О чём молчит ночь. Соулмейт Верховного Мага

Встречаясь свет и тьма сплетают нити,

А мир дрожит, то в холоде, огне.

Они смиренно забираются к нам в сети

И вновь рождают двойственность вовне.

Не люди рушат мир — а их сомненья,

Их страх, запрятанный в словах.

Кто сеет правду в землю искушенья,

Тот выпустит наружу серый прах.

Митсуне

      С сияющей от счастья улыбкой я и ушла в сон.       Нет, ну кто бы мог подумать, что так можно? Что вот именно это странное, нелепое и…противоправное, принесет столько морального удовлетворения.       Я смогла. Я отстояла себя, зато теперь все так, как и должно быть. В глазах универа я теперь жертва, а он сволочь. Не перевирая смыслов, не искажая истины.       И даже то, что за лабами и заучиванием материала просидела едва ли не до полуночи, слушая недовольный плач близнецов за стенкой, нисколько меня не расстроило. Словно с ног сняли пудовые гири, не позволяющие полностью расправить крылья и взлететь.       В комнату Стивена материализовалась полупьяная от эмоций тьмы души моей. И так неожиданно обнаружилось, что мы в квартире. Опять в Нью-Йорке. Хотя бы иллюзия прежней нашей с ним спокойной жизни, когда единственным приоритетом была я, сместив с пьедестала даже изуродованные руки.       Не спеша приблизилась к большим окнам в пол и аккуратно провела пальцами по холодному стеклу.       Я ведь знаю, что он герой. Хочет того, или нет. Но, скоро именно мир и безопасность человечества замкнут на себе все его внимание.       Великий Верховный Маг Земли.       Моя гордость. Моя любовь. Мое предназначение.       Только вот, именно я здесь могу все испортить.       Вот о чем предупреждала Старейшина и от чего зарекалась, с сомнением глядя на меня через призму его снов.       Что выберет Стивен Стрэндж, если мое существование в его жизни станет опасным для их Земли?       Сжала пальцы в кулак и ударила со злости по стеклу.       Не хочу знать.       Синие волосы заскользили по плечам живыми змеями, удлиняясь практически до пояса. Размытое отражение смотрело на меня желтыми глазами полными бессильной злобы.       Никто не говорил, как страшно и тяжело принять свою темную сторону, но как невыразимо это приятно. Только вот папа меня понял. Папа любит меня любой, как и мама, а Стивен?       Он столько лет старательно боролся с именно этим проявлением моей личности. Любовь тех, кто не связан с тобой кровью так эфемерна и хрупка. Ее способно разбить одно, даже случайно брошенное слово. – Ты сегодня довольно поздно.       Стекло манило своей прохладой, способной остудить пылающий внутри костер сомнений и беспомощности. Я не повернулась, но точно знала, что Он здесь, ведь иначе бы благословенный омут сна без образов и картин стал бы моим убежищем. – Много дел и пар было.       За спиной по щелчку его пальцев вспыхнули настенные бра.       Теплый свет сделал поверхность окна еще более зеркальной, любезно показывая мне своего владельца сидящим на диване. Полумрак комнаты скрадывал детали, но в двоящемся и размытом по контору образе даже так мне виделось раздражение.       Усмехнувшись, дернула шеей, словно стараясь скинуть нервирующие меня мысли.       С каких пор я стала его эмоциональным барометром?       Развернувшись, прошла к дивану и села на другом краю, одну ногу поджав, а вторую выпрямив.       Молчание затянулось смрадной тучей, как и, всегда яркая, его голубая радужка. Я же странным образом расслабилась и прижалась щекой к кожаной обшивке, глядя на явно чем-то мучающегося мага. – Что с тобой произошло? – спросил, наконец, Стивен, закидывая ногу на ногу.       Красивый он все-таки. И в кимоно мага и в повседневной одежде. Джинсы обтянули бедра и икры, а сложенные на груди руки привлекали внимание к плечам. Странное ощущение. Я помню свою первую реакцию, когда он казался мне страшным, несуразным, с вытянутой головой, худощавым телосложением, и старым, по моим меркам, лицом.       Что изменилось?       Раньше, глядя на него, я ощущала весь спектр эмоций, кроме тех, что сейчас.       Желание. Так оно выглядит?       Вся странная и импульсивная близость между нами была всегда по его инициативе, кроме того раза со Стрэнджевским подпитием. Но и тогда во мне больше кипела злость. После изнасилования – страх. А, в остальном, я вспыхивала в ответ на его действия.       Сейчас горячий узелок завязывался на уровне груди и томительно медленно опускался ниже. Как…с Лариным сегодня.       И это раздражает. И волнует. И злит. И будоражит.       Слишком много чувств и эмоций для меня прежней. Они распирают, душат, отскакивают от меня и Сини как чужие и, разрастаясь, почти разрушают изнутри. – Софи, – окликнул меня Стрэндж и невольно дернулся назад.       Дышать стало тяжело. Груз желания непосильной ношей ударил подло и исподтишка.       Все желание. Скопом, из белых и темных потоков. Один из которых рвал меня в сторону моего насильника. Второй, который заставлял согнуться и по дивану буквально подползти к любимому мужчине.       Он привстал на руках и настороженно замер, готовый в любой момент вскочить и отстраниться от явно неадекватной девушки.       Стало смешно, и я улыбнулась. – Со мной? Совершенно ничего, – у голоса почему-то было эхо, я опустила взгляд на странное мелькание возле лица и, заинтриговано приподняв бровь, следила за тем, как мои пряди цвета индиго становятся белыми. И я не говорю про свой родной русый цвет, нет. Белизна была такой яркой и неестественной, словно мою шевелюру окунули в сигаретный пепел.       И, стоило последнему лучику цвета покинуть прическу, как давление внутри тут же пропало. Я расслабленно выдохнула, стоя на четвереньках на сидении дивана, практически лицом к лицу к своему магу. От моего уже осознанного взгляда он вздрогнул, а потом опустил глаза ниже и полностью избыл свой страх перед неизведанным, буквально окаменев. – Я смотрю, ты прекрасно проводишь время? Много пар? И на какой из них ставят засосы?       Я рассмеялась. Гортанно. Низко. Зло.       На какой? На паре под названием – жизнь. Когда тебя кидает как щепку по волнам среди огромных кораблей и с размаху припечатывает об их борта. И ты побитая и никчемная, пытаешься храбро держать тот же курс, что и они, но…не соответствуешь. – О, ты заметил что-то во мне, как неожиданно! Почтил своим вниманием, решил поговорить, увы, с претензией. – Софи…       Я прервала его, я оскалилась в его сторону. Стивен поднялся рывком с дивана, вынуждая и меня последовать за ним. Наступать, злиться и..наслаждаться своей злостью. Она как ртутное пятно, заключенное в тело, которое двигалось, перекатывалось при каждом движении, не теряя целостности. – Что, Софи! Что, СОФИ?! Ты не слушал меня в последнее время, ты не интересовался мной в последнее время. А стоило появиться засосу, как тут же обратил свое царское внимание. Оскорбленная невинность, задетое самолюбие, что из этого в тебе взыграло?       Он невольно пятился, но, видимо, сам это понял и остановился. Стивен схватил меня обеими руками за щеки и, пристально глядя в лицо, проговорил: – Спокойно, Соня, ты цельная, ты спокойная, ты себя полностью контролируешь. Бери себя в руки… – К черту твои мантры! К черту твои ограничения! Я свободна, я такая, какая есть…я вся грязная, Стивен, – вопреки предположению, прижала его ладони еще плотнее к себе, придвигаясь ближе. Еще ближе, и с таким восторгом и злостью глядя в голубые глаза, что кружилась голова. – Я жестокая, я злая, я злопамятная. Ну же… скажи, что страшно. Скажи, что брезгуешь, и я не нужна тебе такая. Скажи все то, что, видимо, желаешь после той моей ночи с Лариным. Выплесни, оттолкни до конца, не дергай больше за ниточку туда-обратно.       Стрэндж вздрогнул и прищурил глаза. В них не было мягкости, в них сквозило раздражение и неприятие. Меня неприятие?! – Софи, успокойся. Я помогу тебе, что случилось? Этот гаденыш снова обидел тебя? Его “рук” дело?       Я расхохоталась и, перестав мучить его больные руки, вцепилась в ткань джемпера на груди. Запах. Совершенно не тот, что у Олега. Нет гнилости и сладости. Нет болезни и слабости. Горечь полыни, мускус и крепкий кофе. Мой. До кончиков переломанных пальцев. Я встала на цыпочки, прижимаясь ближе. – Обидели? Меня обидели? Меня псих пытается выставить агрессором. Он пытается облиться всеобщим сочувствием, сделать меня злодейкой и сломать. Но я злодейка! Я разбила ему нос, я вернула жизнь на нужный момент. А ты…ты мой! Ты..       Он замер, внимательно слушая и не пытаясь отлепить меня. Слушал сбивчивые и почти бессвязные лепетания, похожие на шипения змеи, а не на человеческие слова. Горячие ладони зарылись в волосы на затылке, но не до боли, не до отвращения к себе и ему. Мягко, настойчиво. Большой палец стер мокрые дорожки на щеках. И взгляд, в самую мою черную часть души. – Тшшш, все хорошо. Я не откажусь от тебя, Софи. Моя девочка. Не переживай, ты можешь снова вернуться в нормальное состояние. Я видел тебя всю, я знаю тебя всю. Тебе нет нужды проверять мои чувства и решения на прочность таким образом. “Нормальное?!”       Злость навалилась внезапным оползнем. Я оттолкнула его. – Это и есть я! Я неразделима, я многогранна, но это и есть я! Ты не можешь любить только часть меня, а другую отрицать и попросить уничтожить.       Воздух задрожал. Реальность задрожала и на руке моего мага вспыхнуло двойное кольцо. Мгновение и между нами материализовалась Верховная Чародейка Земли с ярким и знакомым шрамом на лбу.       Женщина подобралась и, отведя одну руку назад, останавливая Стивена, вторую вытянула вперед в мою сторону. – София, остановись. Тебе не нужен этот мир. Тебе не нужна эта новая связь.       Голова дернулась как от удара. Совершенно не контролируя ту горячую волну бешенства, что вскипела внутри, я трясущейся пятерней потянулась ей на встречу, ничуть не удивляясь черным удлинившимся ногтям, загибающимся в острые когти. “Понравится…не дёргайся”       Ноги задрожали, но я тянулась. “Ты же давно хотела, цену набивала…”       Тихий шепот всем ненавистям и желанным одновременно. “Моя вкусная добыча” – Уйди, – просипела я. – Я решаю, что мне нужно, а что нет. – Девочка, Темное Измерение обманчиво. Оно путает сознание, разрушает разум, нашептывая о несбыточном. Уничтожь это, разорви одном движением. Он использует тебя.       В груди закололо, словно к коже прижали раскалённый металлический прут. Я взывала и, задевая когтями тонкую кожу, дернула топ в разные стороны, широко распахнутыми глазами глядя, как линия за линией между ключиц разгорается тонкий символ в виде лошадиного черепа. Но я знала его. Я вижу его меж тонких бровей Верховной.       Знак Дормамму.       И ужас смывает злость. Белые волосы путаются с индиго. Синя рывком выдергивает меня из сна, спиной вперед кидая на родную постель под почти испуганный крик Стрэнджа.       И ночная тьма смыкается над головой, унося в беспробудный и темный омут.

***

– Софи! – крикнул Стрэндж, огибая замершую столбом учителя и кидаясь к расплывшемуся силуэту девушки. – Что произошла, где она?! В чем дело?!       Злость, страх и негодование сливаются в единый коктейль. Но он не успевает обрушиться на магиану. Женщина в едином порыве оказалась рядом и сжала до боли кисть мага. – Просыпайтесь, немедленно!       Стивен вздрогнул и очнулся на собственном диване в пустой квартире Нью-Йорка. И тишина эта вместе с темнотой сперва дезориентировали, но, стоило проморгаться, как по глазам резанул яркий оранжевый свет открывающегося посреди гостиной портала, из которого шагнула полностью собранная и напряженная Верховная. – Быстрее, Стивен.       Мужчина подскочил с дивана, и портал, не дожидаясь, рванул навстречу как живой, выбрасывая и хозяйку и гостя, уже облаченного насильно в привычное кимоно, прямо посреди библиотеки.       Некий ступор вместе с сонливостью никак не могли избыть себе. Стивен лишь попытался пробудиться окончательно, пока магиана с лязгом металлических звеньев вытягивала из бокового прохода стеллаж с уже виденного им места книгу Калиостро. – Так не должно было быть, так не должно было быть, – бормотала женщина, суетливо извлекая из цепей гримуар и, обняв его руками, подняла глаза на Стрэнджа. Учитель собралась и вложила книгу в трясущиеся ладони мага. Мигнуло пространство, извлекая из воздуха Око Агамотто, чья удушающая тяжесть тут же коснулась шеи мужчины:       – Открывайте, Стивен.       – Но… – Стрэндж невольно схватился одной рукой за пульсирующий артефакт. Стоило состояться контакту кожи с металлом, как вибрация усилилась. Словно древняя вещица просила о помощи.       Брызнули из-под пальцев мага зеленые искры магии, прожигая сам воздух вокруг замершей пары. Как разлитая на негатив кислота, расползаться рваными ошметками начало само пространство.       По спине Стивена пробежала холодная капля, и даже волосы на затылке встали дыбом.       Секундный взгляд Верховной глаза в глаза и, не особо церемонясь, Стрэндж швырнул книгу Калиостро на стоящий рядом с ним стол, совершенно не бережно и аккуратно листая страницу за страницей, буквально интуитивно ощущая, что именно нужно искать.       Скрипит кожаный корешок, с шипением ползет пространственно временной континуум в библиотеке Камар-Таджа, и вот он, зазубренный кусок бумаги, Обозначающий вырванные страницы. Стивен бегло вчитывается в предыдущую перед ними и последующую, разум работает как сумасшедший.       И вскинута правая рука, оборачивается новая вспышка зелеными браслетами и дисками времени на запястье и в руке. Мир замедлился и остановился вновь. Так и держа одну ладонь на весу, маг разворачивается к полотну реальности, медленно делая движение пальцами, словно поворачивает полусферу назад против часовой стрелки.       Неохотно, но послушно, вновь зарастают пятна, смыкаются щели и с шелестом ткани кимоно, Стрэндж возвращает внимание к книге. Та неподвижно вздымает призрачные страницы и приобретает облик невредимой.       – Дормамму, – цепляется взгляд мага за знакомые слова и символы. – Измерение Тьмы. Вечная жизнь…       Хлопок. Треск. Грохот и словно зеркальные грани выстраиваются в круг возле стола с гримуаром.       – Ты что! – рев достойный вымышленного дракона, и все исчезает.       Смыкается раскаленное Око Агамотто и Стивен оглядывается, осознавая, что библиотека практически пуста. Нет в помещении Верховной, зато озверевший Мастер Мордо несётся на всех парах. – Взламывать временные матрицы запрещено!       Тогда почему это заставила сделать Старейшина...и что, черт возьми происходит?!

***

      Заброшенная католическая церковь была тиха и спокойна. Не то, чтобы Кецилий выбрал ее случайно, или же с той лишь мыслью, что новоявленных адептов Темного Измерения в храме будут искать в последнюю очередь…       То был глубинный смысл, гениальный смысл, понять который мог не каждый. Пусть нынешний ренегат не сильно любил современные веру и церковь, но лишь за то, что в свое время они ничем не смогли помочь ему в свалившемся несчастье, кроме как утешением и желанием отмахнуть кусок его личного банковского счета в свою пользу.       Сейчас ситуация была другой, Натан Келли сам намеревался встать во главе нового культа. Благодарного культа, и не ради мнимой власти, а чтобы провожать сбившихся на верный путь. К милосердному и честному господину, вставшего за его плечом против самого страшного из существующих врагов – времени.       Недавний ритуал принес свои плоды, пусть и с потерями. Часть сторонников Дормамму не смогла принять его знак, что лишний раз утвердило мужчину в правильности решения. Их новый бог и господин суров, видит сердца и души много глубже, а значит и ложь и предательство неприемлемы. Это успокаивало, но лишь его, не сторонников. Но для того лидер необходим, чтобы объяснить замыслы, донести их глубину и важность словами до сомневающихся. Или же отсечь больную ветвь.       Пока получалось. Утомленные, напуганные, но воодушевленные, единомышленники спали в своих кельях. В нормальных, обустроенных, они же не в средние века живут, и комфорт новой верой не отрицаем. Он наоборот, будет цениться еще сильнее, когда впереди у тебя целая вечность.       Сам Натан сидел у изножия алтаря и задумчиво смотрел на витражные окна, размышляя о том, что следовало бы повторить в скором времени вылазку в город.       Троих или четверых послушников Камар-Таджа он подсластил, закинул им поводы для раздумья и перебросился практически ничего не значащими фразами.       Умный поймет, а идиоты им ни к чему. Пусть остаются в обители.       Больше всего ему за последнее время импонировал Стивен Стрэндж. Образованный, харизматичный, непримиримый и гордый. Он не стеснялся задавать вопросов, спорить с мастерами и самому по крупицам выстраивать собственное мнение. Пока что неправильное, но какие его годы.       Закатное солнце в этом полушарии клонилось к горизонту медленно, ячейку за ячейкой проходя каждый цвет витражной картины, бросая яркие блики на лицо своего нового восхищенного зрителя.       Нужно будет после нанять мастера и изменить оттенки. Фиолетовый скоро сдвинет приоритеты.       Окружающие декорации сменились довольно резко.       Жар обжег лоб. Кецилий вскочил на ноги, зажимая ладонью пульсирующий символ и на слегка согнутых ногах, попытался отдышаться. – Кецилий…       Раскатом грома прозвучало со всех сторон. Не было старой каменной кладки и солнца тоже не было. Психоделический пестрый пейзаж Темного Измерения сгрудился всеми кислотными тонами вокруг призванного в эту, пока еще иллюзию, адепта. – Мой повелитель, – не обращая более и секунды внимания на собственный дискомфорт, на выкрученные болью суставы и органы, от этого зова, Натан опустился на колени, почтительно склоняя голову.       Огромная, словно из пепла вылепленная голова владетеля Темного измерения слегка снизила свой напор. Мозгодробильные звуки стали тише, цвета глуше, а ментальный зов стал едва слышным шепотом. – Встань, дитя моя.       Дитя мое. Забавное обращение, но этот хрупкий смертный так сильно нужен, что можно бы и поиграть в заботливого отца. – Смотри внимательнее.       Келли грузно выпрямился, хоть и свинцовые гири, давящие на плечи стали легче. Его вина. Его страдания оттого, что владыка далеко и связаться может только таким образом. Нужно просто потерпеть.       Когда маг выпрямился, к нему медленно приблизился небольшой планетоид, куда пришлось быстро перепрыгнуть и присмотреться к тому, что действительно выбивалось из общего облика. – Росток?       Натан обошел по кругу действительно небольшого, явно едва проклюнувшегося представителя растительного мира Земли и замер, задумчиво сложив руки на уровни груди. Как здесь могло оказаться растение его планеты? Да еще в исконном виде, без мутаций и изменений? Понять было довольно сложно. – Повелитель, откуда он здесь? – Сегодня проклюнулся сквозь оболочку мира. Но это не растение, это чья-то душа, прикрепившаяся к Измерению Тьмы. – Душа? Прикрепившаяся? – с сомнением проговорил Кецилий. – Страницы книги Калиостро в моих руках, и ритуал был проведен по всем правилам. Это кто-то последовавших за мной? – Мое царствие нашел лит. Необученный. И, похоже, он даже не ведает о том, куда своими силами дотянулся. Склонись ниже, отломи листок у основания и держи при себе. Узри с его помощью и запомни лицо этого человека. Он рядом, он есть. Он нужен мне. Он силен, он ведает три мира. Если тебе удастся сделать его моим последователем, то не понадобится разрушать Щиты Агамотто, я пройду легче и быстрее. Сбереги для меня сущность лита. Соврати ее для меня. Если он смог дотянуться до этой вселенной, значит он уже на грани.       С хрустом отделился лист от небольшого растения и из живого мгновенно стал серебристым, словно покрытая патиной металлическая платина. Таковой она и ощущалась. Натан сжал доверенное ему сокровище в ладони и вновь глубоко поклонился, ощущая, как зыбко и ненадежно содрогается канал связи с его господином, неровно выталкивая мужчину из своеобразного транса. – Иди, Кецилий, я жду от тебя хороших вестей.       Маг неловко пошатнулся и распахнул глаза все там же у храмового окна. Только сумерки давно и прочно захватили власть над помещением, а по крыльям носа стекала горячая и вязкая кровь из растревоженного символа на лбу. Мужчина оттер рукавом застилающие ему обзор потеки и разжал ладонь, где медленно и трепетно, как маленькое сердце, бился серебряный листок того, кто становился целью. – Найдем…обязательно найдем.

***

      Против Бориса сегодня, казалось, восстал сам мир.       Утром он обжег руку о взбесившийся капучинатор дома; документы терялись весь день; коллеги и подчиненные выносили мозг интенсивнее обычного и необходимые числа на бумаге складывались каждый раз в новые комбинации. – О, боже, – тяжело вздохнул мужчина, отводя взгляд от экрана компьютера и надавливая пальцем на переносицу.       Даже когда пересохшие века сомкнулись, перед внутренним взором все равно прыгали цифры и насмешливо сбивались вместо колонок в стаи.       Боря откинулся на спинку своего шефского стула на колесиках и закинул руки за голову, уставившись в потолок.       Офис был уже давно и прочно пуст. Даже охранник, заглядывавший полчаса назад, неодобрительно покачал головой и удалился в свою коморку на входе. У него там и то уютнее.       А здесь что?       Стол, техника, стеллажи, сейф, как в тюрьме особо строгого режима, только еще и работать заставляют.       Вот, даром он начальник, если все двери и окна стеклянные, и каждый его сотрудник может постоянно наблюдать, как руководитель действительно вкалывает без отдыха. И самим им тоже приходится пахать, кому вдохновившись, а кому от безысходности.       Эти мысли пожилого мужчины Борис знал, но даже и не обращал на них внимания. Да, он работал, работал много, подолгу и иногда без перерыва. Зато доходы приятно радовали, а такой строгий график иногда позволял пораньше срулить к любимой семье, где всегда ждут и любят.       Лампа над столом моргнула своим бездушным техническим светом.       Да, семья.       Когда он женился на своей Ане Савиной, мать устроила скандал. Всегда сдержанная, в чем-то чопорная и спокойная женщина орала так, что у нее вздулась на виске жилка и покраснели белки глаз.       Как же так, сыночек, умничка, лапочка, золотник, выпускник консерватории и женится уже в институте, и на ком?!       “Сыночка” криков тогда не понял. Вернее, с отцом переглянулся и принялся успокаивать разбушевавшуюся родительницу. Думал, мама ревнует, мама привыкнет, мама смирится, она же хочет для сына лучшего, так?       Увы, как не ярилась Надежда Аркадьевна, первая трещина пробежала не между Борей и его невестой, а между ней и мальчиком.       Любовь ударила юного Романова с первого раза и наповал, как, впрочем, и его матушку. Но об этом Боря узнал много позже, от тестя. Тот как-то позвал в гости, налил ему и сухо рассказал всю некрасивую историю, случившуюся давно между их семьями.       Правда, рассказал скупо, по-мужски, не как соседка Елена его внучке.       В тот момент Борис осознал, что просто не будет вообще. Анечку и родителей он старался не сталкивать, жили они где угодно, но только не с его предками. И даже показное смирение Романовой на свадьбе не разубедило в этом решении счастливого новобрачного.       Нет, от Ани никто не таился. Ей тоже все поведали, но молодая девушка пожала плечами и сказала, что это не их прошлое и не их дело. Их дело смотреть в будущее и строить свою семью.       Решение было верным. Боря всегда был рядом с женой, не допуская, чтобы с ней наедине оставалась матушка. Ничего, все сделали вид, что так и нужно.       А потом, казалось, что лед тронулся, когда на свет появилась Соня. Боря носил своих женщин на руках, он парил в облаках и никакие переработки, усталость или проблемы не были важными, ведь у него уже все есть. Даже Надежду Романову на выписке оттенил луч этого тихого семейного счастья. Она брала внучку на руки, покупала ей платья и красивых кукол, и изредка улыбалась, читая светловолосой девочке серьезные книжки.       Но жизнь распорядилась по своему. Диагноз в три года поставил жирный крест на всех зарождающихся симпатиях четы Романовых к семье сына.       В ИХ “род” не может входить “дефектный” ребенок. Видимо, Анюта нагуляла. Мать припечатала его этими словами, убила все попытки поговорить, убедить, рассказать.       И отрезало.       От сердца. От души. От жизни.       Он выполнял свой долг сына, звонил раз в две недели, приглашал на дни рождения, отправлял деньги в подарок на их праздники, но душевной теплоты меж ними не было.       Может, поведи себя так все родственники, Боря попытался понять. Но перед ним был отец жены, ее брат и их семьи, которые не делали различий в отношении к Соне до и записи в карточке.       А потом все силы ушли на дочь. Все душевное тепло, все свободное время, все они отдавали дочери, чтобы помочь ей. Чтобы социализировать ребенка.       То, на понимание чего среднестатистический ребенок тратил несколько дней, Соне требовалось объяснять несколько недель, а то и месяцев. Были истерики, срывы, нежелания принимать и разбираться в том, что слишком долго не могла понять. Но они справлялись. Они выстроили и раскрасили мир перед своим ангелом, они оберегали, расставляли границы, учили жить и любить мир.       Да, в Стрэнджа Борис сперва не поверил, но ответственно сделал вид. А потом увидел, как стабилизируется его дочь и вовсе махнул рукой. Будь это хоть отдельный сектор ее головного мозга, но, если он играет на их стороне, то на здоровье! К совершеннолетию и рождению новых членов семьи дочь и вовсе расцвела. Она стала самостоятельной, рассудительной и влюбилась.       Влюбилась в сон!       Бориса это тревожило не меньше, чем Анну. И они проводили долгие вечера, разгоняя тему чувств дочери практически до панической атаки. Тогда-то Романов и не выдержал, начал тот разговор, который его изрядно успокоил. Она обещала разорвать связь, если поймет, что ничего не получится.       Верить словам восемнадцатилетней влюбленной девчонки?       Стоит или нет?       Он поверил и слегка расслабился. И жизнь с насмешкой подло ударила исподтишка.       Сначала родители со своим, казалось бы, смехотворным наездом через суд.       О, Боря никому дома не рассказал, насколько сильно они ходили по краю. Знал об этом только Виктор Савин, брат Анечки. Он же и был юристом в этом деле.       Факты, справки, выписки, характеристики были вывернуты таким ужасающим образом, словно Аня и Боря не дочь сами воспитывают, а гибрид всемирного террориста и Ганибала Лектора.       Романов сидел на заседании суда, смотрел на отца с матерью и не понимал. Не верил, что все серьезно.       Они хотят забрать мелких и воспитывать самим? Они желают упечь старшую внучку на пожизненное в психушку?       Его мама и папа? Те кто, гордились сыном, читали ему на ночь, болели на всех утренниках и выступлениях?       Что это за пара пожилых людей, что хотят уничтожить его семью и его мир?       Виктор справился, отбрехался, отпихался, подключил всех своих бывших одногрупников, преподавателей, друзей и знакомых. Как при такой вовлеченности удалось сделать заседание закрытым, знает, наверное, только Романов Юрий Константинович, скупо протирающий свои очки и ведущий себя так, словно не происходит ничего страшного.       Боря сидел, застыв каменным изваянием, хотя безумно хотелось вскочить, орать, крушить. Схватить родителей за лацканы строгих пиджаков и трясти так сильно, пока из них вся дурь не вывалится. А потом рыдать как младенец и спрашивать: “Мамочка, папочка, за что?!”       Нет ответа.       Только прозрачная капля скользит незаметно из уголка зеленых глаз и поспешно теряется за воротом светлой рубашки. И ты понимаешь, что именно сейчас детство ушло безвозвратно.       Но вот ты приходишь домой и твои глаза на девичьем лице обеспокоенно уточняют: “Пап? Нормально? Ты победил?”       И боль утекает сквозь пальцы, как пряди светлых волос, в которые зарываешься носом. “Да, дочь. Мы выиграли”       И теплые руки Ани, укрывающие вас сверху и семья, родная и любимая, ради которой стоит жить.       Борис моргнул, выныривая из вязких воспоминаний и понял, что улыбается. Что руки сами по себе перебирают и сдвигают папки с документами в сторону, а ноги намылились домой. Туда, где нет места боли и отчаянию.       Рассортировав остатки, Романов поднял одну из папок и снова нахмурился. “Ларин В. Ю.”       Картонные бока сжались.       Не уберег. Не спас. Слишком оберегал, и дочери сделали больно.       Виктор Юсупович, знаешь ли ты, чем развлекается твой сынок?       Избалованная мразь, протянувшая свои потные лапы к его принцессе. Если бы можно, Боря бы в ответ весь род их вырезал до седьмого колена.       Осознавал ли Борис Романов, как сильно он сейчас похож на свою дочь? Понимает ли, что невольно и генетически мог стать причиной ее “болезни”. Ведь, какие бы светлые воспоминания не роились в его кудрявой голове, Романовы были довольно холодными родителями, не уделяли ласки, объятий и много свободного времени сыну.       Приходили они на выступления и утренники, но чтобы люди не подумали, что они не участвуют в жизни ребенка.       Читали книги?       Только Юрий и только, чтобы сын не мешал и не отвлекал.       Хвалили? Так он же РОМАНОВ!       И хоть ты тресни.       После женитьбы, все эти воспоминания окрасились в положительные цвета невольно, он просто перекладывал всю любовь своей Анюты на чужие поступки и сам в это со временем начинал верить.       А так…       Борис, как и София, любил только своих. Был непримирим ко лжи, не терпел подлости и временами был безумно вспыльчив. Аня полностью принимала мужа таким, поэтому он и не видел в этом беды.       Поэтому, глядя на ненавистную теперь фамилию, Борис тяжело дышал и боролся со злостью. Он не знал пока как, но законно вытрясет душу из Ларина. А если нет…стены, пусть он и не сказал, но тоже подвижная конструкция.       Возможно, задним умом Романов понимал, что оказал дочери плохую услугу, сняв часть ограничений и стопоров с ее личности и поведений. И вчера эта тревожная мысль свербела на грани слышимости.       Теперь же поздно. Они с женой любят дочь такой, даже если она станет жёстче, в чем-то подлее, и если тот мужик из сна примет это – добро пожаловать в семью. Нет? С вещами и на выход.       Борис встряхнулся и вздохнул, небрежно отбрасывая папку Ларина. Я подпишу подряд. Поработаем, по изучаем и решим все так, как должно, ведь врагов нужно держать поближе. – Боренька?       Голос позвал неожиданно. И был он таким знакомым, что мужчина сперва не поверил в то, что тот может звучать здесь. – Мама? – Сынок, нам очень нужно поговорить…