Whiteout

– Ты не можешь принимать такие серьезные решения без Мори. Ты поступаешь опрометчиво, Коё! Мы не можем рисковать своими жизнями лишь из-за того, что этим придуркам взбредило в самый разгар холодов начать планировать долгосрочное путешествие! Чуя отвел взгляд, невидяще уставившись на покрытое морозными узорами окно. – Мори отправится с ними. Мори, как врач, я, как картограф, и Тачихара – как человек в здравом уме и отличной физической форме. На время нашего отсутствия за старшего будет Хиротсу. Он знал, что Коё была права… – Но как же Хигучи? Как же её реабилитация? Она только начала поправляться! …но он не мог принять этого. – Мы обсуждали эту тему с Фукудзавой. Йосано останется здесь и будет дежурить между нашими базами до тех пор, пока экспедиция не вернется обратно. Гин и Рюноске будут помогать ей, за время подготовки к дороге она и Мори обучат их всем необходимым нюансам. Я не более в восторге от этого, чем ты Чуя. Но ради нашего… будущего, порой все-таки нужно решаться идти на уступки. В этом нет ничего страшного. Мы смогли преодолеть дорогу от Милтона сюда – что нам после этого какая-то железная дорога? Он не мог всецело довериться людям, с которыми был знаком от силы неделю, которые ни разу не прикрыли его спину в бою, никогда не делили с ним последние крошки еды, остатки одежды, тепло постели, не показывали своего истинного «я», в полудреме продолжая разговоры обо всем на свете после долгого дня на ногах и сытного ужина в шатающейся от ветра хлипком придорожном трейлере. Коё открыто говорила ему, что готова позволить им готовить свою еду, стеречь свой сон, беречь свой тыл и прокладывать свой путь, куда бы он не лежал – это звучало настолько дико, что от волнения его пробирала дрожь. Он почувствовал мягкое прикосновение к своему лицу и резко дернулся в сторону, переполошено округлив глаза. Коё тихо усмехнулась и покачала головой, снова протягивая руку – она коснулась крупного витка волос, щекочущих его щеку, мягким движением заправила его за ухо, теплой ладонью едва ощутимо касаясь холодной кожи. Было в этом что-то зачаровывающее, успокаивающее, домашнее; Чуя слегка наклонился, укладывая свое лицо на её руку, и прикрыл глаза. Он слышал её умеренное дыхание, чувствовал свое, вьющееся теплыми клубами пара и с каждой секундой все сильнее ощущал, как участившееся от волнения сердцебиение снова приходит в норму. Где-то позади что-то звонко хлопнуло, вырывая его из наваливающейся на потяжелевшие веки дремы. Книжка с полки упала? Озаки не придала этому никакого значения, все так же мягко улыбаясь, с задорным любопытством рассматривая его так, будто они не виделись минимум год – и он решил, что ему тоже не стоило бы. – Нам выпал отличный шанс отправиться в путешествие, отважиться на которое при наших прежних ресурсах было бы чистой воды самоубийством. Фукудзава готов предоставить все необходимое для экспедиции: провизию, запасную одежду, экипировку, оружие… людей, – она осторожным движением убрала челку с глаз Чуи и наклонилась, прижимаясь своим лбом к его лбу. В холодной полутьме пустого кабинета её яркие глаза лихорадочно блестели, внимательно изучали каждый дюйм чужого бледного лица, анализируя малейшую перемену эмоций, скрывая это за тонкой пеленою чуткой нежности и заботы; он едва дышал, вглядываясь лишь в собственное отражение в бездонно черных широких зрачках. Это она такая холодная или это он такой горячий? – Ты знаешь, что Мори не даст нас в обиду. Ты знаешь, мы и сами себя в обиду не дадим. Чуя сглотнул, медленно прикрывая глаза. Он все ещё чувствовал, как Коё пристально смотрит на него, как мягко касается его волос, пропуская упругие пряди сквозь собственные тонкие пальцы, как тепло дышит, совсем рядом, как никогда близко. От неё пахло мылом, от неё веяло опасностью. Озаки в любую секунду могла бы свернуть ему шею этими самыми длинными пальцами, осторожно касающимися корки засохшей крови на позажившей ране, воткнуть в него остро заточенный нож, заметить который можно было лишь по слегка выпирающим петлям в вязанном узоре её свитера на рукаве, одним резким движением разбить его голову об опасно острый край прикроватной тумбочки… она могла бы, но никогда не сделала. Коё здесь для того, чтобы защитить их – даже если каждый из них способен самостоятельно постоять за себя. Она сидела здесь, с Чуей, но следила за каждым: Озаки знала, что прямо сейчас Тачихара спит, облокотившись плечом на задремавшего Танизаки в гостиной, что Акутагава пьет теплые травяные отвары и внимательно слушает наставления Йосано, что Гин играется с Элис, обсуждая последние скудные новости погибающего мира со все ещё занятой работой Наоми. Они все знали, как есть и как должно быть – Чуя сомневался, угнетаемый одной только мыслью об экспедиции, в которую он не может отправиться, которую не может взять под собственный контроль, на исход которой не может влиять лично. Чуя смотрел на неё со спрятанным под безэмоциональностью страхом, пока не прикрыл дрожащие веки. Чуя смотрел на Коё, но у него перед глазами стоял он. Поэтому Мори отправил её, а не Хиротсу. Поэтому она сейчас не накрывает Тачихару теплым пледом, не запоминает даваемые врачиней рекомендации рядом с Рюноске, не помогает Элис вырезать из тонкой газетной бумаги аккуратных куколок, нарисованных талантливыми девочками, а сидит здесь, в душном медицинском кабинете, и измеряет утекающее сквозь пальцы время чужим учащенным сердцебиением. – Я обещаю тебе, Чуя. – Её голос предательски надломился, и он почувствовал, как ноющая в груди боль шевельнулась с новой силой. Десятки тех, кого он видел в тот день у камина. Десятки тех, кому он ставил свечи в изголовье кровати. Десятки замерзших трупов. Десятки сожженных тел… Ладони коснулось что-то гладкое и металлическое, и Накахара всполошено отдернул руку назад, тут же возвращаясь в сознание. Он проморгался, прогоняя застывшие перед глазами картины из прошлого, в смятении вглядываясь в ледяное спокойствие Коё, и медленно опустил голову. Разжал пальцы, от испуга сжавшиеся в кулак настолько сильно, что ногти впились в бледную ладонь, и рвано выдохнул. Это был камень, когда-то принадлежавший Эйсу. Небольшой овальный камушек цвета спелой вишни, прочно втесненный в тонкий золотистый ободок, элегантное украшение, ювелирная работа, драгоценная память, всегда хранимая ним у груди. Чуя искренне верил, что оно навеки останется с ним. – Я клянусь тебе всем, что имею в этой жизни. Те, кого он видел в тот день у камина… – Я ни за что допущу того, чтобы это повторилось. Те, кому он ставил свечи в изголовье кровати… – Никто из нас этого не забыл. Никто из нас этого не допустит. Не снова. Замерзшие в объятиях бесконечного леса трупы. Сожженные в объятиях высокого пламени тела. Его стекленеющие светло-серые глаза… – Ты веришь мне, Чуя?

***

Дазай старался изо всех сил делать вид, что все абсолютно в порядке, но пронзительный взгляд молчаливого Ацуши сверлил уже добрых полчаса и все-таки норовил в скором времени образовать в нем приличное такое сквозное отверстие; он правда пытался в экстренном режиме проанализировать все свои поступки за последние дня три и выяснить, чем же он так не угодил обидчивому другу, но на ум приходило ровно… ничего. – Будешь так усердно дуться – лопнешь, Ацуши. Чем я уже заслужил твою немилость? – захныкал Осаму, плюхаясь грудью на заскрипевшую кровать. Мальчик смерил его хмурым взглядом, тяжело вздохнул, надув покрасневшие щёки еще пуще прежнего, и с гордо поднятым носом продолжил что-то внимательно расчерчивать толстым синим карандашом на чистом листе бумаги. – Ацуши-и-и, – заныл Дазай, зарываясь носом в подушку. Стоило ему покинуть комнату на несколько минут, чтобы спустить с чердака очередную стопку литературы, часть из которой с его легкой руки и опытного глаза должна было очень скоро стать первоклассным материалом для растопки, а часть – послужить источником для дальнейших исследований, как рыжика нагло умыкнули у него буквально из-под носа, лишив отличного собеседника для дискуссий и прекрасного объекта для раздражения. Накаджима с тех пор был нем, как рыба, и надут, как хомяк, чем-то очевидно крайне недовольный, но по привычке замалчивающий это, а все попытки отыскать и вернуть себе Накахару закончились почти что прерванным очень личным моментом и заметно подпорченным собственным настроением. – Это было очень некрасиво с твоей стороны, Дазай! – быстро выпалил он, цепляясь пальцами за плотную ткань своих штанов. Взгляд Накаджима мгновенно отвел, а щеки его стыдливо порозовели. Дазай медленно проморгался, смерив его недоумевающим взглядом. – Это ты о чем, если не секрет? У Дазая только за сегодняшний день появилось три весомые причины, за которые его можно было бы пристыдить в абсолютном отсутствии хоть каких-либо норм приличия, воспитания и морали, но на подобных ситуациях строилось слишком много анекдотов, чтобы он не выслушал обвинения Ацуши прежде, чем начать придумывать себе натянутые оправдания хотя бы на одну из них. Накаджима развернулся, усаживаясь прямо к нему лицом, и сложил несильно стиснутые в кулачки руки на ноги. Лицо его было до забавного решительно; «еще бы очки на нос – и можно Куникиду косплеить», – подумал Дазай, но умело подавил щекотящий горло смешок, подперев ладонями подбородок. Опасно в такой ситуации с ним шутить, небось еще и храбрости найдет на полном серьезе отчитать как первоклассницу… – Зачем же ты сказал Накахаре, что эти блокноты твои, – задушено начал пояснять он, – когда они на самом деле принадлежат Куникиде? Осаму едва не заурчал от радости: из всех возможных, к превеликому счастью, Ацуши на глаза попалась самая безобидная из его сегодняшних выходок. На самом деле, он ни единой секунды даже не задумывался о том, что подобный поступок можно назвать постыдным, но если уж солнышко припекло, нужно как-то бежать в тень. – Ах, об этом… – Дазай с напускной озадаченностью усердно почесал макушку. – Ты когда-нибудь слышал о таком понятии, как ложь во благо, Ацуши? – Нет, Дазай, – нахмурился мальчик. Осаму уже было открыл рот, чтобы все растолковать нерадивому ребенку, но Накаджима сердито сморщил носик и резким жестом остановил его. – Никакая это не ложь во благо. Что если Куникида узнает об этом? – Да брось тебе, покричит и все, – отмахнулся Осаму, улучив паузу для того, чтобы вставит свое словечко. – Не впервой уже, ему только дай повод, ты знаешь! – А если Накахара? – на эмоциях продолжил Ацуши, вскочив со стула. Дазай слегка наклонил голову, задумавшись. – Ну, его эмоции предугадать будет несложно, – он слегка поморщился, скорее от воспоминаний, чем от мысли о возможном, – но, думаю, от реакции Куникиды они отличаться почти не будут. Осаму ловко съехал животом на край кровати, перевернулся на спину и резко поднялся на руках, принимая сидячее положение; встряхнул пышной шевелюрой слегка вьющихся темных волос, чтобы примятые постелью приняли привычное неряшливо торчащее положение, и весело взглянул на приятеля, улыбнувшись. – Это все абсолютные мелочи, понятия не имею, зачем ты придаешь этому так много значения. – Он едва ли знает тебя, но не вешай лапши ему на уши, – Накаджима, смущенный столь долгим зрительным контактом, опустил глаза вниз, подхватив пальцами край пояса от штанов, постоянно хвостом волочащийся за ним, принялся увлеченно крутить его между пальцев. – Он вряд ли из тех людей, которые могут легко простить предательство или ложь, и это может когда-нибудь вылезти тебе боком… Ацуши запнулся, очаровательно зардевшись. – …ну, по крайней мере, мне так кажется. И... не хорошо это, злить Куникиду. Дверь, скрипя, отворилась, впуская в душную комнату немного прохладной свежести из коридора и Чую, невидяще смотрящего себе под ноги. Он пошатнулся, словно опьяневший, нетвердой походкой обогнул комнату по широкой дуге, едва ли не задев макушкой растянутые бельевые веревки, и мешком с глухим звуком свалился на свободную кровать лицом вниз, не произнеся ни слова. Дазай с Ацуши озадаченно переглянулись; мальчик как мог сурово пригрозил ему кулаком, и Осаму, прикусив губу, чтобы не усмехнуться, кивнул. – Наша хрустальная туфелька хочет поделиться причиной, по которой её настроение безнадежно испорчено? – прощебетал Дазай с насиженного местечка, не рискуя подойти ближе. Чуя на его слова отреагировал чуть меньше чем… ничем. – Случилось что-то нехорошее? – обеспокоенно вторил ему Накаджима, как только можно ловко перескочив на стул, стоявший поближе к его кровати. Чуя оторвал свою растрепанную рыжую голову от подушки, сквозь упавшие на лицо пряди медленным взглядом окинул Ацуши, затем Дазая. Понять, что он о них думал и как смотрел было невозможно, поэтому первое резкое движение заставило обоих инстинктивно дернуться назад – впрочем, Накахара только лишь перевернулся с живота на спину, кинул под больную ногу одну из лежавших у стены подушек и, смиренно сложив руки на солнечном сплетении, уставился в перекладины, державшие матрац на втором ярусе. – Кто из вас отправляется на разведку? – сухой низкий голос Чуи резко разорвал повисшую на несколько долгих минут тишину в комнате. Ацуши, крутивший в пальцах выпавшую из-за уха длинную ровную прядь, чертыхнулся, озадаченно захлопав светлыми ресницами. – Фукудзава, Куникида и Джуничиро, – Осаму сообразил ответ быстрее. – Вместо директора командовать нами некоторое время будет Кирако, Танизаки ненадолго подменит Кека, ей уже приходилось сталкиваться с подобной работой. – Мне как-то думалось, что ваших будет больше, – медленно протянул Накахара. – С Ацуши-то понятно. Почему директор не решился взять в экспедицию тебя? – Я занимаю слишком важную должность здесь, в лагере, и никто не может меня подменить, – гордо выпрямив плечи, похвастался Дазай. Чуя бросил на него короткий нечитаемый взгляд, но в ответ ничего не сказал. – На самом деле, мистер Фукудзава обеспокоен его маниакальной страстью к самовредительству и опасается, что это может принести много проблем в пути как Дазаю, так и всей команде, – тихо проговорил Накаджима. Осаму, громко охнув, театрально схватился за сердце и откинулся назад, на мягкую постель, но немного не рассчитал – и с глухим звуком эпично ударился макушкой о покрытую панелями стену. Он тут же схватился за голову, зашипев; обшивающее стены дерево несомненно оказалось куда мягче бетона, но все-таки не было паралоновым. – Это карма тебя настигла, Дазай, – злобно ухмыльнулся Чуя, подтягиваясь на руках повыше. – Ты маленький и злобный гоблин, Чуя! – Осаму, все еще растирая ушибленное место, обиженно показал ему язык. Ацуши, видимо, к подобным выступлением давно привык: тяжело вздохнув, он осторожно поднялся со стула и очень даже резво для человека с простреленной ногой поковылял к двери. – Я сейчас приведу Йосано, – коротко бросил он Чуе на пути. – Пожалуйста, только не задуши его до того, как мы вернемся, хорошо?

***

– Погоди-погоди! – Дазай едва не свалился с кровати, пытаясь дотянутся до сидящего за столом Чуя. Накахара с крайне недовольным лицом оторвался от записок, с тяжелым вздохом уставившись на удивленно рассматривавшего его Осаму. Он все еще прижимал к своей ушибленный макушки большую глыбу льда, отбитую от крыльца отзывчивым и бойким мальчиком по имени Кенджи; талая вода стекала по его волосам, отчего они казались еще темнее, попадала за воротник свитера, заставляла нервно передергиваться от крупных капель неожиданного холодка на теплой коже и потихоньку начинала промачивать его штаны и ковер, на котором Дазай расположился. – Чего тебе еще? – недовольно буркнул Чуя. Слегка потянувшись вперед, стянул с ближайшей веревки на удивление целый махровый полотенчик небольших размеров и сердито протянул Осаму – в глазах его сияла надежда на то, что этот идиот догадается использовать дар (буквально) свыше по назначению. К счастью, промокшему суициднику было не до шуток: в очередной раз вздрогнув, он поспешно закинул на плечи предложенное полотенце и облегченно вздохнул – однако любопытство его никуда не испарилось. – У тебя на ноге… это… – голос Дазая звучал почти удивленно, либо же он очень умело придуривался; в любом случае, в голове Чуи уже начал выстраиваться список вполне логичных вопросов на эту тему, – … это ведь эластичный бинт? Где ты его нашел? Накахара опустил голову, взглянул на свою ногу и озадаченно почесал затылок – и болезненно зашипел, тут же вспомнив про все ещё саднящий ушиб. – В смысле – откуда? Врачиня ваша дала, – хмыкнул он. Ладно, теперь Осаму выглядел ровно настолько растерянным, чтобы это не казалось чем-то театрально-наигранным но, тем не менее, это казалось довольно непривычным для него выражением своих эмоций – достаточно, чтобы заподозрить подвох. – У нас все это время на самом деле был эластичный бинт… – опуская глаза в пол, будто бы не веря собственным глазам пробормотал он. Чуя не успел задать ни одного вопроса из тех, что возникли в его голове – Осаму мгновенно подпрыгнул на месте, негодующе сжав руки в кулаки, и обиженно протянул: – Когда я получил себе растяжение запястья, она перемотала мне его самой обычной тканью и приказала «меньше беситься»! – Какая разница-то, что за бинт? – Чуя нахмурился, и брови его сдвинулись у переносицы. – Большая, определенно… Йосано! Йосано! – Дазай выбежал в коридор, крича имя подруги так громко, что, наверное, перепугал всех соседей в округе и саму Акико – она прилетела за считанные секунды, растрепанная и запыхавшаяся и, судя по испуганно округлившимся глазам, снова ожидавшая чего-нибудь очень плохого. Запоздало, очень запоздало, мимолетно подумал Чуя, потому что самая плохая вещь, которая могла случиться с этим домом, уже случилась. И имя ей было Дазай, мать его, Осаму. – Ты говорила, что у нас нет эластичного бинта! – капризно заверещал он. – Почему ты соврала мне?! Чуя всерьез удивлялся тому, сколько эмоций способна была отобразить на своем лице Акико в моменты особенного смятения до того, как остановиться на чем-либо наиболее ярко выраженном. Несомненно, каждая из них была сугубо индивидуальная – и около восьмидесяти процентов явно сопровождались нецензурными мыслями и схемами точных маршрутов того, куда и как она хочет послать собеседника. – Осаму, – начала она на абсолютно нейтральной ноте, прочистив горло, – давай-ка я тебе напомню, милый. Месяц назад в твою голову со скуки смертной пришла гениальная мысль залезть на старый высокий клен. Ты искренне намеревался посреди ночи повеситься прямо под окнами нашего дома, чтобы мое следующее позитивное утро я смогла, потягивая горячий кофе, с превеликим удовольствием созерцать твою посиневшую длинноногую тушку, болтающуюся на ветру. Но – ох, какая-же незадача! – затем ты от собственной неловкости поскользнулся на намороженном инее и, неудачно ухватившись за ветку во время падения, растянул себе связки кисти руки. – За широкими плечами Осаму Чуя не видел её лица, но был уверен, что во время короткой паузы она устало прикрыла глаза и потерла переносицу. – Меньшее, что я могла сделать в отместку за то, что мое утро началось не с кофе и даже, блять, едва ли утром – дать тебе немножечко помучаться от боли и дискомфорта. Благодари бога, что я давала клятву Гиппократа, иначе… – Это было очень жестоко, Йосано! Это была моя левая, рабочая рука! – захныкал Дазай, опуская плечи. – Хватит врать, придурок, ты правша! – послышался с первого этажа яростный вопль Куникиды. Чуя тяжело вздохнул, закатив глаза. Он только начал хвалить себя за то, что потихоньку свыкается с постоянно хлопающими дверями…