оказалась? — Да она меня обедом покормила, я ее в подъезде встретила. — Тебя дома что ли не кормят? Будет она мне бабушек объедать, — не зло, но возмутилась мама. Соседка рядом еще стояла, да улыбалась. — Анушка, не ругай Соньку. Это я ее затащила на щи-борщи, одной знаешь как скучно? Мама в трубке зашуршала, видимо смутившись. — Теть Лен, так чего не заходите? Так, Сонь, ты Елену Васильевну под ручку и теперь к нам тащи. Сколько раз звала в гости, а она все упирается. Давайте, на ужин жду. И отключилась. Я же улыбнулась, грудь выпятила. — Ну чего, мне Вас тащить на руках или сами пойдете? Затрещина прилетела и не обидная, зато звонкая. — Будет она мне еще со старшими так говорить, банку ту хватай из холодильника не начатую. А я пойду переоденусь…а малышам у вас что можно? Вы их прикармливаете уже? Вон в том ящике пюре лежат, печенья малышковые, тоже хватай. Ох, и не причесанная я. А мне так смешно стало. И правда, что-то я расклеилась. Сейчас мы Надежду-Гульку на бампер машины натянем, Стивену во сне свое «фе» выскажем и мир покорим. А что бы и не покорить, раз такая бабушка в помощницах?
