Whiteout

Петли дверей этого прогнившего дома не смазывал никто уже целые десятилетия, но он чудом открывает дряхлую дверь совершенно бесшумно. Замирает на невысоком пороге, неловко обводит широкую комнату взглядом, задумчиво смотрит на пушистый светло-бежевый ковер – давно не новый, но бережно хранимый. Стоит ли топтать его грязными от снега и дорожной пыли сапогами? Коё его будто бы не замечает… хотя, конечно же, как это нет. Сидит на коленях спиной к нему, поглощенная собственной стихией, методично шуршит длинными тканями, перебирая рассохшийся вещевой комод. Молчит, окутанная холодом тишины. А ведь до этого всегда тихонечко пела. Мори едва слышно откашливается – отчасти для того, чтобы привлечь к себе внимание, но в горле правда будто пустыня. Бросает взгляд на стоящие за дверью высокие женские ботинки. Медленно тянется к молнии на своих собственных. На голом полу ноги даже в двух парах шерстяных носков замерзают слишком, слишком быстро – на толстом ворсистом ковре на долю теплее, в комнате, даже непрогретой, нет того сумасшедшего сквозняка, который гуляет по коридору. – Простудишься, – с языка срывается первое, что приходит в голову несмазанной полноценной мыслью. Он затаивает дыхание, прислушиваясь к чужим движением, но Коё, кажется, даже не моргнула – её движения все такие же плавные и точные, а осанка идеально ровная. Озаки – само воплощение нежности. Нежности, особенной, присущей лишь только ей одной изящности, хрупкой эмоциональности и невероятной силы духа и тела. Она всегда знала цену своему благородному воспитанию, выточенным из фарфора манерам, неизменной вежливости, сладкой, но не приторной, словно дорогой изысканный десерт – и никогда не стеснялась сломать руку или что похуже любому, кто смел это недооценивать или принимать в откровенно неверном ключе. Огай медленно присаживается рядом, не сводя с неё глаз: одно неверно растолкованное движение и у него появится куча проблем – новая, в довесок к той, которая уже лежит на его плечах и мешает спокойно спать по ночам даже тогда, когда глаза сами закрываются от дикой невыносимой усталости. Он вздрагивает, слыша заливистый смех Элис и мальчишек, доносящийся с холла первого этажа; улавливает глубокий голос Хиротсу, важно вещающего им что-то едва слышно и совершенно неразличимо. Смотрит на изящное лицо Озаки, на бледную молочную кожу, на хлопающие темно-алые ресницы, переливающиеся медью в свете озаряющего комнату дневного света, на плотно сжатые, потрескавшиеся до крови губы… – Я не чувствую вины, – Мори не хочется врать. Коё на одно долгое мгновение поднимает глаза – не на него, на шкаф, шевелит покрасневшими губами, что-то подсчитывая, и снова утыкается взглядом в вязанный свитер в руках. Огай спиной облокачивается на комод, откидывает голову назад, убирает упавшие на глаза пряди уже не чистых волос. Тяжело сглатывает. – Я… чувствую, что что-то здесь не так. Когда он открывает глаза, Коё уже сверлит его пронзительным нечитаемым взглядом: она зла, бесконечно зла на него, и слова от немилости его пока что совсем не спасают. Мори сухо усмехается, проводит ладонью по колючей щетине на щеках и подбородке. – Объясни, – он пытается играть в наивную растерянность, но голос ломается и в нём проскакивает легкая, едва уловимая нотка требовательности. – Прошу. Он не ждет от неё ответа. Коё гордая, неприступная – в своё время у её ног в мольбах лежал не один мужчина, и никогда не позволит… – Тачихара предаст нас. В шелесте тяжелых занавесей в коридоре Мори кажется, что ему померещилось. Коё опускает глаза на кашемировый гольф в её руках, осторожно кладёт на колени и заботливо разглаживает пальцами появившиеся на ткани складочки, внимательно изучая структуру материала. И в следующую же секунду беспощадно раздирает его по швам. Озаки откидывает лоскутья ткани разных размеров, цветов и текстур на одну объемную горку тряпья: некоторые из них потом пойдут на заплатки для одежды, другие станут хорошим перевязочным материалом, третьи – тряпьем для вытирания рук и оружия от грязи и крови. Огай недолго наблюдает за этим процессом, а затем и сам выуживает из комода красивую тонкую хлопковую рубашку с замысловатым азиатским узором. Ткань трещит под его пальцами под мысли о том, что Элис всегда нравились вещи в подобном стиле. Пусть Коё сейчас столь немногословна, сталь обиды сверкает в её аметистовых глазах – а ведь она не из тех людей, которые обижаются на пустые вещи. Это беспокоит Мори хуже любой насущной проблемы: Озаки заботилась о его милой малышке, пока он днями накладывал швы и повязки, она прикрывала его самого, пока он ночами оперировал бандитов из местной преступной группировки; не было тех вещей, в которых он мог бы ей не верить и информации, которую мог бы утаивать, даже если бы и сильно этого хотел – если она считала это важным или хотя бы интересным для себя, Коё лисицей вынюхивала любую информацию даже через самые скромные щёлочки. – Его спутники все до единого превратились в месиво из крови и костей, а он чудом уцелел и даже не получил ни одного перелома, – внезапно произносит она. – Он единственный, у кого оказались качественные карты нашей местности, да ещё и с вариантом такого странного и неочевидного пути. Я не видела на его лице скорби и переживаний о пережитой утрате, хотя в аварии погиб его брат, он с первых же дней настойчиво пытался влиться в нашу компанию, и он постоянно настороже, в самой гуще событий – слушает, видит, постоянно расспрашивает… будто пытается что-то вызнать. – К недружелюбно встретившему нас Каджи ты отнеслась куда проще, – нахмурившсь, возражает Мори. – Это осторожность, Огай, – она качает головой, откладывая плотный жилет в сторону – он кажется достаточно тёплым, чтобы кто-нибудь из них мог надеть его потом под пальто. – Каджи не задаёт неуместных вопросов, не лжет и не лукавит, а действия его всегда на виду у других. Я не хожу у него по пятам, но это не значит, что я не слежу и за его выходками тоже. – Это паранойя, Озаки, – холодно кидает Мори, качая головой. Озаки не выдерживает – вскакивает на ноги, и в лицо ему тут же внезапно прилетает плотный свитер, больно ударяя при этом по лбу пришитыми к вороту грубыми пуговицами. – Ты отправил с ним Хиротсу! – она всё ещё держит себя в руках, но лицо её краснеет от злости, – Одного! Что, если бы это всё было заранее спланировано? Что, если бы этот Тачихара просто всадил ему нож в спину? Что, если бы здесь нас уже ждала банда преступников, готовых забрать всё, что удалось найти, перерезать всем горло и выбросить на корм диким тварям? Ты лучше всех нас знаешь, как это работает, Огай! Уж лучше я буду конченой параноичкой, чем трупом! – Такого бы никогда не произошло, – ему приходится подняться с места, чтобы заглянуть ей в глаза, но легче от этого не становится, – продумывая план, я учел подобные варианты исхода событий. На эмоциях он протягивает руку, чтобы схватить её за плечо, но тут же одёргивает себя, просто сжимая пальцы в кулак. – Поверь… Звонкая пощёчина оглушает его прежде, чем он успевает произнести ещё хоть слово. – У тебя всегда есть план, – она цепляется в ворот его свитера стальной хваткой, ободряюще встряхивая, – у тебя всегда есть план, который знаешь лишь ты один! Их взгляды сталкиваются. Её глаза горят яростью и отчаяньем; его – смятением и раздражением. Они смотрят друг на друга долго, словно пытаются продолжить этот спор в мыслях, но Озаки не выдерживает этих гляделок первой: – Это уже не тот мир, в которым ты можешь распоряжаться жизнями других в угоду своей стратегии, Огай. Ты говорил, что мы теперь семья – так думай о нас как о родных людях, а не собственных пешках. Она отпускает его, со всей силой отталкивая от себя, и Мори едва удерживает равновесие; губы её вздрагивают, и в потемневших глазах мелькает тень сомнения, но она лишь отворачивается, громко вздыхая, пытаясь привести разбушевавшиеся чувства в порядок. – Я не понимаю, почему всё ещё позволяю себе осознанно плясать под твою дудку. Это могло бы стоить жизни Хиротсу… это может стоить жизни всем нам. В комнате снова повисает тишина. Опираясь плечом на массивную дверную коробку, Огай задумчиво вытирает с уголка рта выступившую от удара кровь; Коё снова садится на пол и продолжает раздирать лежащие в комоде вещи на лоскуты, абсолютно игнорируя его нахождение в этой комнате. Плечи её едва заметно дрожат от напряжения. Всё, чего сейчас так хочется Мори – развернуться и уйти. Забыть про существование этого бессмысленного странного разговора, про эту глупую обиду Озаки, она всё равно никуда не сбежит, покинуть комнату и сделать вид, будто всё и должно было произойти подобным образом; вот только перед глазами встает один до боли знакомый, до боли значимый образ, въевшийся в сознание до мельчайших деталей и ноющий старым шрамом на сердце. Когда-то, когда он поступил точно так же… Он не видит, но чувствует, как невидимые двери перед его лицом захлопываются, не оставляя никаких путей для отступления. Возможно, это огромная ошибка, но ему ничего не остается, кроме как осторожно подойти к Коё снова, опасаясь приближаться больше, чем на расстояние вытянутой руки, медленно присесть, не сводя глаз с её красноволосой макушки, не глядя сунуть руку в комод – вытащить из него широкий растянутый свитер и около минуты пялится на него с преувеличенным интересом, тайком кося взгляд на красивое сосредоточенное лицо. – Ты ведь знаешь меня, как никто другой, – ткань слишком плотная, чтобы разорвать её голыми руками, поэтому после недолгих попыток он просто откидывает его в сторону и трёт пальцами переносицу. Теперь лицо чесалось от колючих ворсинок, просто прекрасно. – Мы столько всего прошли… – Я никогда не понимаю, что у тебя на уме, – коротко, но строго отрезает она, одним ловким движением ножниц расправляясь со свитером.– Ты сраная головоломка, Огай. – Ну, я не сказал, что ты знаешь всё, – ухмыляется Мори, пожимая плечами. Коё, вздохнув, бросает на него уставший взгляд. – Но разве я тебя когда-нибудь подводил? – Мне перечислить все ситуации или только те, в которых возникала непосредственная угроза для моей жизни? – ее губы на мгновение вздрагивают, хоть в глазах по-прежнему плещется раздражение; Огай считает, что это очень маленькая, но всё-таки победа. Мори лезет в комод за следующей вещью, и пальцы его поддевают нечто лёгкое, холодное и приятное на ощупь. Он вытягивает вещицу за тонкую бретельку пёстрой змейкой, кладет себе на колени – и с удивлением узнаёт очертания цветастого летнего платья. Красивое и изящное, с воздушной длинной юбкой цвета морской глубины, с ярким переливом искусной вышивки из тёмного стеклянного бисера на груди и бретельках – такие на Большом Медведе не носили уже лет пять с тех пор, как даже лето стало походить своим холодом на осень. В голове воспоминанием всплывает образ молодой практикантки, помогавшей ему в клинике несколько лет назад: несмотря на прохладные дни и устав клиники, она безумно любила носить подобные платья и на все нотации Мори по поводу внешнего вида всегда отвечала с легкомысленной язвительностью, пусть и к делу подходила всегда невероятно ответственно. Огай поднимается с пола, протягивая вещицу на вытянутых руках: любуется сам, даёт полюбоваться вопросительно вздернувшей бровь Озаки. Элис наверняка была бы в неописуемом восторге, подари он ей такое же, но по размеру. – Нравится? – он неосознанным движением прижимает платье к своему телу, и Коё, до этого удивлённая, уже не сдерживает заливистого смеха. – Оно великолепно, – кивает она головой, прикрывая улыбку руками. – Хотела бы себе такое? – он медленно преодолевает расстояние между ними, бережно опускает струящуюся ткань на чужие руки, любуется тем, как аккуратно оглаживают тонкие женские пальцы невероятной красоты вышивку, блестящую даже в пасмурном дневном свету. – Мне кажется, тебе хорошо подошёл бы такой, эм, фасон? Когда мы выберемся из этого ада, я обязательно подарю тебе похожее. Будешь в каком-нибудь парке дышать свежим влажным воздухом тёплого июня, чувствуя, как ветер развивает невесомую тонкую ткань… – Мы выберемся? – она отрывает внимательный взгляд от платья, поднимая его на безмолвно застывшего перед нею Огая. Он не сразу вникает в смысл, который несут её слова, но его растерянность заставляет её с надеждой улыбнуться. Коё знает, что Мори не может ничего обещать, но за всю жизнь она уже вдоволь наслушалась пустых невыполнимых обещаний; ей достаточно видеть его веру, не в создателя, в себя – в каждого из них, в их поступки, общую цель... в то, что у них есть шансы увидеть конец бескрайнего холода и нежный цвет новой весны. – Разве я стоял бы здесь сейчас, если было бы иначе? – он пожимает плечами, неловко потирая ладонью шею, и во взгляде его проскальзывает тень сожаления. Вернись он сейчас в прошлогодний тёплый июнь, было бы что-то иначе?