How do you choose to feel?

— Привет, Златоглазый. Он отвернулся от моря к докам и с искренним интересом посмотрел на женщину в вуали и плаще, которая положила укрытую перчаткой руку на серебристый корпус корабля из диводрева. Глаза у носовой фигуры действительно были золотыми. Он внимательно смотрел на женщину из Дождевых Чащоб, пытаясь ее узнать; эти люди жили еще меньше обычных, а лица прятали от чужих взглядов. Корабль же переживал целые поколения более долговечных жителей Бингтауна. Сквозь узорное кружево перчатки он чувствовал слабое тепло ее тела и шершавость кожи, на костяшках покрытой мелкими чешуйками, но связи, как с членом семьи, не возникало, он не чувствовал, что именно происходило в ее душе. И все же он знал, что в жесте этом она хотела выразить свое хорошее отношение, и это было ему приятно. — Торговец Деанна Трой, — наконец улыбнулся он, довольный, что сумел угадать ее личность. — Мы ждали вашу мать, Луаксану. — Она собиралась приехать, — женщина рассмеялась, и вуаль на ее лице заколыхалась. — Но твой капитан отправил мне сообщение с мольбой приехать вместо нее. Я его понимаю, моя мать может быть довольно… трудной. — Первый помощник считает, что иногда капитану полезны встряски, — поделился Златоглазый. Трой снова засмеялась. Хотя он на протяжении многих поколений принадлежал семье Пикаров, члены которой плавали, жили и умирали на его палубе, чтобы дать ему жизнь, создали его в свое время из огромного бревна диводрева Сунги из Дождевых Чащоб и с тех пор получали регулярную плату от Пикаров. Но лет двадцать назад Сунги продали этот долг семье Луаксаны Трой, и к ее представителям живой корабль, известный своим спокойным и дружелюбным нравом, успел привязаться. Златоглазый и вообразить себе не мог жизнь без Пикара на борту; да и за примером далеко ходить не надо было. На пляже, прикованный железными цепями, мрачным напоминанием возвышался Парагон — Пария, живой корабль-убийца, проклятие семьи Ладлаков. Его видно было из гавани. Каждый раз это печальное зрелище вызывало у корабля мелкую дрожь по всему корпусу: отверженный собрат смотрел сотнями веков из месива на месте глаз, тревожа какие-то глубинные течения в душе самого Златоглазого, течения, по которым он не осмеливался плавать. И все же они там были, и странные сны и воспоминания извивались на мутном дне, словно гигантские морские змеи, и иными звездными ночами кораблю хотелось сорвать паруса ветром и лететь, лететь далеко и свободно… Златоглазый поспешил обратить все свое внимание на Торговца Трой, которая отняла руку от его корпуса. На самом деле такая вольность позволялась лишь команде и семье корабля, и хотя Пикары уважали семейство Трой — она была почти своей, женщина из Чащоб не злоупотребляла своей привилегией. — Капитан у себя? Я могу подняться на борт? — спросила она. Он прислушался к своим ощущениям. Люди ходили по его палубам, работали в его деревянных недрах, касались его серебристых костей из диводрева. Да, капитан был на месте, у себя в каюте, работал с навигационными картами. Его первый помощник, Уильям, который всегда с интересом смотрел на Деанну Трой, невзирая на ее вуаль, был в городе вместе со вторым помощником Ворфом, происходившим из далеких северных Шести Герцогств; плотник Джорди, который любил поговорить с носовой фигурой, возился в трюме, готовя его к новому плаванию. Златоглазому нравился Джорди. Он очень хорошо чувствовал живой корабль и его нужды. — Я даю тебе разрешение подняться на борт, Торговец Трой, — серьезно и даже официально кивнул корабль. — Я скажу юнге, чтобы проводил тебя. Носовая фигура повернулась, чтобы посмотреть на палубу и найти взглядом юнгу Уэсли, усердно распутывавшего завязавшийся в жесткие узлы такелаж. Мальчик в будущем станет неплохим матросом; впрочем, он приходился сыном капитану Пикару, а значит, лет через десять станет его новым капитаном, и в его интересах пройти весь путь от юнги до командира. Уэсли очень походил на своих предков, которые все отдали свои воспоминания кораблю. Он знал, что прабабушка Уэса гордилась бы сноровкой потомка, которого никогда не видела, да и остальные тоже не стали бы отрицать родственную связь с мальчиком. Златоглазый несколько секунд рассматривал его жесткие, лохматые от соли волосы, задубевшую загорелую кожу, ловкие быстрые руки за работой, пропуская, как нить между пальцами, сквозь себя одобрение предков-Пикаров, перемешанное с его собственной гордостью за мальчика. — Уэсли, — окликнул корабль. — Торговец Трой прибыла, отведи ее к капитану. Юнга подскочил, широко ухмыльнулся и с энтузиазмом умчался выполнять поручение. Златоглазый позволил себе легкую улыбку: он знал, как раздражала парнишку работа с канатами, и с удовольствием дал ему возможность на небольшую передышку. А как иначе? Все-таки он был семейным кораблем Уэсли. Живым кораблем. Любая семья Бингтауна знает, что это означает. Он соединяет прошлое и настоящее Пикаров, он сам — Пикар, один и много, хранитель семейной истории. Он скрестил руки на груди и снова устремил золотой взгляд на море за пределами родной гавани. Волны сонно омывали далекие песчаные пляжи и с шорохом оглаживали его гладкий серебристый корпус — не такие чистые, не такие теплые, как в южных течениях, но знакомые, несмотря на вечную изменчивость воды. Они приносили с собой самую сущность Бингтауна — живого, меняющегося, загадочного; точно истинный морской обитатель, корабль пробовал море на вкус, жадно впитывая в себя новости вместе со случайными струями нечистот и потоками свежей воды. Точно кислый сок на языке кололась слабая нотка белой ядовитой Дождевой Реки, растворенной в соли. Только здесь ее можно было найти — другие места, другие острова были совершенно иными для корабля. Скоро они снова отправятся в плавание, но не вверх по ядовитой реке к Трехогу, за сокровищами Элдерлингов, а в открытое море; Златоглазый почти лениво задумался, в какие порты они зайдут и какой груз возьмут. Может быть, старое вино или ароматные специи, которые нужно будет беречь, чтобы не размокли; а может, тюки ярких легких тканей, которые любят в Джамелии; или груз сухофруктов и кофе, на которые будет отчаянно облизываться Джорди… Корабль начал рассеянно насвистывать простенький мотивчик, который тут же подхватило несколько матросов, работавших на палубе. Вечернее солнце отражалось дорожкой искр на рябящей поверхности воды, а высоко в воздухе протяжно кричали чайки. Ветер дул с моря, принося с собой прохладную, манящую свежесть. Как всегда в такие дни, ему захотелось, чтобы ветер наполнил его паруса, расправил плотную ткань и понес его вперед, за пределы горизонта, к островам, которых больше не существует на человеческих картах. Златоглазый никогда не спрашивал у своего капитана, куда именно они направляются: он любил отгадывать, исходя из груза в его трюме. Но больше из-за того, что он хотел лететь над волнами без цели, без конца этой дороги; вперед и только вперед, чтобы возвращение домой вечно казалось далеким и нескорым. Внутри трюма Джорди многозначительно постучал костяшками пальцев по одной из досок из диводрева. Златоглазый виновато вздохнул и выправился. Он не хотел усложнять своим людям работу. Просто свежий ветер, прозрачный воздух, чаячьи крики всегда приводили его в такое немного тревожное настроение, как будто он ожидал чуда, которое должно было случиться с минуты на минуту. Словно еще мгновение — и он сможет почувствовать ветер под собственными крыльями и на самом деле погнаться за заходящим солнцем, а потом всю ночь лететь наперегонки с луной, сверкая в ее холодном свете, точно драгоценный камень. Но чудо никогда не происходило. На самом дне его мыслей ворочалось иное существо, могущественное, гордое; оно шевелилось, задевая его сознание бронированным боком, сверкающим мириадами цветов, уходящих в прошлое на неизмеримые века в извечном круговороте жизни. Оно жаждало горячего солнца на коже, свежей кипящей крови на когтях и бурлящей магии на языке; но вырваться на поверхность, захватив контроль над Златоглазым Пикаром, запеть древнюю бессловесную песню призыва это существо не могло; надежно охраняли покой корабля души умерших капитанов, членов семьи, которые соткали Златоглазого равно из своей смерти и жизни, воспоминаний и опыта, любви и чести. Бессознательно корабль потянулся к Жан-Люку и Уэсли, легко коснулся их сознания, как кончиками пальцев по щеке пробежал, посылая короткую, теплую мысль-просьбу: «Семья». Вопрос. Эхом вернулось к нему признание от обоих, снова успокоив смутную, непонятную тоску, явившуюся из другого времени и места. — Златоглазый, мальчик мой? Он повернулся к Офелии и вежливо ей улыбнулся. Старый когг — точнее, его носовая фигура — был не то что бы матерью всему Бингтауну, но чем-то близким. Офелия воистину была матроной, обожавшей сплетни и имевшей свое мнение решительно обо всем; в ее душе, казалось, не было второго дна, которое так тревожило Златоглазого и мучило лишенного любви Парагона. Она была настолько человеком, насколько это было возможно для корабля. В изящных руках фигура держала большой стаканчик для костей, которым заманчиво побрякивала. — Не хочешь отыграться? — лукаво предложила она. — Мы всегда завершаем игру вничью, — мягко напомнил ей корабль. Они оба понимали, в чем здесь дело, но никто не собирался признаваться или уличать другого в жульничестве. — Я знаю, — ничуть не смутилась Офелия. — Тогда, может, просто бросим пару раз? Из спортивного интереса? — Попозже, — уклончиво ответил Златоглазый. — Торговец Трой у меня на борту. — Это та семья из Чащоб, которой Пикары до сих пор выплачивают долг за тебя? — проявил осведомленность когг. — Не хочешь показаться перед ними испорченным азартным игроком? Ах, мой правильный, послушный мальчик! Но ведь это даже не они тебя сделали! — И все же… — он неопределенно обвел широким жестом гавань, задержавшись напротив солнца, словно в надежде ухватить его и спрятать от остальных. — Море зовет, — мечтательно согласилась Офелия. — Не только море, — печально пробормотал Златоглазый. К концу лета ему становилось неспокойно; словно бы в одном из неисследованных, не принадлежащих людям уголков корабельной души просыпался полузабытый инстинкт, зовущий его на давно разрушенные дороги, к давно изменившимся течениям, которые вели… Вели… В конце пути ждало великое изменение, метаморфоза, которая позволила бы ему принять совершенный, предназначенный облик, недосягаемый и невозможный больше для такого как он. Зов был таким сладким и одновременно тоскливым, погружающим в глубокую меланхолию и тревожное ожидание. Он никогда не мог этого объяснить ни себе, ни другим кораблям; к тому же, в присутствии его семьи это чувство истончалось и почти улетучивалось, как дым, дразняще оставаясь на самой грани сознания. Внутри него разговаривали и работали люди; голос его капитана звенел от облегчения, когда он говорил с Деанной Трой, называя ее сестрой, а Уэсли притаился в углу капитанской каюты, сидя тише мыши, чтобы его не отправили работать, и внимательно их слушал. Это была его жизнь, другой он не знал и человеческой частью души — не желал. Но создание, что ярче драгоценного камня, сильнее бури и надменнее королевского трона, вздымало ил на самом дне того, что было Златоглазым.