Take It Easy

– Эй, ты там? – он постучался к Гокудере. Дверь распахнулась, и Ямамото заморгал: обложившись учебниками, Хаято сидел на постели с одним полотенцем, обмотанным вокруг головы на манер тюрбана, и вторым, небрежно наброшенным на бедра. – Мать твою! – воскликнул он, и просвистевшая подушка захлопнула дверь перед самым носом у Ямамото. – Научись себя вести, кретин! – Дверь была открыта, – заметил он. Послышался какой-то шорох, затем глухой удар и воспоследовавшие проклятья. Через несколько секунд дверь снова распахнулась, являя миру красного от злости Гокудеру в майке и потертых джинсах, его мокрые волосы прилипли к лицу. Ямамото улыбнулся. – Какого черта тебе нужно? – спросил Гокудера. – Я принес твою… э-э… одежду, хотел отдать. – Ясно. – Заколебавшись на мгновение, он все-таки протянул руку и взял костюм. – Спасибо. – Гокудера… Можешь уделить мне минутку? Тот отступил назад, разрешая войти. Ямамото ни разу как следует не разглядывал его комнату, просторную и вылизанную до блеска везде, кроме стола, где в беспорядке были свалены динамитные шашки и книги по биохимии. Одно из влажных полотенец лежало на тумбочке. – Чего тебе? – спросил Гокудера. Теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, Ямамото никак не мог собраться с мыслями. Он ощущал запах шампуня, что-то сладкое и волнующе незнакомое; Хаято всегда пользовался шампунем Такеши, если оставался на ночь. – Я хотел извиниться. – Ты уже это говорил. – Я хотел, чтобы это… – он неопределенным жестом взмахнул рукой, – чтобы между нами все наладилось. – Блядь, о чем ты? Тут нет ничего… – Гокудера сжал челюсти, будто собираясь с силами, и продолжил: – Не о чем говорить и нечего налаживать. Ясно тебе, дурья башка? – Я знаю, – примирительно сказал Ямамото. – Мне просто… мне плохо. Нужно было сразу понять, что что-то не так. Он хотел, чтобы Гокудера его понял, но было так трудно подобрать правильные слова… – Я бы никогда такого не сотворил по своей воле… с тобой. – Понятно, – тихо сказал Хаято. – Отлично. А теперь проваливай. – Гокудера… – Это нихуя не изменило, – сказал тот. – Теперь ты доволен? Все по-прежнему. Мы просто работаем вместе. Усек? – Усек. – Ну и ладно. *** Вирус заставил о многом забыть, перевернув картину мира, но он всегда знал, что у Гокудеры ловкие пальцы, что он переносит вес на правую ногу, когда стоит, что он язвительный, раздражительный и иногда просто невыносимый, но Ямамото никогда особенно не задумывался ни над его личностью, ни над телом, никогда не представлял, какой приятной на ощупь окажется его кожа. Он всегда был очень осторожен в своих мыслях, потому что с Гокудерой по-другому нельзя: тот был словно гремучая смесь химикатов, и любое необдуманное слово могло привести к взрыву. Поддержание установившегося между ними хрупкого баланса было для Ямамото приоритетной задачей, и он отчаянно пытался не облажаться. Но внезапно все изменилось. Ничего нельзя было сравнить с широкой белозубой улыбкой Гокудеры, обращенной к нему, с тем, что теперь можно было целовать эти губы. И Ямамото забыл, что ходит по лезвию ножа. *** – Ямамото Такеши, – пропела Бьянки, склонившись над кухонным столом, – я слышала, ты трахал моего младшего братишку? Ямамото подавился. Бьянки ждала, пока он прокашляется. – Это… это конфиденциальные медицинские сведения, – прохрипел он. – Отравленная кулинария, Сыворотка правды. Перевернутый ананасовый пирог, – последовало лаконичное объяснение. Ямамото слегка запаниковал, на секунду представив, что дело обернется, как в кино – сейчас Бьянки сузит глаза и сурово скажет что-то типа: "Ты разбил ему сердце, а я разобью тебе лицо". Только в ход пойдут не кулаки, а запеканки с гарантированным летальным исходом. Придется защищаться. Но она спокойно уселась на табурет, подперев подбородок ладонью. Тишина затянулась. – Э-э… – содержательно выдал Ямамото. – Он сейчас в лазарете. Разбил кулаком окно. – Что? Зачем? Бьянки отмахнулась от вопроса: – Кто знает. – С ним все в порядке? – Ямамото Такеши, – повторила она, четко выговаривая каждый слог. Несмотря на годы, проведенные в Японии, у Бьянки все еще сохранился итальянский акцент; у Гокудеры он был уже практически незаметным. Краем сознания Ямамото продолжал их сравнивать, находя общее: у Бьянки с братом были одни глаза и та же ленивая грация, но она никогда не бурлила энергией и не показывала эмоций. Выдержав паузу, она сказала: – У Хаято есть дурная привычка сжигать за собой мосты. Он считает, что этим защищает свое сердце. Как-то утром, когда у них не было срочных дел, Гокудера рассказал ему о старом конфликте с сестрой. Тогда они сонно валялись в постели, и Ямамото удобно прижимался к чужим бедрам, ощущая под ладонями гладкую теплую кожу. "Шесть лет – это долгий срок", – подумал он тогда, зарываясь носом в светлый мягкий пух волос на затылке. Гокудера далеко убежал. Но надеялся, что его найдут. – Это все, что я хотела сказать, – и Бьянки ушла. *** – Что произошло? – спросил он у доктора Шамала, закончившего обеззараживать рану антисептиком и разматывавшего длинный бинт. – В следующий раз, – сказал тот своему хмурому пациенту, – постарайся разбить что-то, что оставит в твоем теле меньше осколков. – Отъебись. – Бьянки мне все рассказала, – признался Ямамото. Гокудера раздраженно растрепал свою челку: – Блядь, вечно она лезет, куда не просят. – Готово, – сказал Шамал. – Это был несчастный случай, – пробормотал Гокудера, осматривая повязку. – С бомбой. – Он проскользнул мимо Ямамото и вышел из кабинета. Шамал медленно повернулся на каблуках: – А с тобой что не так? – зловеще спросил он. – М-м… ничего.