Whiteout

Прошло ровно двое суток с тех пор, как официально была начата экспедиция к вагонному депо Загадочного озера – но, к радости или же разочарованию оставшихся в лагере выживших, никаких глобальных изменений в сложившейся ситуации абсолютно не чувствовалось. Разве что в доме стало невероятно тихо: после ухода Куникиды орать на злостных нарушителей режима больше было некому, директор отправился бесконечно спорить с доктором Мори о бесполезном в других местах, от раскатистого голоса ищущей своих детей Коё больше не содрогались стены, а всё ещё обиженная на вновь покинувшего её родителя Элис мирно дулась, отвлекая себя раскрасками, пока её не передали куда более ответственному в воспитании Хиротсу – странно было осознавать, но оставшаяся практически без присмотра кучка подростков внезапно смирилась со своей участью и дружно решила не трепать и без того беспокойной Кирако её расшатанные нервы. Они потратили один день, чтобы перевести дух после усердных подготовок и поделиться своими мыслями по поводу того, что же может принести это путешествие, а уже на второй сели за работу, заранее распланированную им Куникидой. – Странно видеть тебя работающим, – Чуя скучающе потянулся, снова развалившись в глубоком удобном кресле. – Я бы сказал, что твоя продуктивность возросла в несколько раз, но умножение на ноль дает ноль, так что… – Как трогательно, малыш Чуя хвастается своим знанием основ математики, я почти впечатлен, – не отрываясь от каких-то записей, Дазай ухмыльнулся – и тут же резко увернулся от полетевшей в него бумажки, – у меня просто нет выхода! Танизаки ушёл, Наоми по этой причине в глубокой печали – но кто-то же должен следить за радио. – Ещё бы оно работало, – фыркнул Накахара. Осаму на это лишь неопределенно покачал головой. – Кстати, тебе я посоветовал бы хорошенько отоспаться сейчас. Помнишь, я обещал показать тебе нечто интересное? – дождавшись медленного кивка от Чуи, посерьезневший Дазай продолжил: – если всё пройдет гладко, мы отправимся этой ночью, там уж будет не до сна. Я, конечно, привык, но будет нехорошо, если ты вдруг отрубишься на половине пути. – Ты не говорил, что придётся куда-либо идти, – Накахара с подозрением прищурился, приподнявшись на локте. – Специально, чтобы ты мог пойти собираться сейчас и не выносил мой и без того загруженный мозг своими слишком любопытными вопросами, – Осаму, на одном духе долго строчивший что-то в книге, одним размашистым движением поставил точку и откинулся на спинку стула, удовлетворённо выдохнув. – Не переживай, дорога недлинная, ты наверняка справишься. – Я – и не справлюсь? – Чуя надменно закатил глаза, цокнув языком, – и поворачивается же у тебя язык морозить такую хрень. Дазай, увлеченный работой – или, может, желанием подразнить – никак не отреагировал на эти слова, и Чуя снова откинулся шеей на подлокотник кресла, уставившись в полукруг тёплого желтого света на потолке от настольной свечи и перебирая мысли, крутящиеся у него в голове. Выпитое незадолго до этого лекарство, оставленное Йосано, тёплая тишина погружённой в полумрак комнаты и едва слышное, уже ставшее привычным слуху статичное шипение радиоприемника медленно, но верно нагоняли сон – Чуя даже не услышал, как в комнату мышкой прокралась Наоми и, хихикнув, бережно накрыла его тонким шерстяным пледом. – Ну, как твои успехи? – почти шёпотом поинтересовалась она, подкравшись к Дазаю. Он внимательно перечитывал собственные записи, стуча кончиком деревянного карандаша по мягкой поверхности разлинованной заранее книжки, и иногда косил взгляд на лежавшую на самом краюшке стола тетрадь с ярко разрисованным графиком. – Отлично, – кивнул он, и губы его расплылись в лёгкой улыбке, – зови Кирако и, по возможности, захвати Кенджи. Этой ночью тебе нужна будет подмога.

***

Чуя впопыхах натягивал на себя тёплую спортивную толстовку, на ходу проклиная заливающегося смехом у него за спиной Дазая. В последнее время он не замечал за собой привычки засыпать непробудным крепким сном до самого утра – новый образ жизни и подстерегающие повсюду опасности вынуждали подскакивать при малейшем подозрительном шорохе и тут же выхватывать из чехла на бедре короткую кривую заточку, готовясь даже полусонным защищать своё драгоценное здоровье. «На том свете отоспимся», – философски замечал Мори, в который раз напоминая им вести себя в этом плане крайне осторожно, особенно во время вылазок, и Чуя этого вполне справедливого, хоть и сомнительного для дипломированого врача совета всегда старался придерживаться; тем не менее, лекарственные отвары Йосано неизменно обладали отличным не только болеутоляющим, но и снотворным эффектом – и радовало в этом лишь то, что Накахара находился в достаточно безопасной обстановке, чтобы иметь возможность позволить себе не беспокоиться о собственной сохранности во время крепкого долгого сна. Поэтому в этот раз Дазай разбудил его, монотонно тыкая карандашом в плечо и счастливо вещая о том, что им осталось всего полчаса на сборы. – Не одевайся слишком тепло, лучше выбери что-то такое, в чем будет удобнее быстро передвигаться! – сложив ручки на коленях и хитро стреляя глазками, он деловито раздавал советы, пока Чуя бегал по комнате в поисках одежды и попытках сосредоточить мысли на рюкзаке. Осаму, конечно, мог соловьем заливаться о том, насколько ответственно он подошёл к сбору всего необходимого на двоих, пока уморенный Чуя мирно дрых поперек кресла, отвлекая своим храпом Наоми от работы – всё равно не помешало бы тщательно перепроверить содержимое лично, наглая кареглазая морда не вызывала у него должного доверия. – Скажи, на кой хрен тебе фонарь? – на бегу заглянув в сумку, вполне логично поинтересовался Чуя. – Он же даже нерабочий! – Если я положил – значит, нужен, – важно ответил Дазай, – ты задаешь такие глупые вопросы, крошка Чуя. – Ты забиваешь мой рюкзак бесполезными вещами, идиот! – Ничего себе, у нас осталось только пятнадцать минут! – Осаму проигнорировал слова, однако от пинка увернулся, и тут же с театральным удивлением шокировано схватился за щёки; Накахаре ничего не осталось, кроме как раздраженно фыркнуть и продолжить искать в потёмках своё наспех засунутое куда-то пальто. Несмотря на все шутки и дурачества, Дазай был вполне себе серьезно настроен и, возможно, даже слегка взволнован – это подстёгивало всё-таки прислушаться к его словам, отложить все ссоры на потом и немного поторопиться со сборами. Кирако зашла к ним в комнату в тот момент, когда Чуя под бодрое улюлюканье Осаму уже заканчивал завязывать на себе шарф. – Сложная сегодня выдастся ночка, не так ли? – она ободряюще улыбнулась, качнув толстой свечкой в своих руках. – Я рада, что в этот раз ты идёшь не один, Дазай. – Уверен, что от коротышки будет больше проблем, чем помощи, но свои обещания нужно держать, – Осаму самодовольно ухмыльнулся, и Чуя не сдержался от соблазна, якобы случайно зарядив ему по макушке локтем, когда закидывал за спину рюкзак. – В любом случае, удачи вам, – покачав головой, Кирако скромно хихикнула в своей манере. – Возвращайтесь поскорее. Она провела их до самой двери, напоследок снова пожелав хорошего пути, и отворила тяжёлый железный засов, выпуская на улицу. Чуя тут же уверенно ринулся вперед, ступая на мягкий снег, щурясь от холодящего кожу морозного воздуха, вдыхая отрезвляющую свежесть темного безлунного вечера: он провёл два угнетающих своей бесполезной пустотой дня в духоте четырёх бетонных стен, и всё, чего ему сейчас хотелось – снова неторопливо покружить вокруг озера, шелестя высокими посохшими зарослями тростника и иногда метко бросаясь в смеющегося Ацуши маленькими снежками. У Дазая на сегодняшний вечер были немного иные планы; как только дверь за ними надёжно захлопнулась и послышался ржавый скрип старого засова, Осаму мягко похлопал его по плечу и кивнул в сторону, без слов намекая следовать за собой. Чуя медленно и осторожно брёл по следам, что оставались за напарником в глубоком мягком снегу, мимолётно поглядывая на потемневшую блестящую гладь широкого озера, и Дазай не спешил ускорять свой шаг – коротко ступал вперед, придерживаясь одной и той же дистанции, словно позволял насладиться красотой столь редкого вечернего спокойствия. – Есть какие-нибудь идеи по поводу того, куда мы направляемся? – внезапно произнес он с легкой хрипотцой в голосе; Чуя, подняв на него глаза, вопросительно изогнул бровь. – Ну, сначала я решил, что ты хочешь завести меня куда-нибудь в лес и прикончить, – поправив съехавшую на лоб шапку, задумчиво начал он, – но потом я вспомнил, что ты у нас по самоубийствам и вряд ли будешь рад, если я разобью твою тупую башку о ближайшее дерево за подобную попытку. – Ты слишком агрессивен, Чуя, – Дазая, обернувшись, обиженно показал ему язык, – вообще-то, мы теперь союзники, забыл? – Знаешь, когда нашим домом ещё был Милтонский госпиталь, один из мужчин, с которым я делил кров, пищу и беседы, во время сна нанес своему соседу по комнате двадцать восемь ударов ножом, – Чуя замер, выпрямившись и заглянув его в глаза. – Подумал, что друг спрятал от него пакетик сухофруктов. Дазай нахмурился, поджав губы, отвел потемневший вмиг взгляд, но ничего не ответил – лишь отвернулся, продолжив идти дальше. Накахаре ничего не оставалось, кроме как молча последовать за ним. После незаметного между крупных заснеженных булыжников поворота едва прослеживающаяся тропинка начинала медленно подниматься вверх. Для Чуи это уже не было существенной проблемой, но Осаму всё равно время от времени оглядывался, убеждаясь, что всё в порядке – в каком-то смысле, подобная забота казалась Накахаре довольно трогательной, и он уже даже немного жалел, что на шутливую попытку Дазая начать беседу ответил так… категорично. В конце концов, пусть он и показывал себя огромным придурком, в основном поступал весьма безобидно и даже дружелюбно – когда не затрагивались запретные для него темы, но это можно было понять. – Почти пришли, – внезапно окликнул его Дазай, и увлекшийся своими мыслями Чуя тут же поднял голову. Впереди виднелась небольшая полуразрушенная постройка, накрытая полиэтиленом – то ли ненадёжный деревянный домик, то ли хиленький сарайчик, уже сложно было разобрать. Внутри было убрано и стояла небольшая печка-буржуйка, около которой лежала аккуратная стопка укутанных брезентом поленьев; плотный полиэтилен, свисающий с остатка крыши, недурно защищал от порывов ветра и не давал падающему снегу мести прямо в лицо. На этом все сомнительные удобства заканчивались, но, тем не менее, местечко было довольно комфортным и тут наверняка можно было бы переночевать в крайних случаях даже в густой туман или снежную бурю. – Бросай спальный мешок, – важно скомандовал Дазай, – я сейчас разведу огонь. Будем сидеть здесь. – И зачем мы сюда пришли? – сбросив тяжёлый рюкзак с плеч на землю, поинтересовался Чуя. Дазай улыбнулся. – Будь добр, прояви немного терпения и наблюдательности. Вид со склона открывался воистину чудесный. Круглое зеркало такого прозрачного сегодня озера, отражающего в бездонной глади полотно ночного неба, и невысокий рваный порог светлых заснеженных скал было видно, словно на ладони, взглядом можно было легко зацепить узенькую линию стекавшей по долине замерзшей речушки среди редких хвойных деревьев; тянулась тонкая струйка серого дыма из кубика тёмной домушки, сейчас казавшейся невероятно маленькой, просто игрушечной на фоне массивных горных склонов и высоких многолетних деревьев, а за ней тянулась ленточка железнодорожных путей, скрывающаяся за роковым обвалом с одной стороны и за краем обрыва – с другой. Купол тёмного небосвода, усеянного тонким пером невесомых облаков и едва различимыми точками звёзд накрывал это место сферой, словно бы всё находилось в фантастическом застывшем мире сувенирного стеклянного шара, а не в реальной, протекающей согревающим теплом по венам жизни. Чуя стоял, сокрытый от холода под хрупким навесом разобранной крыши, и впитывал в себя каждое мгновение красоты такой дикой, такого опасной и неприветливой к нему природы, прикрыв дрожащие светлые ресницы, до тех пор, пока не послышалось радостное потрескивание дров и Дазай за руках не потянул его назад, к себе, на расстеленный у печи плотный спальный мешок. Оранжевый мягкий свет, исходивший от разгорающегося за чугунной решеткой огня, тепло, которое окутало его сразу же, как только Чуя сел на подготовленное место, наверное, могло бы склонить в крепкий мирный сон, если бы ему хотелось спать; он был рад, что Осаму заранее предложил ему хоть немного отдохнуть перед дорогой. – Хорошая погодка сегодня выдалась, то, что надо, – ухмыльнувшись, Дазай подпер свою круглую щёку ладонью, обтянутой мягким рукавом свитера. – Сейчас я приготовлю нам по чашке кофе, а через часок подогрею мясной бульон. – Ты основательно подготовился, – покачал головой Чуя. – Часто бываешь здесь? – В основном тогда, когда хочу подумать над чем-либо в одиночестве, – Дазай, процедив в небольшую кастрюльку через кусок марлевой ткани растопившийся в жестяных банках снег, вернул её обратно на раскалённую печь и всыпал на глаз горсть заранее размельчённых кофейных зерен. – Иногда Куникида бывает таким шумным… появляется желание сбежать. Подальше ото всех этих проблем, от этого мира, ненадолго – просто перевести дух. – И никто не знает об этом месте, кроме меня? – Осаму отрицательно помотал головой. – Вау, чувствую себя избранным. – Если тебе так хочется, – пожал плечами Дазай, слабо усмехнувшись. Сейчас, в свете уютного огня этой маленькой печи, его взгляд казался намного мягче обычного, таким тёплым и светлым, почти медовым, с едва заметной пеленой туманной задумчивости и влажным блеском легкой печали. Он сам казался совершенно иным: всегда острые черты лица незаметно разгладились, вьющийся тёмный волос распушился от незначительной влаги, жесты стали медленнее, плавнее… Чуя не удержался, протянул руку, убирая закрывающую взгляд мягкую прядь за тонкое, почти прозрачное ухо – Дазай поднял на него удивленные округлившиеся глаза, пару раз хлопнув густыми чёрными ресницами, и приоткрыл покрасневшие от холода губы. – Тебе самому не мешает? – поинтересовался Чуя. Осаму ничего не ответил, лишь громко глотнул, нервно дёрнув кадыком. Тихий треск, раздающийся из рюкзака, заставил Накахару отпрянуть и нахмуриться в непонимании. Он почти уже дернулся к молнии, когда Дазай аккуратно обхватил его пальцами плечо – и, улыбаясь, глядя ему за спину, восхищенно прошептал: – Ну же, смотри. Чуя обернулся – и медленно осел на землю, не найдя в себе сил сказать больше ни единого слова. На его глазах странные молочные полосы бледного лунного света, подобного Млечному пути, внезапно загорелись слабым цветом – медленно превращались в всполохи ярких огней всех возможных оттенков, от яркой кислоты зеленого неона до нежности тонких лепестков лаванды, и плавно начинали расплываться в лёгком морозном воздухе таинственным полупрозрачным туманом, охватывая кольцом бесконечного самопоглощающего пожара глубокую тьму ночного неба. Пламя ветреной акварели извилистой тропою медленно разливалось над острыми пиками неприступных горных хребтов, размывая неосязаемую грань между небом и землёй; в каждом его движении чувствовалась хрупкая изящность леденящего природного дыхания – и яростная пульсация всё ещё живой, всё ещё несломленной души. Чуя неосознанно протянул руку, и кончики пальцев его кольнула тонкая вибрация её беззвучной песни – словно каждая хрустальная снежинка, парящая в воздухе вокруг них, сейчас дрожала в тонком синхронном звоне маленького колокольчика, неуловимом для людского слуха. Длинные полосы огня вели под эту песню свой причудливый танец, то внезапно исчезая, обрываясь в воздухе неровным краем бумажной ленты, то снова появляясь, устремляясь вперед, спиралью увивая ярким пламенем уже побледневшие шёлковые дорожки разлившейся по небу радуги, впитывая в себя силу слабого свечения блестящих белых звёзд, и не было этому танцу ни начала, ни конца: пламя охватило всё видимое пространство ночного купола над головой от одного небесного края до другого, и гореть хотело до тех пор, пока вся тьма густого облачного неба не поглотится мягкими красками воскресающего рассвета. – Так красиво, – одними губами прошептал Чуя. – Так жестоко,– вторил ему сидевший совсем рядом Осаму. Чуя наполнял радугу небесного свечения яркой синевой своего горящего взгляда безотрывно, но чувствовал, чувствовал кожей, как мягко скользит взгляд чужих карих глаз по его удивленному лицу. Он в первый раз в жизни любовался редким природным явлением, настолько волшебным, что едва верилось в его естественность… он в первый раз в жизни чувствовал, как любуются им – ловят каждое движение тонкого профиля, каждый взмах бледных рыжих ресниц, каждый клуб пара, что вырывался из приоткрывшихся губ. Чуя медленно повернулся, заглядывая в округлившиеся от растерянности глаза Осаму. – Я хочу кое-что спросить у тебя, – плавно произнес Дазай, и слегка нахмурив свои густые тёмные брови. – Только я сразу скажу, это… это, не шутка, правда. – Ты умеешь быть очаровательным, когда не ведешь себя, словно последний придурок, – Накахара ободряюще ухмыльнулся, – давай? Дазай опустил глаза, и ладонь его, лишившаяся перчатки, осторожно накрыла чужую оголенную руку. – Можно ли мне поцеловать тебя? Их взгляды столкнулись; Осаму, ещё секунду назад источавший лёгкую печаль, сосредоточился, внимательно вглядываясь в чужое лицо – и Чуя ласково улыбнулся, слегка прищурившись. – Если тебе так хочется. Ладонь сама потянулась к чужой тёмной чёлке, мягким движением убрала её в сторону, и большой палец, нежно коснувшись появившейся между бровей складочки, аккуратно разгладил, прогоняя с заострившегося, напряженного лица пустую тревогу. Щеки неловко коснулись холодные пальцы – Чуя слегка наклонил голову навстречу заботливому прикосновению, кивнул и медленно прикрыл глаза, уже через мгновение ощущая невесомое прикосновение сухих обветренных губ к своим. Рука соскользнула со вспотевшего лба, обвив оставшуюся без тёплого шерстяного шарфа оголённую тонкую шею, и даже через многочисленные слои плотной одежды почувствовалось то, как осторожно Осаму обвивает его талию в некрепких объятиях. Небо сгорало в красочных языках неукротимого пламени, а они впервые смотрели друг на друга абсолютно иначе, чем когда-либо до этого. Они впервые целовались, лишь осторожно прижимаясь губами в коротких, отрывчатых нежных поцелуях, впервые касались, холодными руками проникая под ворохи грубых вещей – прощупывали грань между ними и существующей реальностью, между прежними и новыми, абсолютно неизведанными перспективами, от одной мысли о которых внизу живота разливалось согревающее изнутри тепло. Их любовь зародилась тогда, когда мир вокруг них погибал.