О чём молчит ночь. Соулмейт Верховного Мага

Не все запреты высечены в камне,

Не каждый шаг греховен, если свой.

Бывает, путь рождается случайно —

Когда в тебя насильно плавят с тьмой.

Я больше не живу под ложной тенью,

Мой страх устал, мой гнев обрел черты.

Внутри меня рождается стремленье —

Стоять за правду, хоть и на краю черты.

Митсуне

      Стало ли мне легче после тренировки?       Еще спрашиваете?!       Словно у растрясённой газировки приоткрыли аккуратно крышку и выпустили лишнее напряжение, чтобы бутылку не разорвало к едрене фене.       Я прям вздохнула с облегчением, пока шла домой. И пусть ноги практически не волочились от усталости и отката от гиперактивности моей второй половинки, тем не менее оно того стоило. Нет, ну честно, я даже где-то понимала, что мне эта вспышка еще аукнется, но потом. Все потом!       А Ларин прям псих. Думала просто дебил, а оказывается, он бешеная собака, претворяющаяся добродушным лабрадором. И хотелось бы не связываться с ним, просто перелистнуть страницу, чтобы снова не пачкаться об него, так нет же. Ну, медом я ему что ли намазана?       Бр, чая бы с медом…       На улице было холодно, промозгло, как и полагается в середине февраля. Вьюги натаскали снега, навалили крупных сугробов, а городские службы растащили их на сувениры, вычистили все до крошки, еще и реагентами все засыпали. Нет, наверное это удобно, но как же уныло. Под ногами постоянно хлюпает, и даже толстая подошва ботинок не спасает от холода ступни. Рано или поздно подлой ледяной струйкой смачивается шерстяной внутренний ворс, лишая тепла.       Ветер завывал, разгоняясь между домов и с уханьем врезаясь в их высокие стены, бросал в лицо ледяные крупинки, снесенные с чужих крыш и балконов. Я передвинула спортивную сумку на спину, чтобы не придерживать и сунула руки в карманы. Стало чуть теплее, но форма и обмундирование теперь при ходьбе шлепали меня по заднице и бедрам, подгоняя и придавая непрошенного ускорения.       И чего я решила пешком идти? Видимо, на адреналине пролетела мимо остановки, а потом очнулась уже на середине пути, осознавая, что смысл две остановки теперь ехать?       Вот так, вприпрыжку и прихрамывая, я доползла до подъезда и притормозила, потому что переминаясь с ноги на ногу, у входа стоял папа.       Вновь начавшийся снежок уже присыпал его непокрытую шапкой макушку. В целом, еще минут пятнадцать и превратит его в снеговика.       Завидев меня, родитель встряхнулся и поспешил на встречу, уже на ходу протягивая руки, чтобы стянуть дочери через голову, врезавшуюся до кости сумку. – О-о-о, кайф! Спасибо пап!       Радостно улыбнулась я и потерла нос, но мигом улыбаться перестала, потому что моя радость ни единым лучиком не нашла отражения на его лице. Хмурые морщинки прочертили мужской лоб и застыли так, то ли тронутые морозом, то ли неприятными мыслями.       Я тронула папу за рукав. – Пап, что-то случилось?       Он вскинулся и попытался расслабиться, хотя бы демонстрационно, но не получилось. Борис Юрьевич выставил локоть, намотал на себя мою сумку и постарался улыбнуться. – Все хорошо, принцесса. Мама и пупсы спят, а я просто хотел провести с тобой время. После рождения мелких это прям непозволительная роскошь. Куда бы ты хотела сходить?       Ни на секунду не поверив в его “все хорошо”, тем не менее приняла правила игры и заякорилась за обтянутую пуховиком руку. – Пошли в азиатчину какую-нибудь, а то я так есть хочу, что у меня сейчас кишки слипнутся. Фо-бо! Нам надо фо-бо!       Папа рассеяно кивнул и направил наше движение в сторону требуемого заведения, которое прекрасно чувствовало себя в жилом районе и находилось не далее, чем через пять домов.       Шли мы молча, то ли от того, что в такой ветрище толком на улице не поговоришь, то ли от того, что оба предчувствуя что-то неприятное, и, не сговариваясь, решили это отложить.       Любителей тайского стритфуда набралось вечером прилично, но мы пробились общими усилиями в уголок с маленьким столиком на двоих и выбрали огромную порцию супа. Нам сразу принесли чая и ускакали готовить еду.       Мы стянули шапки, пуховики, и я мигом пожалела, что не приняла душ после тренировки. Пришлось оставить куртку у себя на плечах. Мне что, надо что ли, чтобы все задохнулись в помещении?       Папа повесил свою верхнюю одежду, сунул мою сумку под стол и устало потер лицо руками. – Пап, а что случилось то? Скажи правду, я ругаться не буду, – пошутила, зябко передернув плечами и потянулась к чашке горячего чая.       В кафе было шумно. Тут даже группа этнически близких к данной еде товарищей затесалась, и они громко перекрикивали друг друга на родном наречии. Данная какофония стала прекрасным глушителем и размывателем звуков.       Папа скупо улыбнулся и вытащил из заднего кармана джинсов сложенную вчетверо бумажку, протягивая мне.       Я развернула и вчиталась.       Все хорошее настроение смыло мгновенно. Свернув обратно документ и отдала обратно, молча налив себе еще чая. – Случайно среди счетов за коммуналку увидел конверт. Он был на твое имя, но я думал ошибка и это мамины анализы. Мало ли, мы же всей семьей в этой клинике наблюдаемся. Еще удивился, почему не на электронную почту, а в бумажном виде.       Он не спеша снял запотевшие в тепле очки и вытер их краем своего темно-зеленого свитера. Потом пригляделся на свет и, оценив количество ниток налипших на стекла, потянулся уже за сухой салфеткой со стола.       Меня не допрашивали, не отчитывали. Папа просто молчал и ждал. А я мучилась от стыда и сожаления, что не удалось оставить близкого человека в неведение.       Тем конвертом были результаты обследования от гинеколога и готовые анализы на всякие половые инфекции. Мы уже знали, что все отрицательное, но мама на всякий случай заказала с подписями и в печатном виде. Для перестраховки, если конфликт выйдет за рамки и придется предоставлять результаты на освидетельствование. И вот именно эти бумажки папе на глаза и попались.       Он поместил тонкую оправу на место и, разворошив пятерней свои светлые кудряшки, поставил оба локтя на стол. Пальцы сплелись в замок, на который он облокотился подбородком. – Почему не сказали?       А что сказать? Что обследование выявило признаки насилия, ссадин, разрывов легкой тяжести и некоторого, не вполне естественного кровотечения? В каком мире такое своим папам рассказывают?       Наверное, он понял все по моему лицу, потому что тяжело вздохнул и зарылся в измученную прическу двумя руками. – И кто он? Хотя бы имя я должен знать? – Зачем? Убивать и без имени можно… – разглядывая в кружке плавающие чаинки, я запнулась и поняла, что спалилась. – Принцесса, – его голос вздрогнул, и в извлеченной из кудрей руке даже остались несколько зажатых волосков, так сильно дернул. – В ваши маленькие интриги с мамой я никогда не лез и лезть не собираюсь впредь. Но то, что моего драгоценного ребенка подвергли насилию, я знать обязан! Я должен своими руками оторвать этому подонку голову и подарить тебе на день рождения! – от стиснутых зуб на его лице заходили желваки и не расслабились даже тогда, когда нам принесли большой чан и две тарелки. – Не хочу его голову на день рождения, – буркнула я, закрывая ладонями горящее лицо.       Хотелось плакать. Опять плакать, как самая последняя размазня. Все, не могу, фенит аля комедия. Столько дней напряжения, шарахания, балансирования на грани между общественного мнения и собственными ощущениями. – А чего ты хочешь? – тихо на фоне всеобщего шума, спросил он. – Я хочу быть долбанным Халком, чтобы иметь моральное право позеленеть, размазать козла по стенам вуза и расклеить результаты обследования на всех видных местах. Выслать по почте их ему, его родным, к ним на работу и ославить насильника на весь город!       О боже, я сказала вслух? Сжавшись в комок в ожидании внешнего взрыва, получила аккуратное поглаживание по макушке.       Убрав ладони от лица, подняла на папу взгляд. А он улыбался! Прикиньте? Улыбался! А еще часть локтя утопил в нашем супе и, похоже, даже не заметил. – Так, а что тебе мешает?       Я открыла и закрыла рот. Скинула куртку, нервно вгрызлась в царапающий заусенец. Папа убрал руку и удивленно посмотрел на свою кофту, которую принялся аккуратно отжимать салфеткой. – В смысле? – наконец выдала растерянная я. – Ты чего? Так же нельзя. Это же…а люди? – Солнце, как давно тебя начало беспокоить, что думают люди? – обыденно уточнил папа и взялся разливать суп. – Давай поговорю с тобой, не как с дочерью, а чуть по другому?       Я кивнула, слушая очень внимательно, и даже не замечая горячего мясного пара, пыхнувшего из тарелки почти мне в лицо. – Я так понимаю по твоей реакции и странному поведению последних месяцев, что случилось это на той новогодней вечеринке?       Кивнула. Холодная ложка стукнула по зубам, когда я сунула ее в рот. – Тварь, – стиснул папа зубы, но быстро взял себя в руки. – Наверняка мальчик не простой. А, если вы с мамой сразу не учинили скандала, то до правды не докопаться, свидетелей не доищешься. Да о чем я, какие свидетели в среде студентов.       Он помассировал висок и заправил волосы назад. – В крови ничего я не увидел кроме алкоголя, но ты у меня не пьешь, к тому же такую дозу в проммилях…напоили. Так, а теперь расскажи своему папе, что происходило дальше. Это одногруппник? Ты стала дерганая, замкнутая. Что происходит в универе?       Я засосала в рот скользкую лапшу и прожевала, не чувствуя вкуса. В итоге, просто вывалила папе все свои переживания, подозрения, страхи. Я маме столько не рассказала. Всегда углы сглаживала. А тут выдала все пароли и явки. – Может…может он правда влюблен? А он прям псих, но не как я. Даже если бы не было Стивена, мне такое с доплатой не нужно…       Папа даже не прикоснулся к еде, нервно барабаня пальцами по столу и во второй руке сжимая китайские палочки. – Доча, – простонал он, хлопнув ладонью. – Какая нахрен влюбленность! Парень планомерно доводит тебя до нервного срыва! Он пытался его от тебя добиться после ночи, но ты умничка. Ты у меня боец. И теперь он заходит с разных сторон, чтобы доломать не доломанное! Ау! Соня, есть кто в твоей голове? Никаких влюбленностей! Никаких чувств у него нет, он просто зарвавшийся на вседозволенности мозгляк, которого пароли мало!       Папа шипел почти так же сильно, как бульон в нашем котелке на постоянном подогреве. Я же вздохнула и обмякла, ковыряя злополучный заусенец почти до первой фаланги пальца. – Но…я не знаю. Я не понимаю такого. Мне его заигрывания стали понятны только когда мама все разжевала и объяснила. Я так не могу, слишком сложно…       Папа мгновенно остыл и зеркально завис напротив меня. – Он неадекватный и больной человек, принцесса. Даже специально обученные люди не всегда могут таких опознать, а ты у меня… – Тоже псих, – хлюпнула я и допила остатки бульона из тарелки, протягивая папе ее папе для повторного наполнения. – Вот именно! – Эй! – обиделась я отсутствию отрицания нелицеприятного факта. – Ты псих, Сонь. Причем с большим опытом и в этом твоя сила. Я вообще не понимаю, в какой момент моя борцовская овчарка стала мимикрировать под болонку? – Я хотела казаться нормальной, чтобы не как в школе. Чтобы от меня не шарахались, чтобы со мной дружили, чтобы вместе время проводить как у нормальных людей, – грустно отозвалась я, пытаясь сформулировать. – И как? Провела время? – ехидно осведомился родитель, наконец, начиная свою трапезу. – Пап! – рыкнула я. – Не папкай. Вы с мамой пошли мило, без шума и чисто с женской точки зрения, а я мужчина и тот выродок тоже, к сожалению. Так и делай как он! Не все идет всегда, как тебе хочется. Ты попыталась ассимилироваться, встроиться в коллектив и жить спокойно. Может, повернись жизнь другим боком, все бы вышло. Но, так сложилось. Судьба такая. Тебе же по большому счету всегда было наплевать, что о тебе думают посторонние?       Кивнула. Ну да, важны только те, кто моя семья и в ближнем кругу. Остальные фон. Так видела Синя, так она все ощущала и соответствующе поступала, выбираясь наружу. Я же гасила это. Я знаю правила жизни в социуме, я их наизусть учила! Чтобы жить среди людей, чтобы не выделяться и стать частью этого раздела жизни! Я и думала всегда, что все так живут, по правилам, по законам. А кино про бандитов…ну это кино! Воры и подонки в новостях…они просто такие же как я, но не сдержались и стали гадами! Вот почему я себя боялась, своей честной и жестокой половины. Я боялась стать таким гадом!       Медленно, очень медленно в голове зажегся слабый огонек понимания. Просто таки крошечный.       Все ложь. Мы живем по законам, но нарушить их может каждый. Не потому что, как я, не сдержался, а потому что захотел. Просто захотел!       Ларин захотел и сделал мне больно, вообще не думая о правилах и запретах. Он обошел их играючи, в глазах окружающих оставаясь хорошим, не гадом! Никто не повязал его в ту же секунду.       Злотская захотела отстраниться и не помогать, а ведь это, если гиперболизировать, преступная халатность!       Терехов опустить меня при всех просто ЗАХОТЕЛ!       Они не борются с собой ради всеобщего блага, они потворствуют любым желаниям и любым хотелкам, не думаю, правильно это или нет. Просто стараются не попасться.       А Диса? Она же тоже не соблюла общепринятые нормы, когда увидела, что я ударила Макса, но не сказала никому, потому что ЗАХОТЕЛА поддержать!       У меня закружилась голова, мозг словно раскололся на две половины, и обе они звенят, сталкиваясь друг об друга. – Соня. Соня! “Раскройся миру. Почувствуй его. Распахни око…”       Я посмотрела на папу, и при этом взгляде у него широко распахнулись глаза. Он огляделся по сторонам и пересел, пряча мое лицо у себя на груди. – У тебя один глаз желтый стал, – тихо проговорил он мне в макушку. – Ага, бывает…а ТАМ еще и волосы синими становятся.       Мы помолчали. Я пыталась усмирить накатившую мигрень и держалась за такой по-родному пахнущий свитер и дышала через рот. – Здорово, – наконец хмыкнул он. – Пап, а как теперь жить без этих правил? Как так? Вы же учили…       Он шумно выдохнул мне в затылок и обнял крепче, словно радуясь этому вопросу. – А вот теперь, когда ты, как маленький ребенок научилась стоять, можно бегать. Лавируй, малыш. Петляй по правилам, комкай их, как твой маг комкает зеркальное измерение. Ты вправе делать также, как поступают с тобой.       Переваривая услышанное, попыталась сформулировать вопрос. – А как же границы? Это же не правильно…разве это не вседозволенность? Я же не могу знать, что правильно, лучше других! А если каждый будет считать что он делает правильно? – Тут все просто. Есть препятствия на твоем пути, которые, при желании, можно перепрыгнуть. А есть огромные стены, на которые лезть не надо. Препятсвия, общественное мнение. Стены, заветы. Да, не смотри так. Просто те самые из библии, которые “не укради”, “не убей”, “не возжелай жены ближнего” и тд. Ты не можешь убить…       Он словно замялся, а я повелась. – …Олега. – Ларин, сука! – напрягся папа. – Папа! – Ладно, потом..в общем, ты понимаешь меня. Ты Ларина убить не можешь, но сломать нос вполне, только наедине. И чтобы никто не видел! А признаться, что это ты его, он не сможет. – А как же стена - “не лги”? – уточнила я, чуть отстраняясь. – Так если спросят, просто скажи что не ломала ему нос... Ты же маленькая, ты не сломаешь, так, чуть расквасишь. И это уже не ложь, а неправильно поставленный вопрос. – Вот ты жук! – восхитилась я изворотливостью его сознания. – И вы с мамой стоите друг друга! – Чего это? – впервые за вечер искренне и от души улыбнулся папа. – Она мне вообще посоветовала нос сломать и бежать плакать. Еще и по лицу себя шлепнуть, мол это он меня, а я защищалась.       Хохот в кофейне заглушил все остальные звуки. Папа так смеялся, будто с этим смехом из него выходили все переживания и беспокойства обо мне. – Что поделать, мы же семья. Не бойся, милая, я всегда рядом. Пусть я не самый хороший отец, но отстоять своего ребенка смогу даже у дьявола. – Ты чего, пап, ты же не хороший, ты лучший!       Обнять, обнять так крепко, чтобы он перестал винить себя за мои ошибки и думать. Много и постоянно думать, как жить по новым правилам.       Тяжело, муторно. Как хомяк, который всю жизнь жил в клетке и, только с трудом ее освоив, был перемещен в ту, что много больше размером. И обесценились все знания, все достижения, потому что ты жалкий комок меха, а мир огромен. – Пап, – тихо проговорила я, ему куда-то в подмышку. – Вы столько лет запрещали мне быть жестокой, вы боялись этого. И ты сейчас говоришь мне, что…что можно такой быть?       Он молчал некоторое время, поглаживая меня по голове чуть отстраненно. – Потому что раньше не было того, кто заслужил твоей жестокости. Садик, школа, детские площадки, там нет монстров в обличье людей, только личинки и непонимание границ с их стороны. Таким людям причинять вред нельзя. Но ведь ты сама первая поняла, что во взрослом мире, в мире опасностей есть и те, перед кеми сдерживаться вредно для тебя и окружающих.       С минуту пыталась понять, что он имеет в виду. Наверное, те единственные разы, когда я сама и с радостью отдавала в руке своей темной стороны пульт управления. – Твоя мама? – отстранилась, чтобы видеть его лицо. Мне важно было его увидеть, потому что осознанно или нет, но мы всегда избегали этой темы. Папа на меня никогда не ругался, за те срывы на Надежду Аркадьевну, не орал, не грустил и не останавливал, а ведь это его МАМА!       Мама, слово для меня священное и незыблемое. А тут я. – Не бабушка? – Прости, – извинилась, не чувствуя и края вины. И папа это понял. – Не извиняйся. Тебе, наверное, пока будет трудно понять, ведь мы с мамой и твоими братом и сестрой для тебя весь мир. И у меня так было. Отец и мать, но все это на первом, лишь до тех пор, пока ты сам не создаешь семью. Да, от этого они не перестают быть родителями, но становятся еще и людьми, у которых есть своя жизнь и свой выбор. И их выбор, презирать моего ребенка я не прощу. Никогда и ни за что. Потому что ребенок… он важнее родителей.       Я сжала в пальцах край папиного полувера и действительно пока не понимала. Сложно и не бьется с моей реальностью. – Ты их не любишь из-за меня? – Люблю. Я принял и люблю их такими какие они есть, благодарен за мою жизнь и за то, каким вырос, но на этом все. Я всегда буду их любить, но вы, моя семья, вы важнее. – Папа, сложно, – призналась я. – И голова болит от этого. Можно я потом еще раз спрошу? – Конечно, милая, – он улыбнулся и разворошил мне волосы. – А чтобы попытаться понять самой, просто подумай о том, кто для тебя твой Стивен и какое место он занимает…

***

      Мой Стивен. А мой ли?       Все было намного проще и понятнее, когда он жил обычную человеческую жизнь. А сейчас, мы все дальше друг от друга. Словно камень за камнем с навалившимся коком событий, росла между нами стена непонимания, усталости и разобщенности.       Не было столько нежности, не было столько разговоров и даже споров. Меня засосала учеба, и все чаще в дни встреч я приходила с учебником.       Тот случай с Лариным также принес ледяного воздуха в теплое пространство. И даже слыша много раз, что он ни в чем не винит меня, чувствовала себя перед ним плохой и грязной. И, как мрачный и жестокий калейдоскоп в голове крутился:       Может он не хочет говорить, не потому что занят, а потому что ему неприятно?       Может глядя на меня, он каждый раз вспоминает ту жуткую ночь?       Может не беспомощность его злит, а собственная брезгливость?       Много мыслей, много разных чувств, в которых любовь тонула, как в черном омуте.       Стивен приходил с древними книгами и тоже читал без остановки. Не спрашивал, как у меня дела, не рассказывал о своем дне, просто гладил, как котенка на своих коленях и занимался тем, что для него было более важным. Не я…       Мне, как центропупу родительской жизни в такие моменты хотелось плакать, от безысходности, ощущения беспомощности и гадливости. Но я молчала, только улыбалась и отстраненно принимала эту унизительную ласку.       Вот что с людьми творит вина, приклеиваясь мерзким осьминогом и выкачивая через липкие щупальца все хорошее.       Поэтому разговор с папой, внезапное осознание уязвимости перед той “большой клеткой” и разрешение быть СОБОЙ, сняло этот налепившейся груз.       Я ведь действительно начала потихоньку растворятся. Та я, которая всегда гордилась собой. Та я, что плевать хотела на все выходки и мысли посторонних.       Я хотела быть правильной девочкой, заслужить друзей, заслужить право на место в социуме, заслужить нормальное отношение тех, кто мне никто.       Я хотела быть достойной ЕГО любви и его уважения. Ведь он так гордился моими успехами по сдерживанию от разделения, он так гордился моей осознанности и социализованности. Но ведь…если я не могу быть собой рядом с ним, зачем мне такая любовь?       Что в такой жизни меня ожидает? Вечное подавление? Сдерживание? Сиюминутный контроль? “Потому что раньше не было того, кто заслужил твоей жестокости…”       А что если не только Ларин ее заслужил? Что если своей жестокости заслужила я? Не в том смысле, что нужно истязать саму себя, а в том, что я стала ее достойна.       Что я заслужила право давать ей свободу, позволять быть мной и быть ей!       Ведь много раз Старейшина мне твердила, что она и есть я, а я и есть она!       И если Стивену нужна только милая и добрая Соня, а Ларину только бешеная Синя, то что мне делать?       Об этом я думала все два дня до следующей встречи, гоняла и катала в голове неприятные мысли, четко ощущая, как Синя жадно прислушивается к этому течению мысли.       Она ликовала, она бурлила и полнилась предвкушением восторга. Она, словно запертый в вольере волк, который всю жизнь пытался доказать, что будет рва не хозяина, а за хозяина. И не мешала, не выходила, но ждала, пока я пойму, пока я приму ее всю и полностью.       Но было страшно. Безумно страшно.       Еще и потому, что к своей роли в вузе и жизни Стивена я привыкла, а сейчас нужно выбраться из норки и, возможно, разрушить все, чтобы строить заново.       И еще один страх не позволял открыть вольер. Страх понимания, что Синя была в восторге от Ларина тогда в спортзале. В восторг от своей власти над ним и возможности дать отпор. Но если она и есть я, значит и у меня есть какие-то чувства к Олегу? А вдруг я заслужила именно такого мужчину? Или еще хуже, стану такой же как он. Такой же тварью, получающей удовольствие от страха и ужаса других. Тогда до перепрыгивания через стену мне останется лишь один шаг.       Весы внутри колебались как безумные, заглушая звоном металлических чаш все остальные звуки.       Хорошо хоть на учебу это никак не повлияло.       Сколько еще бы я так тряслась с рукой на двери от вольера не знаю, но спасибо жизни, за подсказки на перепутье.

***

      В тот день, когда должна была случиться наша следующая встреча со Стивеном, я, наконец, слегка встряхнулась и несмело выглянула в реальный мир.       Адиса дулась, и на мой осмысленный взгляд отреагировала не радостью, а закономерным и справедливым упреком. – Ну, наконец-то, ты спустилась с небес на землю! И как там, не дует? – Ади, – моргнула я, различая шум и гомон сгрудившихся возле двери в кабинет студентов. – Прости, просто проблемы вне универа, я и…       Врать было неприятно. К тому же ложь. Я попробовала обойти эту стену впервые осознанно и с замиранием ждала…да не знаю чего ждала. Может молнии с небес, карающих мерзкую лгунью, может божественного подзатыльника. Или того, что все сейчас развернутся, в мою сторону тыкнут пальцем и забью камнями. Даже голову втянула неосознанно.       Но нет. Вообще ничего такого не случилось. А глаза Адисы стали виноватыми и лицо тут же смягчилось.       Вот тут я и поняла какие они, последствия. Стало стыдно. Как удар под дых, словно я пнула щенка под мягкое доверчивое брюшко. Да, я обманула, но не в прямом смысле и тем самым даже не тронула стену, зато обманула того, кто не заслужил.       Все, принцип я поняла. Если врешь в обход плохому, такого, наверное, не будет. А если врать близкому, то наказываешь себя сам. Уф. Тяжело, но иногда необходимо. – Ладно, у всех предки дома могут воду мутить, – махнула подруга рукой и уточнила. – Сейчас-то нормально все?       Кивнула и несмело улыбнулась. Адиса тоже улыбнулась, и мы, как нив чем не бывало, вернулись к обсуждению и предмета последующего и проблем предыдущих. И все было замечательно, пока движение спертого в холле воздуха не принесло мне ненавистный запах, а за ним и его обладателя.       Если бы могли, у меня бы все волосы на теле дыбом встали.       Я внутри самой себя застыла, а потом рванула калитку, открывая путь тому, кто, как я всегда опасалась, сожрет меня саму, а потом и окружающих людей. “ Ты псих и в этом твоя сила”       Мир замедлился и со вздохом полной грудью вновь пришел в движение. Я моргнула, ослепленная яркостью красок и громкостью звуков. Полноценно, сама, ничего не контролируя и не стремясь удерживать свою честную половину за поводок. Просто, словно отошла на шаг и расслабилась. Я верю. Себе верю. Я это я. Защитить себя, защитить подругу. Все остальное фон, живой фон, но меня не трогает и я его.       Синя внутри повела метафорическим звериным носом, дернула ушами и замотала башкой, словно не в силах поверить, что никто не стоит над душой, никто не стремится ее переделать, ограничить, застопорить или замедлить. – Доброе утро, девочки. Как настроение?       Он облокотился о дверной косяк одной рукой и принял на нее свой вес, словно бы из-за угла внедряясь в наш приватный разговор.       Я немного запаниковала, потому что ощутила от Сини чисто гастрономический интерес к Ларину. Да и просто интерес. Щас она ему голову откусит! А потом мне прилетит, родителям и…       Синя сверкнула на меня желтым глазом и фыркнула. А потом нежно улыбнулась моим лицом Олегу и проворковала. – Доброе утро, да вот, лабу обсуждаем. Ты с нами хочешь или может чего поинтереснее расскажешь?       Диса вылупилась на меня, как на оживший скелет. Я бы если бы рулила телом, уронила бы челюсть. Олег застыл с приклеенной улыбкой и явным раскодроном в мозгу. – О, у нас лабы сегодня проверять будут? – сконфуженно проговорил он и второй рукой потер подбородок, списывая свою растерянность на тему разговора. – Ага, а ты не сделал? – я открыла свою сумку и покопавшись, достала черновик. Да, вот такая я древность, все пишу сначала на черно. – На, за лекцию списать успеешь, потом верни только. – Спасибо, – моргнул Ларин и сжал тетрадь, касаясь своими липкими пальцами вскользь моих. Я задержала руку, на став ее отбирать и провела подушечкой указательного пальца по его. У него зрачки расширились, как вчера в зале и грудь дернулась от вздоха.       Синя же спокойно отошла в сторону, пропуская препода к двери и тем самым прекращая противостояние.       Когда мы все расселись, Диса радостно сжала кулачки и, поправив очки, прошептала. – Ой, Сонь, вы помирились? Я так рада!       Синя, все еще стоящая у руля, медленно повернулась к подруге и улыбнулась: – А мы ссорились? Он же меня просто изнасиловал.       Девушка сконфуженно съежилась и извинилась. Щеки ее вспыхнули ярким румянцем, и она демонстративно принялась листать наше общее справочное пособие.       Я же перевела открытый взгляд на Ларина.       Да, и он смотрел. Глядя мне прямо в глаза, поднес ту самую руку к лицу и прижался губами там, где я до него дотронулась.       Синя мило моргнула и полностью потеряла интерес к противнику, строча лекции.       Я молчала. Не прогоняла, не дергала, не стремилась отобрать управление. Впервые, полностью отрешившись, я доверилась сама себе и своей тьме. А она, не спешила никого истреблять, просто спокойно дышала и познавала мир.       Так вот ты какая, настоящая я. Блаженство.

***

      Естественно, без последствий такие изменения не могли мне обойтись.       Ларин выжидал весь учебный день, видимо, прекрасно осознавая, что в универе я могу его выходку просто обратить против него.       А вот на улице. Что я ему на улице сделаю? Там нет контролеров.       Наивная он гнилая душёнка.       Синя утомилась за день и заскучала уже к обеду. Пары пролетели как единый миг и с перегруженным информацией мозгом, я выпорхнула на улицу.       Диса немного отстала, и я ждала ее возле кампуса, чтобы пройтись вместе до остановки.       Тонированный автомобиль Ларина вырулил с задней парковки вуза, и остановился прямо напротив меня, опуская пассажирское окно. – Подвезти?       Часть, занимающихся обсасыванием сигарет, одногрупников явно повернула уши в нашем направлении.Я посмотрела ему в глаза. Внимательно. “Ты псих” – Если не трудно, только можно мы еще и Дису подвезем? Ей по пути?       Олег заколебался, но кивнул, и я резво запрыгнула в сладко пахнущий какой-то вонючкой на лобовом, салон.       Пока окно задвигалось, достала телефон и написала пару строк подруге. Машина развернулась и встала на разрешенном месте для стоянки возле корпуса.       Олег поставил машину на ручник и медленно повернулся ко мне. Доброжелательная его улыбка застала, как нарисованная и не было возможности узнать, что за ней творится.       Но я не боялась. Ни секунды. Синя одним рывком скинула меня в сторону, придержав, чтобы не отлетела далеко и приказала думать.       Ну да, я тут мозг, она дело. Как хорошо, когда мы оба в работе! Раньше я по куску отрывала от нее по необходимости, а теперь мы живем обе. Наслаждение. Пьянит и рушит препятствия. – Ты сегодня решила побыть милой? – он выпустил руль и наклонился ко мне так сильно, прямо с наскока вторгаясь в личное пространство.       Скрипнула дорогая кожа его сидения, полы укороченного пальто разошлись, и ворот водолазки слегка двинулся, потому как обладатель вытянулся весь в мою сторону.       От него пахло табачным дымом и вонью гнилого разума. Я так не ощущала, как это видит Синя. – Мне не нравится, когда пахнет куревом. Не кури больше, – стянув варежку, я подняла руку и, аккуратно подцепив ворот, оттянула его еще ниже, разглядывая следы от собственных пальцев, что прекрасными ровными синяками застыли на его коже. – Что ты делаешь? – вырвалось у него против воли.       Я бросила взгляд через стекло, чтобы подтвердить, что нас не видно снаружи и слегка царапая его горло ноготками, полностью оголила мужскую шею.       Мы желали вдвоем впиться и выдрать ему кадык, но Синя прекрасно регулировала наши общие желания и стыдливо попыталась скрыть охватившее ее возбуждение. Я глубоко вздохнула и разжала судорожно сжатые на ее части “руки”. Ничего. Я не осуждаю. Мы обе это чувствуем, но я верю тебе. Ненависти больше, и мы не прощаем тварей. Мы не становимся тварями сами…может чуть-чуть, раз папа разрешил. – Надо же, какие яркие получились синяки, такие ровные…идеальные, – прошептала я, подаваясь вперед и прижимаясь губами к его коже в том месте, где сама же травмировала. Яростно бьющаяся на шее жилка, кажется, сжать ее зубами и эта гадина сдохнет. Нельзя. Это стена. Стены мы не штурмуем. Мы обходим только препятствия. – Отвратительный запах. – не отстраняясь, прошептала я и кончиком языка провела по контуру гематомы.       Ларина сорвало с нарезки капитально. Мы радостно сверкнули глазами, когда он впечатался в мои губы, которые, впрочем, тут же отпустил и рванул второй рукой край блузы, почти вгрызаясь в то место, где шея переходит в плечо. Боль полностью разрушила вдохновение. “Уже можно?” “Давай!”       Синя что есть сил дернула его за волосы на затылке, отрывая от себя и глядя в пьяные от возбуждения глаза Олега, прошипела: – Твой проигрыш на сегодня, недоохотник.       Он прозрел за секунду до того, как я втрепала ему лбом в нос.       Хруст смачный, лоб опалило болью, кровь хлынула потоком из его ноздрей. Я отклонилась, сомкнула полы крутки на груди, подхватила сумку и вылетела из машины, почти подвывая от метафорических рыданий.       Вихрем пролетела черед небольшое количество одногрупников, мимо растерявшейся Адисы, спускающейся с крыльца, и побежала в сторону остановки. Лишь вскользь бросила взгляд на распахнутую мной дверь тачки, едва не расхохотавшись. Олег держался за нос, крыл меня угрозами и матюками, зажимая истекающий кровью нос и совершенно не видел, как на него смотрят ребята. “Один-один, мазафака”       Мы с Синей ржали внутри в голос, не забывая играть оскорбленных и униженных.       И только когда на полном ходу я влетела в автобус, резко прекратила ломать комедию и, забившись в угол, застегнулась.       Хохота на весь общественный транспорт не ждал никто, но сдержаться было выше моих сил.