Whiteout

Чуя старался ступать по твердому и упругому снегу настолько мягко и быстро, насколько позволяла тяжесть его плотных кожаных ботинок. Не было времени думать о тишине собственных шагов, о том, что за ним остается узкая дорожка четких следов. Он был достаточно внимателен до сих пор, и ни за спиной, сквозь задорный свист легкого дневного ветра, ни где-либо впереди, среди непроглядного леса из кривых голубых елей и могучих стволов мягких кедров, не слышал лая либо завывания диких волков, и тяжелой человеческой поступи тоже не слышал, но фальшфейер предусмотрительно заложил за пояс, расположив его рядом с небольшим топориком. Вороны пролетели над головой, уже привычно для слуху громко шумя, и путь им предстоял не такой уж и далекий – Накахара не видел сквозь густые верхушки хвойных деревьев, но слышал совсем близко суету небольшой стайки пернатых предвестников смерти, и мысленно возликовал: возможно, там будет чем поживится не только птицам. День выдался на радость спокойным, и пусть за неприступной стеной острых гор солнца видно не было, его яркие лучи отражались на блестящем белоснежном снегу, больно резали по глазам. Стоило спешить, пока блеск не померк, уступая розовому зареву заката, пока легкие облака, лениво плывущие по небу, не начали сбиваться в мрачные тучи, пока старый ветер не завыл свою жестокую песню, спешить найти укрытие хоть бы на один ночлег, обрести возможность пережить ледяной холод и бессердечную опасность ночи. Чуя всегда находил свое вдохновение в уютной тьме позднего времени суток, мог часами познавать красоту звезд и захлебываться плотной влажностью туманов, – но не здесь, не сейчас, где любой лишний шаг мог стать последним, где вязким страхом смерть вторила каждому его следу, где раздражающие вороны в любой момент плотным кольцом могли окружить и его бездыханное тело, надеясь на легкую и сытную добычу. Он опасливо выглянул из-за ствола сосны, рукой плотно обхватив припрятанный за поясом фальшфейер, но все его тревоги оказались пусты, и он смог спешно приблизится к наживе, в предвкушении немного заранее вытянув остро заточенный нож. Припорошенный снегом, гнедыми перьями и легким пухом, на земле лежал труп неудачливого путника – вывернутый наизнанку и обглоданный до костей, с выклеванными вороньим клювом глазами и разодранной в клочья закоченевшей кожей. Дышал ли еще он, когда взглянул в глаза своей смерти, или ему повезло быть приспанным последней песнью снежной метели? Чуя рвано вздохнул, сдирая с жестких кудрявых локонов плотную шапку крупной вязки, прижал ее к груди, опасливо обходя по снегу кровавое, замерзшее до льда пятно. Сердце заходилось в бешеном стуке; он облизнул пересохшие губы и попытался вспомнить хоть одну молитву из тех, что пыталась привить ему еще совсем маленькому милая, любимая матушка. Не за упокоение души бедолаги – за то, чтобы подобная жуткая смерть миновала его самого, никогда не стала собственной ужасной участью. Это не первый мертвец, которого он встречал на своем пути, но никто до этого не был в таком отвратительном состоянии; в основном – только замерзшие глупцы, что понадеялись на благосклонность природы или уставшие так тяжело бороться, чтобы не продать свою жизнь за бесценок, покинувшие этот мир в сладком забытье теперь вечного сна. Чуя не сожалел, потому что сожалеть уже некому; он лишь тихо надеялся, что этот человек погиб до того, как его на части начали рвать клыки озверевших лесных тварей. Он постарался унять дрожь в руках, пряча нож в кожаный чехол, и пробежался взглядом по месиву из нитей и тканей в надежде отыскать хоть что-нибудь уцелевшее, но вся одежда была безнадежно исполосована лезвиями когтей изголодавшихся волков, тут уже даже никакая штопка не поможет. А жаль, ведь, несмотря на то, что от усталости рюкзак на его узких, но натренированных плечах становился с каждой утекающей минутой все более и более ощутимым, он бы с удовольствием прихватил с собой пару крупных лоскутов плотной ткани, или даже целое пальто, каким бы тяжелым оно ни оказалось. Взгляд зацепился за развороченный неподалеку рюкзак, и Чуя, все так же осмотрительно обходя застывшую в кристаллы льда кровь – не следовало бы на нее наступать, не хватало еще, чтобы по его следам потом пошел голодный волк или кто похуже; Накахара не был уверен, насколько это возможно, но так легкомысленно рисковать собой ни в коем случае не собирался – подобрался к нему, присаживаясь на снег и осматривая все, что осталось. Судя по всему, в ближайшие дни путник планировал баловать себя сочной жареной олениной, крупные кости со сколами от острых зубов лежали совсем неподалеку. Досадно, но ладно, двух банок фасоли с чем-то, отдаленно похожим на свинину, бутылочки газировки, от которой Чую скоро будет тянуть блевать при одном ее упоминании, и одного баллончика горючего будет достаточно, чтобы сытно поужинать тепленьким сегодня. И Элис наверняка очень обрадуется находке в виде на удивление абсолютно свежей банки сгущенки… Покидая поляну, Накахара напоследок сорвал с высоких ветвей деревьев, откуда мог достать в силу невысокого роста, немного висящего мха, и умудрился найти мясистый знакомый красноватый гриб на пеньке, об который чуть не споткнулся. Дальше путь его должен был лежать немного наискось, все ближе к каменистым выступам гор – где-то тут, по рассказам Огая, должен был находиться тонкий ручеек, идущий из-под каменистого моста с железнодорожными путями. Поднявшись на мост, по ним через узкий тоннель можно было бы дошагать до прибрежной трассы, а там, обходя от греха подальше поваленные электрические столбы, по пути отыскать заброшенную турбазу на озере. По крайней мере, именно такая картина складывалась по запутанным рассказам Огая; сам Чуя не знал наверняка, что может там обнаружить теперь, и не был уверен, в том ли направлении вообще двигается: все найденные компасы были безнадежно сломаны мощной геомагнитной бурей, а то, что пытались изобразить Элис и Мори остатками цветных карандашей на склеенных листах в качестве карт для ориентировки на местности подходило не на многим больше простейшего словесного описания. Чуя, не сумев по достоинству оценить картографические умения десятилетней девочки и не разобрав истинно докторский почерк Огая, – а больше это делать было некому, – из двух зол предпочел второе. Прошло чуть больше трех недель с тех пор, как почтовое отделение безымянного поселения стало им новым домом. Двадцать пять дней, каждый из которых был наполнен бесконечными заботами и повседневной рутиной: Мори, сверившись с календарями Акутагавы, объявил, что ноябрь медленно близится к своему завершению, стало быть, самые лютые морозы им только предстоит пережить. Воздух становился не в пример холоднее, теперь на улицу без хорошего пуховика и теплой обуви нечего было даже и нос высовывать; погода портилась с каждым днем все сильнее, ветер крепчал, и ходить по оглушительно трещащим лесам становилось опасно. Отправиться сейчас в дальний путь – совершить крайне неразумное самоубийство, как бы им не хотелось поскорее добраться до побережья, остаток ноября, декабрь и январь, скорее всего, придется переждать в этом месте. В отличие от госпиталя в Милтоне, это место было абсолютно необжитым. Укрепить крышу, заделать трещины в стенах, перестелить сгнившие полы, заклеить пропускающие сквозняк окна, починить работающую на последнем издыхании хлипкую систему отопления, явно не рассчитанную на такие холода – куда ни глянь, везде непочатый край. Рук было много, но на такой объем работы все равно недостаточно: Рюноске, с его острым бронхитом, необходимо было строго соблюдать постельный режим и находится как можно дальше от остальных; Хигучи, сколько бы не заверяла, что в порядке, едва переставляла ноги, корчась от боли и ладонями прикрывая выступающие на бинтах пятна крови – поразительные глупость и отвага. Мори едва успевал возвращать их обоих в комнаты и ругался, что рано или поздно придумает, как запереть насовсем. Не то, чтобы эти угрозы сильно действовали. Правильно говорят в народе – общее горе людей сближает; даже семья Акутагав влились в их компанию с удивительной быстротой. О безусловном доверии речи и не шло, но прохлада в общении постепенно сходила на нет: ребята привыкали друг к другу, притираясь, привыкая к чужим характерам и привычкам. Не такой уж и сложной оказывается эта задача, когда каждое утро и вечер вы встречаете и провожаете вместе. Немного раздражает чужой синхронный храп прямо за стенкой, постоянное отсутствие сладостей, нескончаемые драки Гин и Тачихары – сама судьба благословила эту встречу – и бесконечное таинственное перемещение вещей по дому, но обвыкнуться можно было. Чуя снова чувствовал себя частью большой, шумной семьи – куда более шумной, чем прежде, но не менее надежной. Отправляться на вылазки все еще было жизненно важно. За рекордные сроки им удалось перетащить все более-менее полезные вещи из заброшенных домиков в их собственное пристанище, но запасы, так или иначе, были не бесконечны. Нехватка медикаментов ощущалась все более явственно: Рюноске необходимы были антибиотики, Ичиё – перевязочный материал, и если последний можно было получить, порвав на полосы хорошо проваренную в кипятке натуральную ткань, с лекарствами что-либо придумать было сложно. Препараты подходили далеко не все, Огай тщательно перебирал каждый из них, чтобы точно убедиться, что никаких побочных эффектов от смешения тех или иных лекарств не будет. Приходилось на свой страх и риск прочесывать лес в поисках трупов и близлежащих одиночных домиков – Акутагава хоть и продолжал уныло твердить, что это пустая трата времени и сил, не стеснялся благодарить за помощь в лечении. За месяц его состояние заметно улучшилось, он практически перестал откашливаться кровью и даже изредка упрашивал Мори отпустить его на недалекие вылазки, чтобы помочь другим, и это было самым что ни на есть отличным стимулом продолжать поиски столь редких лекарств. С запасами еды и топлива все обстояло немногим лучше. На недостаток материалов для растопки жаловаться не приходилось вообще: после каждой шумной ночи в лесу легко можно было отыскать много мелкого хвороста и крупные бревна для распила, это все быстро подбиралось прямо на ходу во время вылазок, но стоило проявлять аккуратность – сорванная ветром сухая ветка в любой момент могла огреть по затылку. Провизии же, по приблизительным подсчетам Хиротсу, с их темпами должно было хватить недели на три-четыре. Это вселяло уверенность, но если учитывать тот факт, что Мори мог оказаться правым, и им придется задержаться в этом месте ещё как минимум на месяц, если не на полтора – холода в этих краях всегда были затяжными, но в этом году природа не на шутку разозлилась, кто знает, быть может, снега начнут сходить только ближе к марту-апрелю? – этого явно было недостаточно. Консервы предусмотрительно откладывались про запас, первым делом в ход шло все скоропортящееся и с сомнительной стадией истечения срока годности. Агрессия природы в этом плане была им только на руку… волчье мясо неожиданно оказалось довольно вкусным, пусть и после него очень хотелось пить. Погода портилась все сильнее, а это означало, что еще неделя-две – и выйти за двери будет категорически невозможно. Предсказать все возможные неприятности было сложно, но Мори в перерывах между лекциями по медицине и постоянными профилактическими осмотрами пациентов только этим и занимался: его умение аналитически мыслить и наличие горького жизненного опыта помогали находить все больше и больше недочетов в изначально составленном плане действий и быстро их устранять. Это было причиной, по которой Милтонский госпиталь оказался единственным местом, стойко выдержавшим первую снежную бурю – это было причиной, по которой Мори за все их время пребывания здесь не спал ни одной полной ночи. Чуя был уверен, что это было пережитками той, прошлой жизни, жизни обычного сельского врача, на чьих плечах лежала чудовищная ответственность за здоровье каждого решившегося к нему обратиться человека, череды бессонных ночных дежурств и бесконечности бодрых смен от кварцевания до кварцевания: днями напролет он строго контролировал процесс подготовки, учил новичков и строго следил за тем, в каком состоянии ребята отправляются на вылазки – ночами он сидел у кроватей старшего Акутагавы и Хигучи и думал, думал, думал, записывая все самое важное в невесть откуда откопанный блокнот огрызком графитового карандаша. Он пил черный, как бездонные глаза Рюноске, кофе, дремал в кресле или на коленях занятой шитьем Коё, дышал морозным воздухом с улицы – и упрямо отказывался от сна, будто боялся, что за короткие несколько часов сладкого забытья весь мир снова может перевернутся с ног на голову. На самом деле, глупости своих подопечных он боялся куда больше очередного конца мира. Погода ухудшалась, и отныне отправляться на вылазки дальше уже разведанной территории строго-настрого запрещалось – она была отмечена жирной красной линией на карте Озаки и отлично различалась на местности пологим спуском вглубь леса. Спускаться, пусть даже и с такой небольшой высоты, без альпинистского троса было опасно для жизни, а иначе туда попасть и нельзя было – конечно, в любой момент можно было бы аккуратно упасть в мягкий сугроб под выступом, но никто не гарантировал, что под сугробом нет никакой коряги, способной травмировать позвоночник при падении, да и как же потом взбираться назад? Необследованную местность оставили до лучших времен, довольствуясь уже знакомыми тропами, однако она все равно манила особенно любопытных. По этой конкретной причине Чуе и Мичизоу нельзя было покидать их дом без сопровождения старших. Рюноске едва ли можно было назвать заинтригованным долгими путешествиями, Гин боялась оставлять брата одного надолго, Хигучи, с её-то травмами, и до калитки дойти не способна была самостоятельно, а Кажди круглыми сутками корпел над своими экспериментами в подвале – чем бы дитя не тешилось, лишь бы дом оставался целым. Они были единственные, кого вела дорога приключений. …И кому Мори лично обещал от греха подальше прострелить колено. Не в этом суть. Три дня назад Коё, прихватив с собой все имеющиеся карты и Тачихару в помощники, отправилась в георазведку местности; уж больно её беспокоило случившееся на днях землетрясение, она хотела лично убедится, что нигде поблизости не образовалось крупных разломов. Они до сих пор не вернулись, но, зная Озаки, переживать за их жизни не стоило. Хиротсу отправился на охоту к железнодорожным путям: запасы мяса медленно, но иссякали, а случайная идея запастись теплыми шкурами животных, чтобы позже использовать их вместо одеял или сшить пару отличных спальников, слишком прочно застряла в его голове, он не мог не попытать удачу. Рюноске с Гин только вчера отправились за оставленным запасом ткани, надежно спрятанным Рюроу в домике недалеко у границы. Чуя уже и знать забыл, что такое спокойствие. Умываясь ранним утром, он слышал тихие разговоры Мори и Хигучи за тонкой фанерной дверью, поздоровался с Каджи, которому сегодня выпала честь заниматься завтраком – по неизведанным доселе причинам, в любое своё блюдо он неизменно добавлял лимоны, не то, чтобы запеченая семга была невкусной, просто… откуда, черт дери, он их берет-то, а? – и едва ли не с ложечки накормил капризную Элис, в последнее время страдающую острой нехваткой внимания из-за постоянной занятости её дядюшки, а оттого и доводящую до белого каления всех и всё вокруг. Он впервые за долгое время снова слышал своё размеренноё дыхание и разлетающееся по коридору эхо мягких шагов; закинутый неаккуратно на комод свитер там же и остался лежать, к трапезе не приходилось спешить в страхе остаться голодным, а за завтраком можно было разговаривать, не повышая голоса: Каджи, сидевший напротив, и Элис, гордо устроившаяся по левую руку, отлично слышали его и без этого. Мори спустился лишь к тому времени, когда они уже принялись греть воду для мытья посуды – устало поздоровался, потер переносицу, перепачкав лицо оставшейся на пальцах заживляющей мазью, поставил на поднос две тарелки с уже остывшей, но оттого не менее аппетитно выглядящей рыбой, поблагодарил уже спешащего в свою обитель Каджи и пальцем поманил за собой Чую. – У меня к тебе очень важное дело, – судя по его тону, Накахаре предстояло что-то очень серьезное, – ты должен кое-куда отправиться. – Но ведь карты у Озаки, – в недоумении прошептал Чуя. Краем глаза он наблюдал за мирно спящей на кровати девушкой – Ичиё выглядела уже в разы лучше, но все ещё казалась пугающе бледной. – Я… мы с Элис что-нибудь придумаем, – заверил Мори, и краешек губ его тронула легкая улыбка, – пойми, мне не на кого положиться, кроме тебя. С моей крошкой ты, быть может, еще справился бы, но я не могу оставлять Хигучи одну надолго, а Каджи… это Каджи, – Огай тяжело вздохнул. Словно в подтверждение его слов, пол под ногами ощутимо дрогнул.– Я очень надеюсь на твою ответственность, Чуя.

***

Ступая одной ногой по рыхлому снегу, а второй – по плотному непрозрачному льду, срезая острым лезвием ножика упругие стебли рогоза, Чуя неуверенно продвигался вперед, медленно спускаясь по пологому пригорку все ниже и ниже, абсолютно ничего не понимая. Мори уверял, что этим путем можно подняться к железнодорожному мосту, но впереди не было видно ничего, что могло бы сойти за мост – сплошной лес да и только. Стоило бы развернуться и как можно скорее вернуться назад, но дух авантюриста не позволил Накахаре сделать этого: пока он будет идти вдоль ручья, потеряться не сможет, слишком далеко от базы уходить он не собирается, максимум побродит до полудня, авось на что и наткнется. По левую руку из-за большой каменной скалы показались заваленные снегом скамьи – совсем неподалеку волки жадно делили какую-то добычу, и Чуя, присев на корточки и вжавшись в скалу, затаив дыхание, обошел их. Рогоз весело шелестел на легком ветру, снег привычно скрипел под ногами, вороны все еще сновали туда-сюда, видимо, уже завидели угощающихся волков и дожидаются своей доли; раз они так беспечно садятся на тяжелые ветки деревьев, ухудшения погоды пока что можно не ожидать. Накахара задумчиво брел вперед, уткнувшись в карту – что же с этим местом не так? За деревом громко треснула ветка; Чуя тут же ринулся в бок, падая в снег и прячась за небольшим каменным выступом. В голове проскочила паническая мысль о том, что совсем недалеко он видел нечто похожее на пустующую берлогу. «Только не медведь, только не медведь», – мысленно взмолился он, затаив дыхание и аккуратно выглядывая из своего убежища. По-хорошему, Хиротсу всегда говорил, что при виде медведей нужно падать на землю и притворятся мертвым… Но ведь всегда в первую очередь на ум приходит самое страшное? Это наверняка дряхлое дерево просто-напросто не выдержало веса тяжелого снега. Из-за пышных сосен показалась высокая фигура, и у Чуи напрочь выбило из головы все догадки – как и воздух из легких. Это был незнакомый ему человек: никто из них не носил такой одежды. Он ступал по снегу медленно, абсолютно неслышно, будто чего-то искал, хотя спина его была пряма, а плечи расправлены – оттого он казался чересчур высоким, хотя на вид даже в громоздкой одежде был хрупок, словно лань. Длинный шерстяной шарф вился вокруг его шеи и закрывал лицо до самых глаз, из-под плотной белой шапки неаккуратно торчали во все стороны короткие завитки темных волос. Чуя мягко подался вперед, ложась грудью на камень, пытаясь рассмотреть случайного встречного получше. Снег под ногами скрипнул слишком громко, звук тут же привлек столь нежелательное внимание – Накахара едва успел юркнуть в укрытие, за одно мгновение съехав сколькой плащевой тканью пуховика по заснеженному склону вниз. Дрожащие руки едва смогли нащупать твердое дерево ручки увесистого топорика; сердце громко забилось о ребра, сбивая и без того неровное дыхание. Кажется, что всего на долю секунды он столкнулся с чужим удивленным взглядом. Это было плохо, в разы хуже, чем медведь: только полный дурак полезет шастать по лесу в одиночку, а Чуе еще ни разу не приходилось отбиваться от целой шайки разбойников самостоятельно – не приведи создатель, но они могут быть до зубов вооружены. Им не составит ровно никакого труда прямо сейчас окружить его и прижать к склону, а дальше дороги нет, до дома по таким сугробам как минимум час непрерывного бега… Бросить фальшфейер? Он не настолько безумен, как Каджи. Шаги затихли. Громко зашуршала ткань, и что-то большое глухо упало на землю – пару птичек, обсевших нижние ветви старого сухого клена и с интересом разглядывавшие припорошенный снегом низенький кустик с мелкими ягодками, тут же с громкими криками испуганно кинулись врассыпную. Чуя опасливо высунул нос из-за булыжника, взглядом окидывая округу. Незнакомец неподвижно лежал посреди поляны. «Что это с ним? Он ранен?» – неожиданно пришедшая в голову мысль встревожила его. Ему не удалось рассмотреть чужака внимательно, и то, что его одежда на первый взгляд казалась целой и чистой, без засохшей грязи или пятен крови, еще ни о чем не говорило. Люди никогда не падают посреди сумасшедшего холода в ледяной снег и не лежат в нем просто от нечего делать. Он вряд ли успеет позвать на помощь Мори или Каджи до того, как незнакомец замерзнет до смерти; сигнальный пистолет остался лежать дома, да и пользоваться ним сейчас было бы очень рискованно – это могло бы привлечь волков или мародеров. Зато в рюкзаке имеется все необходимое, чтобы оказать первую помощь, а донести чужака на плечах, с его-то физической подготовкой, не будет так уж сложно, лишь вопрос времени, учитывая, что в любой момент можно устроить небольшой привал и развести костер. Бросать человека, пусть и незнакомого, посреди леса, в беде и абсолютной беспомощности лишь потому, что ты боишься подойти к нему ближе, чем на двести метров? Мори определенно одобрил бы подобное поведение – в этом мире правом на жизнь владеют лишь единые мыслью и сильные телом. Но ведь не так уж и давно незнакомые люди приняли Чую к себе, спасли его жизнь, не обращая внимания на все возможные риски, стали его новой семьей – быть может, это был его шанс отдать небольшой должок судьбе?.. Накахара медленно выполз из своего укрытия, вслушиваясь в каждый шорох. Его шаги нельзя было назвать тихими, но незнакомец все равно продолжал лежать на одном месте, не подавая признаков жизни. Куртка нараспашку, развязанный шарф, перчатки стянуты с рук и торчат из расстегнутого кармана – Чуе вспоминаются лекции Мори о том, что погибающие от переохлаждения часто срывают с себя одежду перед смертью. Рюкзака или чего-либо, похожего на сумку с личными вещами, при нем нет, и нигде в поле зрения не находится. Потерял в погоне, украли, отдал добровольно в обмен на жизнь? Чуя осторожно присаживается на корточки, подносит к чужому лицу ладонь. Глаза плотно закрыты, в пышных темных ресницах путаются снежинки, губы бледные, но еще пока не мертвецки синие, дыхание слабое, а все же присутствует – если Накахара прямо сейчас подложит под тело свой спальный мешок и разведет костер, все обойдется. Пятен крови на снегу не видно, но шея и руки незнакомца плотно перемотаны бинтами, и Чуя аккуратно поднимает сразу оба натянутых на него свитера: сквозь такой слой одежды и бинтов трудно обнаружить, где именно находится ранение. Это что же такое с ним приключилось, что он весь, от шеи до ладоней, весь перемотанный?.. – Я премного извиняюсь, но, кажется, между нами возникло некоторое недоразумение. Вы не могли бы подождать немного, пока я действительно умру? Чуя медленно поднимает голову. Бездонные карие глаза смотрят на него с нескрываемым весельем.