О чём молчит ночь. Соулмейт Верховного Мага

Ты держишься стойко — как сталь на огне,

Но дрогнули пальцы — и это замечено.

Ты лечишь весь мир, а со мной — как во сне —

Не можешь признаться, что страхом отмечено .

А он — как рассвет, что ломает туман,

Без пафоса, крика, без маски героя.

Научит, что плыть по теченью – обман,

И надо грести даже с краешка моря.

Митсуне

      Легко ли признаться в своей слабости?       Да вообще ни разу.       А прибитое к ребрам сердце гвоздями чужого давления и сложностей жизни, так и вовсе не способствуют облегчению в этом вопросе. “Хитрый он, конечно, глазки построил, пообнимал и прощай его”       Тогда почему, ты все это говоришь мне, а не тому, кто перед тобой виноват? “А вот и скажу!”       Синие волосы заскользили по плечам, а я с облегчением отошла в сторону. Моя желтоглазая часть выскользнула из объятий и хлюпнув остатками слезливых соплей в носу, оттерла щеки. – “Нужно все-таки поговорить”.       Стивен не показал виду, что его как-то коробит смена моей личности, только кивнул и сел в кресло.       Обманет ли это его самого? Ведь кожа на костяшках натянулась так, что штифты вот-вот прорвут болезненно тонкую кожу.       Как тяжело ему дается это видимое спокойствие?       Также как и мне или больше?       Сама же я стащила матрац с постели и прямо перед ним шлепнула его на пол. И ладно бы это, но месть Сини стала изощреннее. Хотя скорее, это была очередная проверка на вшивость. Я отказалась, а вот Ника поддержала даже с отблеском некоего злорадства, вспыхнувшего в душе. Махнув мысленно рукой, так как после произошедшего внутри было подозрительно глухо и пусть, просто облокотилась на плечо Ники.       Всегда знала, что возможности человеческого организма раскрыты не полностью, иначе как можно объяснить такую форму зрачка у некоторых?       Синя мотнула головой, отбрасывая пряди своих волос назад, и я принялась аккуратно заплетать их в косу, лишь бы не видеть ужаса или же отвращения на лице Стивена. И это было сложно, потому как две остальные пары глаз исправно транслировали происходящее в общий мозговой чат.       Он тяжело выдохнул, раздувая щеки на манер хомяковой конструкции и наклонился вперед, ставя локти на собственные колени:       – И кто же у вас отвечает за разум?       Ника указала пальцем на меня.       – Понятно, считай, все пропало, – он немного саркастично улыбнулся, разглядывая открывшуюся ему пантомиму. – А вы?       – “Адреналин”.       – “Тогда я – эстроген”.       – Надо же, надпочечники и яичники, удивительно, что вас не по две, – растреяность за бравадами, ничто не ново. Мы даже не обиделись. Тем более, что внезапно дернувшись, он прижал правую ладонь к левому плечу и на секунду замер, чем приковал к себе внимание трех пар взволнованных глаз.       Он же ранен! “Черт, забыла совсем. Куда ему воткнули лезвие? К сердцу ближе?” “Слишком много повреждений на теле, в фильме были только ссадины, а тут словно его битами лупили”       Я сейчас рыдать начну. Снова.       Синя закатила глаза и, встав с пола, подошла к Стивену. Тот напрягся и сразу попытался скрыть выбравшуюся на мгновение собственную слабость. Но когда это некоторых останавливало? – В чем дело? – Стрэндж пытливо всматривался в желтые глаза и был напряжен до крайности. – “В тебе. Всегда дело в тебе”, – руки скользнули на плечи и ниже, а потом дернули завязки по бокам, раскрывая вид на забинтованное последствие общения с Кецилием. – Софи! Если ты не заметила, там повязка, и не стоит тыкать в нее пальцами.       Синя покивала и принялась аккуратно ощупывать края предполагаемой раны прямо через бинты, а после и вовсе села на корточки перед магом и принялась беспардонно обшаривать его полусопротивляющееся тело. – “Тут на ребрах ушиб. Вон еще смотри, похоже связку на ноге потянул. На затылке шишки. Нехреново так отделали. Наврал, гад, что с моим магом все в порядке.”       Злились мы втроем синхронно. – “Я ему в следущий раз все выскажу про нормальности и их градации”, – Ника прошипела рассерженым чайником, и вздохнула. – “Сонь, да не переживай ты так. Вот он, сидит. Живой же”.       Синя аккуратно, по мере возможности, вернула пижаму обратно на подозрительно молчащего Стивена. – Девушки, я вам не мешаю? – странно, что он не злился на подобное пренебрежительное отношение к собственной персоне. С другой стороны, а что такого? Мы раньше в ботинках на его кровати прыгали… но все меняется, и я больше не ребенок. – “Мешал бы, сеанс бы отключился”. – Черничка фыркнула, потянувшись.       Моя агрессивная часть заглянула в голубые глаза и, взяв мужчину за щеки, поцеловала в губы.       Веки сомкнулись у всех, потому что чувство нежности, разделенное и общее, грело меня в каждом проявлении. И резким импульсом тело стало вновь одним, я обхватила Стивена за шею, не ощущая ни приступа злости, ни прилива желания. Вот так касаться теплых обветренных губ, с подживающими корочками казалось самым правильным и спокойным. Ни тревог ни волнений. Он жив. Жив.       Стрэндж подтащил меня с пола к себе на колени и уткнулся носом в шею, глубоко вдыхая и как эхо моих собственных мыслей, тихо проговорил. – Я безумно боялся за тебя после проповеднических речей Кецилия, и его намерений. Ты не пострадала, остальное не так важно.       А тело напряжено, словно бы он раздумывает, скинуть меня или сжать еще больнее.       Я потерлась щекой о его макушку. Мокрые темные волосы холодили кожу, а запах соленой горечи, которым пахла его кожа, пропитывал каждую клеточку. Мне хотелось раствориться, забыть все и обо всем. Но… – И засос неважен? И фраза Ники про моего Кецилия? – тихо уточнила я.       Не только собой, я различила аромат антисептиков, густой больничный дух и слабый аромат женских духов. Конечно, это же Кристина, наверняка, его штопала.       Должна ли ревность забиться в угол под напором здравого смысла и не отсвечивать? Ведь эта женщина спасла ему жизни. – Слишком много навалилось, – поджатые губы ощутила кожей, как и потяжелевшие руки на собственной пояснице. – Кто такая Ника? – Беловолосая часть меня. Чернуха, Черника, Ника. Все стадии эволюции и принятия привели к такому варианту имени. Синя, это твой сегодняшний осмотрщик. Именно ее ты много лет топил во мне.       Пришлось разорвать эти проявления временной и такой необходимой близости, потому что внутренние противоречия Стрэнджа начали делать мне больно физически. А у меня ребра, а не титановый корсет. – Прости.       Я сдивнула локтями его руки. – “ Не сразу. Злюсь”.       Стивен чуть отстранился, осмотрев мое лицо очень близко, а потом чуть устало улыбнулся. – У вас интонации разные. – “Пф”, – и нырнула внутрь, смутившись узнаванию. А еще самая смелая в коллективе.       Мы сидели так в тишине палаты нос к носу и разглядывали друг друга, словно впервые увидели. – “У нас у всех разные”, – мурлыкнула Ника.       Стивен дернул левым уголком губ и признал: – А вот ты, заставляешь меня чувствовать себя неловко. – “То ли еще будет, мой сладенький”.       Я покраснела всем лицом, когда эти предательницы затихли, оставляя меня наедине с последствиями своих речевок. – Так откуда этот укус? – как бы между делом уточнил он. И тонкая линия бороды нисколько не скрывает стиснутых челюстей. Вздрагиваю от ревности, но даже не представляю, что будет, если его собственная вырвется из-за заслона судорожно сжатых зубов.       Посмотрев на его плечо, кивнула: – Оттуда же, откуда у тебя эта красота. Билась с врагом. А вообще, спровоцировала Ларина, чтобы выставить монстром. – А Кецилий? “Пусть знает. Чтобы пропасть не ширилась”. – Кецилий, пришел в сон в прошлую ночь. Превратился в тебя. А потом, когда был раскрыт, вешал лапшу на уши о моем величии, на колени падал, богиней называл. Некоторые, белоглазые уши и развесили, а потом наорали на него за твое ранение, отобрали листик-маяк и вытолкали из сна. Но он днем что-то сделал, нашел замену кулону и звал снова, но я сюда пролезла. Хотя зов стал сильнее, боюсь, проломится на энтузиазме. – “Эпичный будет тройничок”.       Уши запылали, потому что Ника, случайно ляпнула это вслух. И всем телом бросило в жар. Мне все еще не понималось, к каким выводам внутри своей умной головы с нарциссическими наклонностями, пришел Стивен, но слушал он молча. Вроде бы легким тоном заданные вопросы, сопровождались повышенным вниманием и ускоренным пульсом под моей ладонью возле его шеи. – Он тебе понравился? – Если я буду говорить честно, ты будешь меня считать еще грязнее, чем сейчас? И в конечном счете откажешься вовсе? – с горечью уточнила, отворачиваясь к окну. Кстати, весьма грязному. Пыль и потеки былых дождей коркой застыли на стекле снаружи, и даже при попытке их протереть, полив водой, радовали чистильщика только еще более тонкими и мутными разводами.       Забавно, я себя так и ощущала, но устала этого стыдиться или стесняться. Сейчас мне просто хотелось запомнить этот запах своего мага, тепло его рук и болезненно для меня прохладный голос до тех пор, пока он не дозреет окончательно в своем разочаровании ко мне.       Говорить – это одно, думать – совсем другое. Кому как ни мне знать это. У меня буквально три мозга для подобных вещей.       Гордый мужчина. Сильный мужчина. Взрослый мужчина.       И тут под носом девушка. Ты лелеешь ее невинную и нецелованную. А потом раз, и твой цветок дикой ветреницы срывают чужие руки, мнут, макают в придорожную грязь, а потом вручают обратно, на мол, пользуйся наздоровье.       Ты вроде бы и несешь за него ответственность, и тебе жаль его, но червячок сомнения прокрадывается в душу. Он грызет.       Остатки хороших чувств заставляют тебя бережно усадить его в вазу с водой, в надежде на новые корни. Но, вот афрон, кто-то пытается пересадить его в свой горшок.       Завязывается противоборство. Сама ветреница вдруг отращивает шипы, наливается ядом злости и ненависти, но волнует ли двух соперников то, что чувствует сам цветок?       Ненависти и злобы во мне на несколько Черных Властелинов. А яда и вовсе на выводок тайпанов.       Что станет в итоге с этой историей?       Я скосила глаза на мага, он тоже смотрел в окно.       Как-то мы уже находились в подобной ситуации. Только тогда он поставил меня приоритетом над собственными нуждами. А сейчас… Кому нужна ветреная дрянь с тремя личностями? – Тебе нравятся скульптуры Античности? – Что? – моргнула я, выплывая из собственноручно разведенного болотного омута.       Такой неожиданный вопрос.       Огни ночного города рисовали его профиль, точнее и ярче обозначали морщины. Но злости в этих чертах по прежнему не было. Страшнее ли равнодушие ярости? – Я не интересуюсь искуством. Слишком низкий EQ. – А я интересуюсь. Есть несколько полов к шкафу, плотно заставленных арт-альбомами. Те, кто знал, дарили их вместо сигар и виски. В бытность хирургом я часто посещал выставки по собственной инициативе. Люди в мраморе, чистые, прочные, без изъянов и пороков. А еще они прекрасны. Женщины из камня, словно вот вот соскользнут с постаментов. Эстетика обнаженного тела. – Стивен, я не понимаю.       Он повернулся и наши глаза, наконец, снова встретились. – А еще я посещал форумы, несколько раз бывал на неделях моды. Встречался с моделями и просто красивыми девушками в подиумных платьях. Волнующие формы, ароматы дорогого парфюма с нотами амбры и мускуса. Я редко уходил домой один… – Стивен! – Синя клокотала нашим горлом. – Прекрати! – Я грязный? Ненавидишь меня? Хочешь сию минуту разорвать связь? – закончил он, не меняя даже тембра голоса.       Я мгновенно сдулась, дернула себя за прядь волос и отрицательно качнула головой. – Черное и белое. Герои и злодеи. Любовь и ненависть. Мир, родная, цветной. И каждое событие добавляет новых красок в палитру. Я виделся с Натаном… с Кецилием и прекрасно слышал, насколько он может быть убедительным, красноречивым и даже…возможно, очаровательным. Неискушенная душа, только понимающее страть на вкус, и разум искореженный первым опытом, все это может тянуться к тому, кто умеет на этом играть. Он умеет. Он хищник, и даже безумно боясь тигра, ты не можешь отрицать его красоты и грации во время охоты.       Стрэндж аккуратно подушечкой большого пальца коснулся моей нижней губы, не позволяя мне нервно кусать ее практически до крови. – Ты права, мне почти невыносимо все это слушать. Я не хочу этого знать или же видеть. Но если я не приму того факта, что это есть…я потеряю тебя. Ты будешь с ним, просто потому что он принимает все, беззаговорочно, безусловно. И чем больше черного, тем более полно он это примет.       Глаза жгло, но плакать я почему-то не могла. Просто не могла. – Чего ты еще от меня хочешь, Софи? Ты, сама? Прошлым вечером по вине моей трусости умер человек. Дэниэл. Пока я мялся в нерешительности и нежелании вмешиваться в дела Камар-Таджа, Натан Келли проткнул его живот своим лезвием. Я грязный, Софи? Очень. Мои руки в крови и ее никогда не отмыть.       Стивен продемонстрировал мне свою пятерню, словно бы я тоже должна была видеть эту кровь. – Ты много раз говорила, что я герой. Герой или нет, но больше в стороне я стоять не стану. Как минимум, для меня важна моя жизнь и твоя тоже. И многие из тех, кого я могу назвать, если не друзьями, то хорошими знакомыми. – Моя жизнь, – горько протянула я. – Прости, что не кричу тебе о своей безусловной любви, или же том, что мне на все и на всех в твоей жизни все-равно. Но…если бы я так сделал, возможно, был бы чем-то вроде Кецилия, а его политика партии мне не близка от слова совсем. – Хочешь я тебе помогу решать, что ты ко мне испытываешь? – Софи… – он попытался перебить, но я опеределила. – Если вы не победите Дормамму, мне придется самой себя убить, чтобы он по связи не перешел уничтожать мой мир. – Нет, – это запрет или отрицание такой возможности?       Но сказано резко. Болезненно резко. – Ты не сделаешь этого. Ты, самое ценное, что было и есть за все годы моей жизни, даже если выберешь не меня, ты не посмеешь. – А дело не в смелости. Просто у меня тоже есть те, кого я могу назвать хотя бы хорошими знакомыми…

***

И снова мешанина мыслей, от не законченного разговора. Недовольство мешало спать дальше. Не так, все идет не так.       Я вышла из спальне, почти не смотря по сторонам. Правда на кухне, где планировалась жестокая атака на кофемашину, обнаружились дружественные войска. – Пап, а ты чего не спишь?       Он был растрепан, как самый последний воробей. Светлые кудри дыбом, красные глаза и помятое подушкой или мыслями лицо. Я отодвинула стул и с ногами забралась на него. Исследованию подверглась чашка, почти пустая и сильно холодная. – Фу, пуэр. А почему не кофе?       Острые лучи просыпающегося зимнего солнца, принялись, как ножницами, настойчиво кромсать полумрак кухни-гостинной. До него помогала только подсветка крепящаяся к нижним полкам кухонного гарнитура. Папа выглядел невыспавшемся и очень усталым.       Так вот как проявляется взрослость?       Они все уставшие. Они теряют краски, чувства и эмоции. Они покрываются пылью времени, высокого давления и низкого феретина. Пугающая перспектива. – Кофе, котенок, натощак загоняет людей в плен сигарет и туалета.       Папа растер лицо и плеснул себе еще вонючего чая из пузатого заварочного чайника. И даже отсалютировал мне, прежде чем снова ее опустошить. – Ты мог бы зажевать колбасой, – я обняла собственные колени и положила на них голову.       На душе после прошедшего разговора со Стивеном не то чтобы паршиво, но двоякое чувство.       С одной стороны, мы в чем-то разрешили наши конфликты. С другой…нифига мы не решили! Просто проговорили сторонние сложности, но проблемы чувств и ощущений не коснулись даже краем.       Видит он меня! Тоже мне, синячок с Пандоры. – Тебя что-то беспокоит?       Я встрепенулась и молча покачала головой. – Врунишка, – он улыбнулся, и также как и я склонил голову на бок, чтобы быть со мной в одной плоскости. Просто лег щекой на стол.       Ладно, приятно видеть, что не все взрослые серые, а кто-то даже спустя годы борется с обесцвечиванием всеми силами. Стоило папе улыбнуться, как все краски этого мира проявились на нем в полной красе. – Ты улыбаешься. – Ты тоже, – фыркнула. – Только не пойму, чего это я врунишка?       Он подвигал своими светлыми бровями весьма комично. – Иначе чего ты тут делаешь в такую рань? – Туше, – признала я. – А ты? – Да ну, взрослые заморочки. Тебе не понравится.       Скорчила недовольную рожицу и перевела взгляд на смелый лучик, забравшися “с лапами” на стол. Он настойчиво полз вперед, таща за собой весь накопленный за ночь свет. – Ладно, а у меня магические заморочки. Тебе тоже вряд ли понравится.       И тишина. Теплая, уютная, без обид и недопониманий, без глупостий и предвзятости, без пассивной агрессии и ревности. – Наверное, я никогда не выйду замуж, – тихо пробормотала я и невольно вздрогнула, когда осознала, что фраза вышла за рамки “про себя”. – Я не против, котенок. Будешь жить с нами до старости, запаривать по вечерам чернослив своим старикам и помогать таскать лекарства по акции из аптеки, – тон “старика” сделался почти мечтательным. – Ладно, – отозвалась я и снова затихла.       Папа же наоборот, сел ровно, расставив локти на столе и устроив на них подбородок. – Какой ужас, даже не спорит! – вскинул он брови в мнимом потрясении. – И чего тебя привело к таким мыслям?       Вздохнула. – Да где я такого идеального мужчину вроде тебя найду? Ты мне настолько высоко планку ожиданий задрал, что теперь ее может сбить только пролетающий мимо голубь. Но и это не точно. – У-у-у, как все тяжело. А как же твой любимый сонный паралич по имени Стивен? – Стивен, – завернулась покрепче в кофту и перевела взгляд на почти светящееся окно гостинной. Вот бы это был портал. – Стивен. Сложно, пап. Я же могу так и не встретиться с ним лично никогда. А в реальности одни Олеги ползают и шипят. Да и Стрэндж не идеален, куда ему до тебя.       Папа хмыкнул, откинувшись на стуле назад и нажав кнопку чайника, а потом вернулся обратно и гордо подбоченился. – Согласен, до меня ему далеко. Но знаешь что, когда мы с твоей мамой познакомились, я даже рядом не стоял с тем, кто я сейчас. – Да ну? – не поверила я. – Ну да, просто вспомни, кто меня воспитывал. Ребенок эмоционально холодных родителей, с набором всех полагающихся проблем. Харизма – как компенсация недостающего, а упрямство и амбиции, чтобы близкие оценили и заметили меня хотя бы через достижения. – Опа, с такой точки зрения проблему не рассматривала, – оживилась я. – Давай сюда свой пуэр. — А ты тащи колбасу с хлебом и сыра еще. – Сварим пару яиц? – внесла дополнительное предложение.       Мы с папой поползали по кухне, наскребая и организовывая завтра. Он быстренько наделал тостов, я организовала нарезку остального, а ковшик с водой для яиц всмятку закипел весело, ожидая белкового подношения. Расставив кружки, уселась внимать дальше. – Ну. А как с мамой? Папа подцеплял яйца столовой ложкой и аккуратно опускал в булькающий кипяток. Те принялись скакать, почти аккомпанируя. – С мамой было сложно, – папа постукивал ложечкой по столешнице, пытаясь попасть в такт варящемуся музыкальному экспромту и залип там взглядом. Я же утащила кусок сыра, обращаясь в слух. – Я был в среде девушек повесой. Пользовался популярностью и ее последствиями. А что, из не бедной семьи, язык подвешан, спортом занимался, выглядел хорошо, одевался достойно, учился, играл на инструментах. Чем не завидный жених? Практически Ларин из вашей группы.       От сравнения чуть не подавилась. “Фу!” “Поддерживаю!” – Только отличие было, я никого не насиловал. Я просто был о-о-очень дружелюбным. Хотелось побольше развлечений, эмоций, друзей…и девушек. Но в рамках разумного. Не было во мне гнили, как в этом гаденыше. Просто вот так. Душа нараспашку, с виду, чтобы никто не лез дальше копать. – И с мамой ты в вузе познакомился. Баба Лена назвала это “Великие Романовские ухаживания”. Ты в трусах сбежал от консерватории, а мама из Нижнего Новгорода приехала на учебу. Вот!       Папа через плечо обернулся и с улыбкой кивнул. А потом, видимо вспомнив что-то, фыркнул, не хуже кота огромного.       Пиликнул таймер и ковшик был сунут под кран с холодной водой. – Ухаживания, кто ж так за девушкой ухаживает, – негромкий кашель, а потом и голос, вторгся в наш разговор.       Я помахала рукой и радостно улыбнулась. – Деда, доброе утро. А ты у нас ночевал? – А то.       Артем Савельевич, с гладко зачесанными назад темными с проседью волосами, умытый и одетый в домашнее, выплыл крейсером из коридора в нашем направлении. Спина прямая, щетина аккуратно подбритая, пуговицы все на полосатой рубашке застегнуты. Мне достался “чмок” в макушку, а папе кивок. – Зятек, поухаживаешь?       “Зятек” поздоровался, кивнув в ответ, и принялся сооружать деду крепкий кофе. Синие глаза остановились на мне и морщинки у глаз стали плотнее. Улыбался деда скупо, но от души. Мама внешностью в него пошла, зато теперь я знаю причину такой искренней любви ко дедушки мне. Часто ли он видит свою Настеньку во мне? Мы же с его женой так похожи. – Раскудахтались с утра. Мне в поликлиннику сегодня, а Анечке на прививку с маленькими, вместе сначала в одно месте поедем, потом по моим делам заедем. Не помешаю вашему междусобойчику? – Неа, сведетельствовать будешь, – сунула в рот кусок колбасы и собрала деду бутерброд. Тот поблагодарил, придвинув поданную ему папой кружку и подставочку с яйцом, уже очищенным наполовину.       Семейный завтрак так захватил, что начал аккуратно, слой за слоем расчищать мои собственные проблемы. – За стариками у тебя лучше получается ухаживать, чем за девушками, – дедуля с наслаждением отпил круто заваренного кофе и подмигнул мне.       Я захихикала, а у папы даже уши покраснели. Смех разобрал окончательно, чуть чай не выплеснула. – Боря наш, на втором курсе уже был. Общежитие – солянка с разных курсов и специальностей, но по строгости, женское отдельно, мужское отдельно. В женском консьержка была, ну чисто смотрителя из тюрьмы поставили. Парней гоняла тряпкой…кхм…мокрой. А папане твоему часто доставалось. – Папа, – родитель поморщился и даже голову в бок отдернул. – Вы то откуда знаете? – А кто ж о зяте будущем да досье не собирает? А вдруг ты вор, кутила и мот? Да ладно, с первым нет, но второе…       В этот раз успела спрятать улыбку в кружке и, чтобы не получить по шее, быстренько работала челюстями, поглащая завтрак. Мне подмигнули моими же зелеными глазами, но в мужском исполнении. – И при всем при этом, успевал, шельмец, и учиться и подрабатывать, чтоб на штаны с носками заработать. А сам, что кот мартовский, только что под окнами девчачьими не мяукал.       Представила папу на четвереньках, ползующим под окнами. Караул, я сегодня точно подавлюсь. — Конец лета был, я к Свете со втрого этажа лез, а темно было. Промахнулся. В окно залезаю, а меня “бам” доской разделочной по голове. Светло стало, такого салюта даже на день победы не видел.       Дед ел и посмеивался. Папа тоже успевал завтракать, да еще и мое любопытство удовлетворять. – Короче, проснулся я утром… – Утром? – удивилась я. – Доска была хорошая, дубовая. Я сам ее делал для семьи, там набор был. Она его и уложила до утра. — Ага, утром просыпаюсь, голова гудит, руки к батарее привязаны, а сверху покрывалом прикрыли меня. На кровати девчонка сидит, по виду первокурсница сопливая, разве что косички не завязаны. Волосы чернющие, глаза большие, голубые и хитрые. А улыбается так, у меня и без доски голова закружилась, – папа аж прищурился. – Так и познакомились. Я и забыл куда лез. Ходил за Аней как на поводке, а она только и знай, что глазами сверкать, да посылать меня далеко. Говорит, зачем ты мне такой бабник сдался? – Кто в душу запала, тот там и остается, – деда быстро, почти по военному аккуратно, покушал, крошки смел в ладошку и в тарелку стряхнул.       Я поднялась, принесла печенья и шоколад, на сладкое. Налила дедушке теплой воды и все за ним убрала. Папе плеснула в заварочник кипятка, а себе намудрила огромную чашку капучинки. – Да, запала. Однимим глазами своими дырочку в душу проковыряла и влезла. Много чего было. И с лесницы меня спускала, потому что без спроса целоваться полез. И ругались мы и спорили, только не я один влюбился.       Перевела взгляд на деда, делая страшные глаза.       Тот ус вытер и кивнул. – На груди у меня плакала. Говорит: “Пап, люблю я его. А он же ненадежный, вдруг поиграет и бросит. Что мне делать?” – А ты что? – А я не хотел лезть. Это их жизнь, не моя. Но и девочек меня никто не учил воспитывать. Поэтому пошел, нашел этого Казанову и поговорил.       Папа делано печально покивал. – Сказал, что все оторвет, если не прекращу девке голову морочить. Чтобы чесал отсюда, если поразвлекаться хочу. – А ты что? – попугайчиком повторила я, уже папе. – А я руки ее попросил. Сказала, что не могу без нее. Что готов взять ответственность и всю жизнь на руках носить.       Я надулась, обманутая в лучших чувствах. Ткнула в папину сторону ложкой от кофе. – А говорил не идеальный был! Враль. Фу! – Так собака брешит, ветер носит, – влез дедушка. И уже когда молчаливый вопрос достался ему, пояснил. – Сказать-то легко, даже если ты правду говоришь и от души. А сделать какого? Два человека притирались друг к другу годами. Анютка вспыльчивая, громкая, а еще собственница каких поискать. Папка твой, гордец, упрямый, и с отсутсвием этого…как сейчас модно, во, эмоционального интелекта. Женщин же понимать надо, они эмоциями живут, чувствами. – Пап? – Что пап? Она мне о важности своих чувств, желаний, а я в растерянности. От объятий отбрыкивался. Поцелуи вне супружеской спальни для меня дикостью были. За ручку держаться всегда на улице хотела, а для меня это неприемлимо. Я с ней поговорить о рациональности, а она в слезы. По итогам первого года жизни в браке, чуть в окно не вышел. Одно дело девочку на свидания потаскать да…весело время провести, а потом до свидания и следующая. Тут же компромисы искать надо. А где искать, не сказал никто. Едва не до развода дошло, пока дед твой не явился. На меня наорал, на Аньку рыкнул, посадил нас за стол и заставил разговаривать при нем. Клещами тащил каждое недовольство и объяснял, как и что. Мы сперва наскипидаренные сидели, потом остыли, так стыдно стало. Так что, ни любовь не гарантия, ни брак. Компромисы, разговоры и не держать в себе, вот тебе и основа. Мне это с кровью давалось и потом. Ане тоже. Но мы любили друг друга и хотели быть вместе. Я так точно, а она от меня раз двести уходить собиралась.       Я допила кофе и задумалась. Вот оно как. – Какие, вы, люди, странные существа, – изрекла, наконец. – Тогда точно не выйду. Кто мои закидоны выдержит? Тут не с одной надо договариваться, а уже с тремя… Я с ними иногда не лажу, а тут чтобы каждая не только со мной, так еще и с другим договорилась.       Дед погладил край стола и сел прямее. – Сонечка, я всего не знаю, хоть вы мне рассказываете часть. Стар я уже, чтобы мировозрение менять. Но…если любишь ты, сколько бы личностей не было, все они любить будут. Они же и есть ты. – Ну да… – кивнула. Правда ведь. – Так, за завтрак спасибо, пойду собираться.       Дедушка поцеловал меня в щеку, улыбнулся папе, даже от щедрот на голове ему волосы растормошил, не удержался. – В чем дело, Сонь? – папа смотрел пытливо. – Он тебя обижает или сомневается? – Я сомневаюсь, папа. Ты же услышал правильно, уже три меня. И мы договорились между собой, но… Там еще Кецилий из фильма лезет в душу, на инстинкат играет…не знаю. Я в себе уже не уверена. Говорит, Стивен, что принимает меня любой, но я же вижу опасения. И теперь еще ревность. Не знаю…прости. – Как сказал мой любимый тесть, вы взрослые, вы разберетесь сами. К сожалению, я не могу пообщаться с твоим Стивеном. Так что решать нужно самим. Говорить пробовали?       Уныло кивнула. – Тогда дайте себе время. Пережить, переждать, подумать. И обниматься не забывайте. А инстинкты, ты же у меня не зверь? – Нет. – Вот и думай между приступами инстинктными. Вообще, инстинкты – это не плохо, химия, страсть, все дела. Но у тебя прямо перед глазами результат того, что будет, если только на них жить. Как тяжело с дочерью, – папа заговорил демонстративно с потолком. – Я такие вещи не могу обсуждать! – Ну, папа! – фыркнула я. – Не паясничай. Ладно, а теперь еще один вопрос…но я не знаю, как спросить.       Папа сделал наигранно взрослое лицо, сплел руки на столе перед собой в замок и гроздно насупился: – Так, если что, то месячные, это нормально, ты не умираешь… – Папа! – и смешно и грустно. И этот человек владеет фирмой и отчитывает подчиненных. Какой ужас.       Он улыбнулся. – Ладно, давай свой вопрос. Если это не по женским организмам, то я постараюсь с честью сдать этот экзамен.       Покусала губу, пытаясь сформулировать. Не убьют же меня.       Попискивания двойняшек в другом конце квартиры простимулировало умственные способности. – Ведь то, что со мной ночью, это сон? – Допустим. – И всего того, что там происходит, не может быть, так?       Папа вскинул повросительно бровь. – Но, если допустить, что все это реально и может оказать негативное влияние на наш мир, вплоть до его уничтожения. А на пути к его спасению стою только я. Что бы ты сделал?       Дурашливость пропала. Повисло молчание, в ходе которого еще большему растрепыванию подверглась папина шевелюра. Наконец, он заговорил: – Варианты. – Моя смерть физическая или же отрубание всех дополнительных личностей, которые работают каналами для связи со злодеями. Но тогда, есть опасение, что я стану…почти мертвой внутри.       Он закрыл глаза руками, посидел так. А потом глубоко вздохнул, откидываясь на спинку и вперился в потолок. – А что думаешь ты? – Склоняюсь к тому, что мир стоит того, чтобы за него умереть, – тихо отозвалась я, пряча взгляд.       Сегодня София Романова трус и не смотрит в лицо значимых для нее мужчин, обсуждая серьезные вопросы.       Мне не хотелось смотреть на папину реакцию. Как я бы не хотела, чтобы меня перед подобным выбором ставили, к примеру, мелкие. Своих детей пока нет, и эту связь я понять не могу. Но есть брат и сестра, и такое услышать от них…слишком они дорого дались нашей семье. – Что думают твои остальные части на этот счет? – “ Мы не будем против”, – ответила Синя, и от странной интонации голоса дочери, папа вздрогнул. – Ты…? – “Синя, пап. Я та, кого вы пытались таблеточками и врачами выдавить”, – Синя улыбнулась шкодливо. – “ Но я не в обиде. Вы классные предки”. – “Человека не пугай. Я – Ника. Можно сказать новенькая. И мы обе действительно не против в крайнем случае исчезнуть, чтобы жили наша основная личность и физическое тело.”       Глаза папы раскрылись почти до затылка. Ну еще бы, я никого не выпускала поговорить с моими родителями по душам. И сейчас замахала внутри руками, отгоняя девочек от “экрана”. Не дай бог родителю плохо станет. – А вот сейчас это ты, Соник. Что ж, разница между вами тремя очевидна. Господи, как это все нереально. И…если они исчезнут? – Я буду терять часть своей личности, за которую каждая из них отвечает. Я не знаю навсегда ли, или со временем они востановятся, именно как черты характера. Не известно в полном ли объеме или же частично, и отрастут ли вообще. Возможно, в случае их потери я стану куда ненормальнее, чем когда-либо была. – Но ты будешь, – он накрыл мою холодную руку и сжал. – И это главное. – Я не хочу, чтобы вы пострадали, пап. Ты, мама, мелкие, дедушка, дяди с тетями. И, пусть даже мне плевать на остальных, вы – приоритет номер один. Да и остальная планет. Не думаю, что она сама заслужила быть сожрана огромным фэнтезийным монстром. Мне страшно. На груди Ники стоит знак Дормамму, пап. Его не видно здесь, но я его чувствую. Зелот Кецилий пролез ко мне в сон через кровь Стивена и ритуалы. Зачем ему это, если только не для того, чтобы по мне перелезть сюда?       Руки затряслись мелкой противной дрожью, да и голос сорвался. Папа поймал и вторую ладонь, а мне хотелось истерично отгрызть себе заусенец. – Но самое отвратительное, что из-за такого же клейма на этом гаде или же из-за его тонких манипуляций с моей психикой, я откликнулась. Я чувствую. Эти инстинкты. Эти сомнения. Его слова, как яд, разъедают. Сначала Ларин, пытающийся сделать это здесь, но он жалкая сопля перед опытом того другого, но и он подтачивает меня, как термит дерево. А есть еще и Стивен. Доверие, пап. Оно было полноводным, оно было всеобъемлющим, а теперь ручеек. Мы зависли над пропастью. Я не могу ему полностью доверить свои заботы и сомнения. Я не могу больше быть…девочкой, глупой и бесшабашной. Я не говорила ему про догадки о моей значимости для Дормамму, но разве он тупой? Нет…       Голос дрожал едва ли не сильнее рук, глаза горели ярким огнем и сгорающими в нем муками противоречий. – Нет. Он не глупый. Он и сам поймет, может Учитель подскажет. И он ГЕРОЙ! Как бы он в себе не сомневался, как бы не бегал от ответсвенности, – я соскочила со стула, не в силах больше сидеть на месте. Металась, как раненый волк в клетке. – Он примет это, он срастется с долгом. Да блин, я больше чем уверена, если бы Стивен пытался вернуть Кристин, то после Камар-Таджа бросил бы, потому что постарался бы защитить вот так. Мотивируя тем, что с ним опасно, или еще что-то подобное. Он такой. И вот скажите мне, кто-нибудь, если долг и ответственность, его иконостас, как долго продлится эта связь у нас с ним? Как быстро он ее решит выдрать, чтобы обезопасить меня. Но главное, поможет ли это?! Что, если даже при моей смерти, Дормамму пролезет, по крови, по родственной крови, по остаткам ДНК? Мне что, всю семью до седьмого колена вырезать и спалить? Так может это и есть шизофрения? Голоса, которые требуют смерти, чтобы жили остальные, и я в это верю?       Голове стало больно, не от мыслей, а от того, что я в волосы себе вцепилась и дернула так, что искры посыпались из глаз. Скрипнули ножки стула, и папины руки выпутали мои собственные из волос. Он обхватил горящее лицо ладонями и заставил смотреть на себя. – Ты, не сумасшедшая. Мы с мамой сомневаемся, но уже глубоко внутри верим. Такое невозможно придумать. Ты не могла знать и видеть Стивена еще до того, как даже объявили о создании фильма. Твои глаза, твоя мимика меняются, когда эти личности выходят наружу. Ты самая добрая, хорошая и умная девочка из возможных. И если все то, что ты рассказала, может случиться, ты должна выжить. В любом случае, в любом состоянии. Характер или его черты – восстановятся. Раны в сердце – заживут. Новая любовь – постучится. Но, только если ты будешь жить! Тряси Стрэнджа, расскажи ему и магам через него о своих сомнениях, заставь этого махрового нарцисса с комплексом бога шевелиться и думать головой, если ему важна твоя жизнь, его или остальных людей. Ври Кецилию, манипулируй, не иди напролом. Слова Соня, самое сильное оружие и самая сильная защита. Если ты будешь бить и отталкивать, враг начнет действовать изощреннее, и, рано или поздно, в силу разности возраста и опыта, можешь угодить в ловушку. Покажи ему слабости, но только которые сама придумаешь. Плачь, страдай, пугайся и ври. Ври так сильно, словно от этого зависит наша с мамой жизнь. Милая.       Слезы текли из сегодняшнего сна в эту реальность. Они растекались уже по другой рубашке и вымывали боль недоговоренности. Много лет рядом со Стивеном, долгие годы доверия с мамой, а все что меня беспокоит я смогла сказать только папе. Потому что для него я отдельный человек, со своим правом на судьбу. Для него я такой же человек как и он, а не его продолжение, которое надо оберегать от всего. Папа.       Спасибо. – Я устала, пап. Я гребу против течения, а оно становится только сильнее. – Если тебя не сносит, и ты продолжаешь, разве это не означает, что и ты становишься сильнее?       Я даже рот приоткрыла от потрясения. – Но… – и замолчала. – Если ты стоишь на месте, а волны раз за разом накрывают с головой и течение становится все злее, значит и ты стала лучше. Стала выносливее. – Но…а… и так всю жизнь? – Это и есть жизнь. Грести, когда нет сил. Выплывать, когда накрыло с головой. А если ты опустишь руки, тебя утянет на дно. И чем такая жизнь будет отличаться от той, которая грозит тебе при потере личностей? Мы с мамой твои круги, твои островки спокойствия в шторм, на которых можно передохнуть. Но потом ты снова войдешь в воду, а островков рано или поздно не станет. Или им станут твои дети, твой любимый. Но любой жуткий случай или пролетающий кирпич может разрушить и их. Тогда, тебе снова придется плыть. От острова к острову, от волны к волне. – Это чудовищно и несправедливо! – возмутилась я. – А как еще стать сильной? Извини меня, дочь, но плыть на воле волн, удел говна. “Не в бровь, а в глаз” – Он сказал, что видит меня и не боится. Прям как ты.       Папа погладил меня по спине. – Сказал или видит? – Мы так и не разобрались, но при виде нас трех у него были крестообразные зрачки, – обняла родителя в ответ.       Меня нисколько не успокоили его слова. Это несправедливо, гнусно и обидно. Я виню мироздание в подкинутых проблемах, что даровав мне Стивена, они посадили сверху угрозу Дормамму. Но нельзя отрицать и того, что второй может быть ценой за первого. Бесплатный сыр в мышеловке достается только следующей мыши. – Тогда мы с ним похожи. Но ты должна мне обещать, что сделаешь все, чтобы выжить и желательно целиком. Обещаешь? – Обещаю, – кивнула я.       Он отсранился и с улыбкой стер слезы с моих щек. – Клятва на мизинчиках?       Был протянут. И не оставалось ничего, кроме как скрестить с ним свой собственный. Клятва, сильнее той, что на крови. Клятву на мизинчиках не предать. – Мне тоже страшно, детеныш. Но я тебе доверяю. Ведь ты тоже мой островок. И я не хочу, чтобы он сломался. – Пап, у меня нарушится водно-солевой баланс. Сколько можно плакать? Ой, будильник! – Где? Вот черт, заболтались.       Мы переглянулись и рванули по своим комнатам.       Выжить. Выживем. Ведь я, оказывается…тоже герой?