How do you choose to feel?

В их убежище сыро и промозгло; постоянно и неравномерно капает с потолка холодный конденсат (кап… кап-кап… кап… кап-кап-кап… кап-кап… никакой последовательности), шуршат и пищат едва видимые тени крыс в углах — зря стараются, съестного здесь все равно нет; иногда с улицы доносятся шаги стражников, ищущих больных, или однообразные, сделанные из вышки надежной Башни Дануолла объявления от имени лорда-регента, но хрипов и надрывного влажного кашля плакальщиков хотя бы не слышно — еще не забрались в этот квартал, здесь еще безопасно. Возможно, ненадолго. Эта квартира раньше принадлежала какой-то семье, не сумевшей победить в бою против чумы; три легких трупа, исхудавшей женщины и крошечных детей, едва успевших остыть, они ночью вынесли на улицу и положили под фонарем. Утром их нашла стража — и выбросила в реку, даже не сказав последнего слова, не узнав имен. А они поселились в их последнем убежище. Заболеть они не боялись — что-то словно отгоняло от них крыс, мелкие твари всегда шныряли поблизости, но не подбирались вплотную, прячась по углам, тогда как стража нередко давила их ногами. Тихо. Только вода капает, да шепотом спорят соседи, и нож тихо по кости — вжик-вжик. Пауза — подумать, посмотреть, оценить. И снова — вжик-вжик. Бледного человека в компании не то чтобы не любили — не понимали, вот и все. Но сложно не любить человека, который говорит тихо и вежливо, а еще принес и отдал рецепт эликсира Соколова как нечто само собой разумеющееся. Сложно не любить — но трудно верить человеку, который пробрался на территорию Слекджова, кишащую плакальщиками, и принес оттуда чертежи установки, так что Джорди смог собрать перегонный аппарат для создания эликсира. Сложно понимать человека, который больше всего похож на толлбоя и знает о ворвани буквально все, но не бродит с лязгом по улицам, а сидит здесь, с ними, и только все вырезает что-то без конца, а что именно — не показывает. — Мы не можем здесь долго оставаться! — горячился Джорди, сверкая глазами из-за мутных и покрытых патиной стекол очков. Продавленный диван скрипел — без ритма, без смысла. — Нам нужно выбираться отсюда и присоединиться к лоялистам! — Присоединиться к войне, — согласно гудел Ворф. Стоило ему слегка пошевелиться, как стена, к которой он прислонился, негромко рокотала. — Война не идет, — возразил Райкер. Старые обшарпанные доски пола стонут под его ногами. — То, что мы слышали о Верховном Смотрителе и Соколове, еще ничего не значит… Они все время спорят, хотя Пикар говорит — обсуждают. Обсуждают короткие записки леди Трой, которые им иногда передает переодетый слуга, обсуждают чуму, когда Беверли не может их слышать, обсуждают, что им делать дальше, никогда не приходя к решению; голоса постоянно то повышаются, то понижаются, но говорят почти без умолку, перекрывая скрип старого дома, звуки с улицы и даже тихое мерное «вжик» ножа по кости. По этому звуку можно сверять часы, хотя никто не обращает внимания. Или использовать вместо метронома для музыки умирающего Дануолла. — То, что происходит, и есть война, — не согласился Ворф. — Она просто не такая, к какой мы привыкли. Он в тот момент похож на ворвань — такой же пронзительно синий, завораживающе светящийся сам по себе, опасный. Бледный желтоглазый человек не понаслышке знает, что бывает, если бросить бак ворвани. Так же и Ворф — сильный, живой, дарующий жизнь, но страшное оружие, если попадет не в те руки. Хотя нет. Ворф честный и надежный. А ворвань не такая. Об этом он знает тоже не понаслышке. Ворвань, она… напевает. Неслышно. Только для некоторых. Для толлбоев, обезумевших совсем в своем непрестанном лязге, затуманенный мозг превращающем в кашу. Для человека, который нарисовал дверь на стене, и каждую ночь, как он, видит черные глаза и различает вкрадчивый голос в далеком пении китов. Голос нашептывает ему о всяком — о рунах на кости и падающем в бездну городе, и разбросанные по островам в невесомости бумаги всегда говорят каждому свое — но одно и тоже, неизменное. Например, «МЕРТВА МЕРТВА МЕРТВА». Или «ОДИН ДВА ОДИН ДВА ОДИН ДВА». Или вот еще: «КТО КТО КТО КТО». Тревожащие надписи. Люди зовут такое кошмарами. Он звал снами. Вжик-вжик ножом по старой китовой кости. — Для кого-то это и правда война, — согласился вдруг Пикар. — Для аристократов она игрушечная. Они обсуждают свои дела, закрыв двери перед городом, а в плакальщиков стреляют толлбои, чтобы они не заглушали музыку. Так говорит леди Трой, и она права. Они ведут ненастоящую войну за клочок места под солнцем, пока такие как Беверли Крашер ведут войну за человеческие жизни. Настоящую. А потом толлбои расстреляют и их тоже — потому что оказались не там, где нужно, нарушили новое постановление, были в том же районе, где проходил человек в маске. Стражники редко теперь этим занимаются — слишком близко к земле, слишком близко к заразе. Светящиеся мертвым голубым светом ворвани толлбои дальше. Ходят над чужими головами, лязгая стальными ходулями и доспехами. Бледный желтоглазый толлбой с безумным взглядом — он командует сейчас карательными отрядами. — А кто-то ведет войну за то, что останется, когда уйдет чума, — подхватил Джорди. Он не один хотел присоединиться к лоялистам, но он в их компании говорил об этом громче всех. Вжик-вжик. Пауза точно выверена. Можно говорить. — Если чума уйдет. Головы остальных быстро повернулись на звук. Их товарищ был… странным, мягко выражаясь. Но его слова всегда что-нибудь значили. Иногда даже больше, чем могли значить слова теоретически, и это даже пугало. — Или что-нибудь останется. Город будет стоять. Но будут ли люди? Но будет ли что-нибудь внутри людей? Вжик. Нож остановился. Запела ворвань. Далеко еще, и лязг доспехов был на самом пределе слышимости. На столе горела — чадила — свеча в плошке, и говорили люди. В этом районе должно быть темно и тихо — тише, чем в Затопленном квартале, куда на стучащих поездах свозят трупы и сбрасывают вниз, к остальным. — Толлбои. Ла Форж тут же понятливо задул свечу. В этом на бледного человека можно было положиться. Как-то в ночи, когда они все сбились в одном углу, слушая далекий заунывный вой шарманки, он нашептал остальным секреты о Смотрителях — то, что ему позволялось знать ранее, а теперь досталось и прячущимся на руинах мятежникам. Костяные поделки не перестукивают, когда сквозь окно в комнату случайно залетает ветерок. Руны и амулеты не должны стучать — они рокочут негромко для тех, кто может услышать их песню. Кто-то предлагал повесить их на потолке, как насмешку над роскошными люстрами аристократов, но он не позволил. Не для того. Не то. Все вырезанные руны и амулеты он, сам не зная зачем, прячет у себя в углу. Он вслушивается в металлические шаги толлбоя на улице. Они все немного разные — последняя, наверное, частичка личности, которая у них остается. Этого он не знает — лорд-регент в своем страхе перед человеком в маске увеличил стражу, увеличил патрули. Но бледному человеку и не нужно узнавать всех — достаточно понять, что это не тот самый шаг, не тот самый офицер идет по улице. — У толлбоев есть только условное обозначение, — тихо произнес он, как бывало всякий раз, когда они пережидали патруль. — Так… больше смысла. Это как номер или ранг… В4 самый короткий. Были длиннее. L4L, S8UTR4, S0J1… — А какой твой? — таким же шепотом спросил Джорди. На его вопросы ответ давался чаще. — У толлбоев было два похожих офицера, — человек и вида не подал, что услышал Ла Форжа. — L0RE и D4T4. Начальники никак не могли их различить… Кто, кто, кто? Один-два, один-два… — Тише, — прошипел Райкер, с тревогой глядя на окно, занавешенное тряпкой. — Мы могли различить. Глаза желтые, с голубым бликом от ворвани, но одни живые, а другие мертвые. У нуля жизни нет, у нуля пустота… — L0RE, — догадливо кивнул Ворф. — Этот L0RE остался с толлбоями. Это он сейчас в патруле? — Нет, — он слегка качнул головой. Шаги немного неуверенные, не такие мерные, как умел ходить он сам. Новичок. — Регент оставит его при себе. Человек в маске едва ли пойдет по этим улицам, он будет пробираться к Башне. — Но ты все равно слушаешь… D4T4, — подметил Уильям. — Он редко слушает приказы. — Редкость для стражника, — шепнул Пикар. — Они обычно продвигаются по карьерной лестнице за счет их выполнения… По моему опыту, по крайней мере. — Иногда все же слушает. Иначе он уже занял бы место регента. И он лучший. — Из оставшихся? — уточнил Ворф. С явной надеждой. — Из всех. Больше никто ничего не сказал — компания молча наблюдала, как скользит по стене напротив светлое пятно от фонаря.