Whiteout

Чуя проснулся от того, что сопящий источник тепла исчез из-под его правого бока, оставив после себя только скомканный и расстегнутый, но еще нагретый телом спальный мешок. Коё, спавшая по левую руку, была ранней пташкой и, судя по аккуратно сложенным вещам, проснулась намного раньше, но ее ухода юноша не слышал – она всегда осторожничала, зная, у кого насколько чуткий сон. Он спохватился, оглянувшись. В паре метров от него звездочкой раскинулась Элис, а постели всех остальных в беспорядочном хаосе были оставлены, как есть, и это значило, что утро уже минуло, но полдень еще не наступил. Слишком спешить причин не было. Утро приветствовало его ароматом кофе, прилипшими ко вспотевшему лбу прядями волос, свежестью мороза и легкой снежной бурей. Он поздоровался с колдующим над своим рюкзаком Тачихарой и робко выглянул на улицу, не глядя сунув ноги в чьи-то слишком большие сапоги. Далеко от душного костра воздух пах холодом и с каждым глубоким вдохом покалывающе сушил легкие, так, что невольно хотелось дышать неполной грудью. Пусть предрассветный туман давно рассеялся, а дорога хорошо проглядывалась миль на пять вперед, отправляться сейчас было бы необдуманно: долгое пребывание на таком воздухе могло грозить переохлаждением и воспалением легких, особенно если часто дышать через рот, а снег, мокрый и липкий, быстро промочит, сделает неприятной к телу и тяжелой для ноши одежду и вынудит сделать промежуточный перевал, чтобы развести костер и просушиться. Рисковать с этим ни в коем случае нельзя. Здесь, в самых дебрях Северной Канады, где старый градусник показывал семьдесят градусов по Фаренгейту, а с учетом пронзительного южного ветра и холодной влажности ощущались все девяносто, допускать промокание или обледенение собственных вещей строго запрещалось: получить обморожение кистей рук и ног в таких условиях было легко, а вот возобновить циркуляцию теплой крови промерзшим изнутри венам, когда не было возможности и шагу ступить от ореола трещавшего костра и оставалось только наблюдать за оттаивающей одеждой и до боли растирать посиневшие конечности, – намного сложнее. Рюроу, вышедший на поляну, дабы оглядеться и скурить свою утреннюю трубку табака, отметил, что небо спокойное, и, стало быть, неожиданных неприятных сюрпризов от погоды сегодня можно не ожидать. Солнце, однако, тоже не покажется, так и оставит кучковаться стаду нежно-серых тучек-овечек, что может стать причиной густого тумана ближе к середине дня и раннего наступления сумеречной темноты – а до устья речки им стоило бы добраться сегодня, или хоть по пути убежище какое на одну ночь найти. Кострище, не утомленное полуночными плясками с буйным ветром, все еще горело достаточно ярко, и на нем оставили вариться постному супцу из кролика и кое-каких промерзших овощей и закипать крепкому кофе: поможет прогнать все еще лежащую на плечах из-за прохлады утреннюю сонливость и немного придаст сил на долгую дорогу. Тачихара, едва продрав глаза, тут же принялся драть тонкие хлопковые тряпки на полосы ткани, оборачивать их вокруг небольших поленьев и пропитывать бензином – не смотря на наличие одной масляной лампы, такие факелы могли бы лишить их необходимости ползти на ощупь по каменным стенам пещеры и голос Мори, а может даже и получится найти что-нибудь оброненное случайным путником – и продолжил бы, коли вернувшаяся Озаки буквально пинком не выгнала бы его к остальным на улицу, умываться и причесываться. Ему в этом плане было легче всех: по короткому ежику рыжих волос достаточно было провести влажною рукой, а потом быстро утереть полотенцем, пока капельки воды не застыли от холода на самых кончиках. У Чуи, с крупными кольцами жестковатых локонов, равно как и у Огая, с его немного женственным, но так идущим вытянутому худому лицу каре, хлопот было немного больше, и им приходилось старательно вымывать волосы травяным мылом и теплой водой. Кое самим только чудом умудрялась одним глазом чутко наблюдать за ними, а вторым – за тем, ровно ли она завязала хвостики Элис, которую вроде и только что растормошили, а уже и пяти минут на месте удержать не могли. К завтраку долго созывать никого не довелось: урчание в животах настойчиво напоминало о пропущенном ужине, и аппетитный запах супа этому никак не помогал. Накахара и Мичизоу быстро собрали свои спальные мешки, плюхнулись на свертки, расположив как можно ближе к костру, синхронно потянулись к крупной алюминиевой кастрюльке – и синхронно получили за это по рукам не менее крупным половником. На мгновенно пропитавшиеся деланным чувством вины взгляды Коё строго покачала головой. Мягко приземлившийся рядом Хиротсу громко ухмыльнулся. Элис прискакала, мотыляя из стороны в сторону длинными своими хвостиками, когда Чуя уже расставил небольшие жестяные баночки в ряд и осторожно придерживал одну из них, пока Озаки наполняла ее горячим ароматным супом. Услышав тихий треск ткани, они молча переглянулись. Огая, скрывшегося в тенях глубины их временного убежища, звать никто не решался, поэтому Коё осторожным жестом отставила одну из банок поближе к костру и едва заметно кивнула головой. Их завтраки порой начинались в полном молчании, даже малышка Элис беспрекословно сдерживалась от того, чтобы по привычке пожелать всем приятного аппетита и начать громко сёрбать или чавкать, и для Чуи это было не в новинку. Причиной этому всегда служило одно и то же. Задумчиво переглядываясь с Тачихарой, наблюдая за тем, как плотно сжимает тонкие губы Озаки, он постепенно опустошал собственную посудину и по привычке нервно чесал запястье. Он мог бы быть сейчас на месте Эйса. Знал ли о том, что случится, Мори? Мог ли знать? Мог ли предупредить случившееся? Было ли это несчастным случаем или же следствием выбора, его выбора? Если бы Чуя предстал перед подобным выбором, как поступил он?.. На плечи опустилось что-то легкое и теплое. Боковым зрением Накахара заметил, как по правую руку от него примостился Огай. – Чужие куртки зашиваешь, а сам ходишь в паутинковой рубашке да подранной толстовке, – подмигнув, с улыбкой на лице ответил мужчина на замешательство Чуи, и обратился к остальным: – я разложил вам на рюкзаки вещи по своему усмотрению. Надеюсь, не подеретесь. Он схватил свою порцию, оттянул плотно обвивший шею красный шарф, чтобы не запачкать, и громко отхлебнул прямо из банки. – Приятного аппетита всем! А что вы такие молчаливые? В дороге потом не до разговорчиков будет! Если вы, конечно, не хотите наесться снега. Коё громко цокнула языком и недобро зыркнула на Мори, однако недовольство ее было проигнорировано – Огай уже начал донимать Элис, которая была совершенно не в настроении рассказывать, хорошо ли спалось и не мерзнут ли руки, поэтому незамедлительно облизала ложку и зарядила ею по лбу любимому дядюшке. Тачихара одобрительно заулюлюкал, Хиротсу, закатив глаза, тяжело вздохнул и полез во внутренний карман своего бушлата за припрятанным там табаком. Чуя спрятал слабую улыбку за неровными краями жестяной банки – все возвращается на круги своя. Они перевяжут плотными ремнями спальные мешки, закинут их в опустевшие рюкзаки. За ними в привычном заученном порядке: у кого какие запасные вещи и одеяла, пару дров, увесистые банки консервов, тщательно вымытая кухонная утварь, перевязанные тканью и полиэтиленом пачки круп и макарон. Промерзшие, но все еще годные для супов и напитков овощи, грибы и ягоды, крупные и мелко порубленные сухари из всякого хлеба, пачки с, судя по звуку, сильно раскрошившимися печеньем и крекерами, рядышком, аккуратно – пару факелов и кружка. Во внешний карман – горсть сухарей, перекусить до привала, за упругие резинки по бокам – топорик и охапку перевязанного хвороста. За пояс ловко уцепят кожаный чехол с острым ножом или заточкой, спички – разобьют на горстки, запеленают в плотную ткань и, упаси создатель от влаги, попрячут в пальто, в брюки, складки плотных шарфов, а у кого огниво – тот радостно ухмыльнется и закинет в ближайший карман рюкзака. Они окружат тенями бездыханное тело, сокрытое легкой тканью, мягко опустят рядом венок плотных еловых ветвей, и Хиротсу покрестится, тихим неразборчивым шепотом наизусть зачитает один из тех недлинных священных текстов, Коё сложит руки перед лицом и прикроет глаза, а другие просто постоят, низко опустив голову. В горячей золе тлеющего костра никто будто и не заметит почерневшую бумажную куколку.

***

В миле от них шумел горный водопад, пар от которого плотной периной постелился по ложу всей долины, суетились вороны, обсевшие низкий переплет ветвей недалеко разросшихся кустарничков красноплодной толокнянки, где-то среди раскинувшейся по обе стороны широкой тропы реденькой лесопосадки весело ухала совушка, тут и там проносились ленточки легкого и быстрого, но не холодного ветра. День близился к полудню, но впадина их все еще лежала в тени неприступного каскада темных серых гор, только-только отходила ото сна, а в морозном воздухе висело безмятежное спокойствие медленно отступающей, уже шумной дремы. Чуя радовался легкой суматохе природы вокруг; было в этом нечто живое, естественное, умиротворяющее тревожную ко всему душу. Тишина перестает ассоциироваться со спокойствием и безопасностью ровно в тот момент, когда она впервые превращается в разъяренную бурю, – и отныне несет за собой лишь страх быть пойманным врасплох и осознание лживой мнимости. Танец легких снежинок влечет за собой непроглядный занавес мокрого тумана, в котором невозможно дышать полной грудью, легкий ветерок ведет к полудневной снежной метели, беззащитное зверье разбегается по норам и укрытиям, стоит им только учуять кровавый дух хищника. Тишина в одиночестве будит вкрадчивый шепот внутреннего голоса, едким ядом растекающийся по телу, противно скребущийся кривыми когтями по подкорке мозга, топящий в собственном горьком отчаянии до кома в горле и подступающей тошноты – после такого ни одна теплая стена больше не кажется безопасной. Сойти с ума наедине с собой куда проще, чем могло бы показаться, потому что человек – сам себе друг и враг в собственном самовнушении. Чуя встряхнул головой и вдохнул полной грудью стылый воздух – легкие защипало от мороза, а перед глазами на пару мгновений все поплыло. Чужая ладонь мягко коснулась его плеча, и он, проморгавшись, поднял взгляд на склонившуюся к его лицу обеспокоенную Коё. – Все хорошо. Кислород в мозг ударил, – пожав плечами, оправдался он. Девушка понимающе улыбнулась и плавно выпрямилась. – Если вдруг будешь чувствовать себя хуже – только дай знать, и я тут же позову Мори, – проворковала она, и обтянутая замшевой перчаткой рука ловко соскользнула по ткани его дутого пуховика. Сейчас не время уходить в себя. Сейчас где-то впереди вопреки собственным же предупреждениям бодро разглагольствовал о всяких глупостях Огай, за ним, так, чтобы можно было следить боковым зрением, скакала через ледяные лужицы Элис. Прямо перед глазами на расстоянии в пару метров, весело насвистывая, семенил Тачихара, затылок прожигал недоверчивый взгляд слишком заботливой Озаки, а за ней четкими выверенными шагами неслышно следовал Хиротсу. Им не грозили ни гнев переменчивой погоды, ни близость кровожадных хищников, но стоило бы не терять бдительности: мощная река, тянущаяся серым серпантином через всю впадину, разветвлялась на широкие рукава, спускающиеся по рваному рельефу русла низкими порогами, стекалась в небольшие озерца, обросшие падкими на влагу мхами и густым рогозом, и, в общем, превращала весь низ долины в сплошное промерзшее болото. Плевое это дело, наступить в какую-нибудь лужу, только тронутую тонкой коркой льда, и по лодыжку провалиться в мешанину мокрой холодной земли и вязкого ила – Чуя был первым и пока что единственным, кто получил в этой области горький опыт и промоченные носки, и, увольте, больше повторять желанием не горел. Перецепиться через витиеватые корни или поскользнуться на чистой ледовой дорожке, и в результате разбить себе колени, нос и промочить одежду снегом тоже большого труда не составляло: тут и там под свежими, еще не утрамбованными людскою ногой и лапами иных зверей заносами можно было наткнуться на что угодно. Этих трудностей можно было бы избежать, выбрав путь вдоль горного хребта, однако он был мало того, что совершенно не изучен, так еще и гораздо более длителен: по наблюдениям Коё, путь от их сегодняшнего места ночлега до плато, делившего долину Тихой рекой на две почти равных половины, занимал около пяти часов скорого шага без передышек; для того, чтобы обогнуть долину по западной дуге и выйти к Каскаду Змееносца, ступенями спускающемуся в Оквилл, понадобится время полного солнечного дня, а оттуда – столько же, чтобы добраться до северного подъема, и с востока быстрее не получится, потому что на востоке хоть и не так болотисто, но Тачихара издалека увидел по той стороне огромные оползни. Путь напрямик, через плато и влажную топь, был открыт, ветренен и таил в себе массу возможных непредвиденных неприятностей, однако являлся самой быстрой дорогой до подъема к Ледяным пещерам, а, значит, выбирать им не приходилось. – Почему Ледяные? Нет, Элис, мне не очевидно. Когда они добрались до первого порога, нежная серость дневного неба уже начала напитывать в себя синюю темноту ночи, постепенно тяжелея и опускаясь все ниже, будто имея силы и возможность перекусить нерушимые хребты горных массивов, ласкаемых холодными водами рек, будто желая подчинить спокойствие долины безумию Белой мглы, раздавить мягко округлую колыбель Тихой реки, превратив ее в равнинную каменную пустыню. Этой ночью будет снегопад и ударит сильный холод. Насколько скоро наступит ночь? – Ты увидишь, – Коё неизменно продолжала мягко улыбаться, но движения ее были резкие и дерганные, когда она в очередной раз проверяла прочность узлов, целостность каната и плотность ремней. Голос слегка дрожал. Она, наверное, замерзла до кончиков ресниц. – Может быть, вернемся, и попробуем отыскать другой путь? Или хотя бы какое-нибудь оборудование для страховки! – У нас нет времени на это. На другом конце долины, у водопада Близнецов, есть пеший подъем, но он завален, пытаться перейти его столь же бесполезная трата сил, сколько и угроза для жизни. К тому же, уже темнеет. Видела ли ты по пути хоть одно возможное укрытие? – сухо протянул Мори. У них есть один старый, обветшалый трос, черт знает когда закрепленный на вряд ли прочном выступе где-то далеко наверху, по которому можно подняться, и второй – сейчас свернут в кольцо и прикреплен к его поясу с другой стороны. Из всех них у Чуи – самая лучшая физическая подготовка и самый маленький вес, который наверняка может выдержать потрепанное временем скудное альпинистское снаряжение. У альпинистов есть каски, страховочные системы, жумары, кошки и специальная одежда. У Чуи есть кое-как закинутая на хлипкую ветку, торчащую на высоте метров двадцати, бельевая веревка, обвязанная вокруг надетых на него ремней в десяток узлов, обледенелый трос и желание жить. Спасет ли его это? Весьма спорный вопрос. Накахара на пробу поднимает одну ногу, ставит на камень, покрепче, поудобнее ухватывается за веревку: если неправильно распределить вес на ногах или сильно напрячь руки, можно быстро устать или получить судорогу, а на высоте полусотни метров над землей это может стать опасной проблемой. Твердо ставит вторую ногу, осторожно отклоняет весь корпус назад, тихонечко присвистывает – боязнью высоты он никогда не отличался, но дух все равно перехватывает так, что дышать выходит через раз. Хочется потянуть время, постоять, помяться, выпросить у Озаки чего-нибудь горячительного для храбрости или впервые в жизни выкурить с Хиротсу по самокрутке, но времени у них – всего ничего, от силы часа полтора… впрочем, продрогнут до костей они быстрее, чем это время пройдет. – Ну, я пошел, – он на пару секунд выгибается дугой, подмигивает бледной как снег вокруг нее Коё, хмурому Мори, за которым спряталась Элис, снова закурившему Рюроу и мертвой хваткой вцепившемуся в перекинутый канат Тачихаре, выпрямляется, туго натягивая веревку самодельной страховки, и медленно протягивает правую руку над головой, ухватываясь за трос. Переставляет одну ногу вперед, всей стопой надежно упираясь в скалу, загибает канат запястьем от себя, пружинисто отталкивается второй. Первые полметра преодолены, осталось еще, ха, какая мелочь – еще около пятидесяти. Но ведь путь в тысячу лье начинается с одного шага, так ведь? «Путь до гробовой доски начинается с одного вдоха», – проносится в голове у Чуи, и, видит боже, он бы сейчас ляпнул это вслух, если бы Коё не находилась на грани обморока, а у него самого хватало дыхалки на то, чтобы еще и языком трепать. Правую руку вперед, выворот, левую ногу вперед, как можно дальше, посильнее оттолкнуться и быстро – левую руку вперед, выворот, – строгая схема, по кругу повторяющаяся в голове, на скорости доводится в движениях до автоматизма, потому что думать становится просто невозможным. Он никогда не замечал за собой боязни высоты, но сейчас, признаться, перед глазами все слегка плыло, а в голове тревожно трепыхалась лишь одна мысль:

ни-за-что. не. смотреть. вниз.

С непривычки дыхание сбилось слишком быстро, и легкие, забитые морозом и одышкой, начало больно жечь, на запястья больно давил протершийся трос. Рюкзак и часть одежды пришлось снять, чтобы значительно облегчить себя и вернуть хотя бы часть присущей ловкости и маневренности, которые напрочь пропадали под бесчисленными слоями свитеров и курток, и теперь длинные языки пронзительного ветра заползали под куртку, обжигали голый участок шеи между воротником и легким шарфом, продували прочные, но совсем не теплые брюки – ноги от напряжения и холода начинали дрожать, словно у новорожденного олененка. Забираться по скале без какой-либо подготовки – дело опасное, забираться по дряхлому заледенелому тросу на скользкую, практически отвесную стену – верное самоубийство, но Чуя носками ботинок цепляется за крупные сколы и хлипкие торчащие булыжники, изо всех сил впивается пальцами в опасно трещащий канат, видит только то, как все больше становится видно за строгой скалой тяжелое опустившееся небо, и очень, очень хочет жить. Еще немного, пару рывков, и перед глазами окажется долгожданная цель, а за спиной останутся несколько десятков метров страшной высоты– Ладонь соскальзывает по ледяной корке вниз. Сердце замирает и громко срывается куда-то вниз – точно так же вниз срывается Чуя. Сквозь шум в ушах эхом отдается чей-то громкий крик. Перед глазами встает мертвецки бледное лицо Эйса. Все выйдет так глупо? У него же почти получилось. Ресницы дрожат. Перед глазами плывут цветные круги. Пальцы выдергивают трос под ногами абсолютно неосознанно. Все вокруг замирает, на мгновенье – на одну короткую вечность. Он боязливо открывает глаза, начинает дышать. Затуманено оглядывается вниз, поднимает взгляд наверх – руки плотно держат сложенный вдвое трос. Ледяная стена – за спиной, под бедром – что-то неприятно режет. Глаза застелила пелена соленых слёз – ни черта из-за неё не видно. Он барахтается, выворачиваясь лицом к тросу, а затем под всплеском адреналина взлетает наверх со скоростью пули, – и приходит в себя только тогда, когда касается коленями горизонтальной земли. Его хватает только на то, чтобы отползти как можно дальше от края и, не удержавшись на трясущихся руках, уткнуться лбом в холодный мягкий снег. Сердце бешено стучит, голова кружится, дыхание быстрое и глубокое, тело горит от стоп до кончиков ушей, а ладони, расцарапанные через порванные о трос перчатки, кровоточат и саднят, но от холода становится немного легче и хочется пролежать так вечность, плевать даже на царапающий щеку куст шиповника... Только вот снизу слышится громкий свист в два пальца. Так в их команде умеет только один человек. Чуе нравится и немножко завидно – у самого никак не получается. Ему прямо сейчас хочется дать себе обещание обязательно научиться. Лежать так, конечно, очень классно, особенно, когда ты жив, но если Чуя заработает гайморит, Мори, несмотря на всю героичность поступка, жестоко затыкает его скальпелем. Приходится подняться на ноги, отряхнуть снег со штанин, с безопасного расстояния помахать заметно приободрившимся друзьям – подходить к краю и заглядывать в низ до головокружения страшно – и, поудобнее устроившись у большого и на удивление довольно крепкого камня, начать активно отвязывать старый стертый канат. Эта блядская жизнь очень любит его. Взаимно.