Whiteout

Дескубес выбежал из густоты тёмного леса, покрытого пеленою утреннего тумана и мягким светом утренних сумерек. Он на мгновение застыл на месте, испуганно оглянулся через плечо, набрал в жгущие от холода легкие побольше воздуха и из последних сил рванул к растянувшимся железнодорожным путям – перескочив через покрытые ледяной блестящей коркой рельсы, понесся со склона в сторону длинного, узкого и глубокого русла промерзшей до дна реки. Он бежал, не обращая внимания ни на усталость, ни на явные признаки обморожения: с каждым шагом его ноги все сильнее запутывались, заставляя опускаться коленями в глубокий снег, и все штаны его уже насквозь промокли из-за налипающих на грубую ткань ледышек, но не это было его самой глубокой бедой; пока он петлял по казавшемуся бесконечным лесу, он успел разодрать о цепкую ветвь рукав своей и без того не особо надежной куртки и надетой под неё тонкой ни на что не годной рубашки, и всю руку от локтя до запястья уже добрый час прожигала острая боль от жгучего холода. Пологий спуск помог ему снова набрать скорость, но покрывало пушистого снега обрывалось там, где начиналась грубая поверхность белого скользкого льда – ему пришлось приложить усилия, чтобы вовремя затормозить и не вылететь на ровную поверхность реки; остановившись, он приложил ладонь ко лбу, глядя вперед – даже в тумане он без бинокля отлично разглядел черные доски разрушенного здания, от которого уцелела лишь одна-единственная стена, и маленькое расплывчатое пятно, контрастно выделяющееся на фоне высокого каменного обвала. – Сука, он нас наебал, – Дескубес сплюнул густую слюну в надежде, что это поможет избавиться от боли в легких, которая мешала дышать полной грудью, – этот уёбок поимел нас как последних кретинов! Ярость придала ему сил устоять на скользком льду, когда после первого же шага его ноги разъехались в стороны так, словно он был новорожденным олененком. Он был глуп, упрям и настойчив – медленно брел по ровной белой поверхности вдоль тонкой линии заснеженного побережья, ни на секунду не сводя глаз с пятна около разрушенного здания. – Я зашью твоему ублюдку его даунскую улыбку, слышишь! – выкрикнул он раньше, чем его ноги перестали скользить по гладкой поверхности льда – птицы, обсевшие опечаленно склонившиеся к замерзшей воде ветки дерева, всполошено вспорхнули в воздух шумным облаком. – Выбью все его сраные зубы, все до единого, и зашью ему его ублюдский рот! – Мне кажется, что ты не в настроении, – с удивляющим меланхоличным спокойствием покачал головой молодой человек, вкладывая в открытую на середине книжку закладку и захлопывая её. От влажности воздуха и лёгкого снега страницы её промокли и деформировались – подобная погода была не самой лучшей для чтения на природе, но, видимо, его это совсем не волновало. – Он напиздел нам, что все фараонские шавки издохли! – уродливое лицо мужчины исказилось в гримасе бешенства ещё сильнее прежнего, и крик сорвался на хрип, – но я, вашу ебаную мать, видел Ирвина! Эти блядские суки прирезали Ирвина! Если бы Дескубес только мог! Если бы человек в белом пальто не стоял так недосягаемо, так высоко на хрупкой конструкции каменного обвала, а прямо здесь, точно рядом, смотрел ровно в глаза, а не с высокомерной высоты шатающейся кучи булыжников – он мог просто вытянуть руки, и схватить этого ублюдка, что говорил с таким явно издевательски напущенным безразличием в голосе, за горло, он мог бы повалить его, тощего и болезненно бледного, на лёд, быстрыми, точными ударами превратить его лицо в кровавую кашу, а потом растрощить его череп на осколки и бросить его костлявую плоть на корм хищникам… На его руках была кровь сорока семи жертв. Лишь высота мешала ему добавить к этому списку имя ещё одной. – Ну же, поменьше экспрессии, – молодой человек устало вздохнул, широко шагнул вперед – и оказался опасно близко к скользкому краю камня, на котором он сейчас стоял. – Как я знаю, наша часть сделки выполнена – ты лично держал в руках голову своего надзирателя. И ты лично согласился на взаимное, так сказать, сотрудничество – а теперь говоришь, что не веришь ни одному моему слову? На худом бледном лице впалые глаза казались такими большими, будто всегда удивленными, выразительными, но неживыми; они не блестели на дневном свету, не сверкали влажно отражением лунного света в ночи – всегда были подернуты плёнкой туманной задумчивости, за которой прятались нечитаемые мысли, неизведанные планы и невыказываемая смертельная опасность. Он был бледным, худым и болезненным на вид, в своей белоснежной, похожей на больничную, одежде, с угольными тонкими длинными волосами, с черными мешками под безобидным взглядом затуманенных глаз; но Дескубес знал, что стоило ему отвернуться, и этот взгляд в тот же миг становился холодным и пронзительным, знал, что эти тонкие, почти девичьи руки, дрожащие от холода, стальной хваткой в любой момент могли бы обхватить покрытый ядом нож, который вонзился бы ему в глотку, знал – такой аурой, как у этого человека, обладали лишь маньяки и безнадежные убийцы. С такими людьми было опасно играть в игры, но Дескубес первым бросил кости. – Мне начхать на твои доводы, усёк, херов гений? Ты обещал, что мы выберемся отсюда без легавых на хвосте! Свою работу я закончил – и не знаю, как ты и твои крысёныши, но я съебываю из этой дыры, пока мои руки и ноги на месте! На лёд тяжело упала большая нейлоновая сумка для ноутбука, доверху напичканная неаккуратно сложенными бумагами – от удара из расстегнутого кармана выскользнуло несколько гладких файлов с документами и схемами. Молодой человек склонился почти пополам, с высоты своего положения рассматривая содержимое – и довольно ухмыльнулся, едва заметно кивая. Даже если он не мог разглядеть мелкий пропечатанный текст, он отлично разбирал жирно наведенные схемы – и не менее хорошо знал, что именно ему нужно было найти. – Должен признать, ты блестяще справился, Дескубес, – с пластиковым удовольствием в бесцветном голосе протянул юноша, но глаза все-таки заинтересованно сузил. – Знаешь, от некоторых твоих товарищей было крайне мало толку, но я несказанно рад, что сотрудничество с тобой оказалось настолько полезным. Ты талантливый человек, Дескубес, а талант всегда должен вознаграждаться по достоинству. – В горло мне не кончало твоё вознаграждение, сукин ты сын, – выплюнул мужчина напоследок. Он медленно заскользил вперед, пытаясь удержать равновесие на скользкой поверхности толстого льда – его дешёвая прорезиненная обувь совсем не подходила для таких невыносимых холодов и прогулок по замерзшим рекам. Единственное, о чём он сейчас мог думать, так это о том, насколько же сильно его руки чешутся избить до полусмерти этого лицемерного ублюдка, задумчиво застывшего на месте мраморным изваянием, и насколько же сильно скучает замерзший организм по горячей, сытной пище: он проделал длинный путь по дикому утреннему холоду лишь в тюремной робе, пусть и утепленной, но не предназначенной для таких собачьих холодов, прохудившейся охотничьей куртке и хорошо защищающих от влаги, но не от мороза прорезиненных ботинках, снятых с какого-то дохлого мужика, и сейчас очень, очень хотел получить возможность хотя бы отогреть закоченевшие руки у костра и зашить блядскую куртку – но оставаться в компании этого дьявола было равно по степени необоснованного самовредительства выеданию собственных мозгов чайной ложечкой, поэтому ему нужно было в первую очередь унести свои негнущиеся ноги как можно дальше от этих мест. Как перебежками добраться до ГЭС «Картер» и без ненужных трудностей пересечь дамбу, где раздобыть нормальной еды, чистой воды, аптечку на всякий пожарный случай, одежды потеплее, хорошую понятную карту, как не попасться ни волкам, ни медведям, как добежать хоть до какого-нибудь сарая и не замерзнуть насмерть, как не сломать ставшие непослушными ноги, не вывихнуть ослабшие запястья, как зашить рукав куртки, чтобы ледяные языки беспощадного ветра не прожигали кисть руки до кости – в его голове путались в комок тысячу разношерстных мыслей, каждая из которых требовала внимания; Дескубес надеялся, что размышления о насущном помогут ему быстрее добраться хотя бы до ветхого амбара, что он видел по пути сюда, и отогреть свои закоченевшие конечности. Он обернулся лишь на мгновение, чтобы последний раз в жизни про себя проклясть высокого молодого человека в длинном белом пальто. И застыл в полуобороте, с замершим дыханием во все глаза глядя на ствол уставленного на него пистолета. – Погоди. Подожди, эй, ты чего?! – он почувствовал, как тело его задрожало, а лоб в мгновение покрылся холодным липким потом. – Я обещал, что помогу вам найти быстрый и легкий путь отсюда, – с прежним непоколебимым спокойствием и туманностью в состоянии тихо протянул юноша. Длинный кровоточащий палец руки, оставшейся без перчатки, медленным движением снял пистолет с предохранителя – и молодой человек с пугающей ухмылкой на бледном, обескровленном лице вытянул вперед руку, твердо и уверенно сжимающую холодную полимерную рамку оружия. – Из этого места самый скорый и короткий путь для всех вас – только к вратам Преисподней. Дескубес споткнулся о собственную ногу и с грохотом полетел на лёд, который, к счастью, был достаточно крепким, чтобы выдержать его немалый вес; он до снежной стружки впился отросшими за недели неопрятными ногтями в скрипящий лед, пытаясь отползти как можно дальше – жгучая боль, что обхватила одну из его негнущихся ног, говорила о том, что подняться он снова уже не сможет. – Слышь, ты, это, блять, не смешно нихуя, убери ствол! – в панике он замахал задрожавшими руками перед лицом, судорожно глотая воздух, – к-крыса… какая же ты крыса! – Неужели ты думал, что в новом мире найдётся место для таких, как вы? – юноша наклонил голову, ухмыльнувшись шире, и на завешенном тонкими черными прядями лице его ломанная искусственная ухмылка и прищур ярких, уставших фиолетовых глаз казались мрачными, нечеловеческими. – Для воров, убийц и насильников, не заслуживающих ничего большего, чем смертная казнь? Однако, я не могу отрицать, что ты хорошо постарался, с таким жгучим старанием отыскав нужные мне бумаги, поэтому… Он обхватил пистолет второй рукой и опустил дуло значительно ниже прежнего – и до того, как Дескубес успел снова вцепиться пальцами в лед, плоть его прошила острая ослепляющая боль. – Ебаный ты религиозный фанатик! – он откинулся назад, ударившись головой об крепкий лёд, расстегнул куртку и вцепился пальцами в мгновенно пропитавшуюся до вязкости чёрной жидкостью на правом боку тюремную робу. Внезапно громкая звонкая трель гулко разнеслась по упругой от снега округе, и юноша, осторожно соскользнув по каменному уступу ниже, ловко спрыгнул на ровный лёд – и, не пряча оружие обратно в карман пальто, торопливым шагом поспешил к обломкам разрушенного дома. – Это ранение не так смертельно, как ты мог бы подумать, – приглушенно крикнул он, переступая то, что когда-то представляло из себя порог, – думаю, если успеешь найти перевязочный материал и остановить кровотечение… – Уебок… чтоб ты сдох! – пробормотал сквозь зубы Дескубес, корчась от боли, – чтобы все вы сдохли! Молодой человек хмыкнул – и, тут же поморщившись от снова резанувшей по ушам трели, поспешил к единственной более-менее уцелевшей стене, дернул в сторону кусок пыльной плотной широкой тряпки – и сорвал трубку старого внушительного по размерам проводного телефона раньше, чем противный громкий звук снова оглушил его. – Живописный мост на проводе. Есть новости? – произнес он в трубку, слегка недовольно морщась от неприятного ощущения до сих пор стоящего гула в ушах. – Точка разногласия на проводе, есть новости! – раздался пугающе жизнерадостный голос с того конца провода. – Прискорбно сообщать, но старина Кэнг и дружище Мэттис попали в передрягу и не смогли с ней справиться! В голосе говорящего не было ни толики должной скорби или мрачного переживания, лишь заразная радость и удовлетворение – и юноша тепло фыркнул, снова растянув губы в ухмылке. – Надо же, надо же! – он присел на то, что осталось от деревянной скамьи, накрутил толстый провод на палец и с деланным разочарованием поцокал языком, качая головой. – Какая же беда сократила наши бравые ряды на этот раз? – Стая лесных волков окружила их в считанные секунды! – удивленно воскликнул голос, – У меня, конечно, было ружье… В долгой паузе юноша услышал, как человек на том конце провода прыснул в кулак, тщетно пытаясь скрыть рвущееся наружу веселье. – …но как жаль, что я не умею из него стрелять! – скороговоркой договорил он и разразился звонким смехом, словно это была лучшая юмористическая история, которую он рассказывал за всю свою жизнь. – Действительно, очень жаль, – вздохнул молодой человек, убирая с лица мешающие пряди волос, и поднял голову, глядя на едва ползущего по льду стонущего мужчину, оставляющего за собой смазанный след черной густой крови. – Наш дорогой помощник Дескубес тоже чувствует себя не самым лучшим образом. Должно быть, печень прихватило, вот же бедняга. – А ты в своём стиле! – сквозь гулкий гогот слова едва можно было разобрать, – слушай, я тут такую интересную штуку случайно раздобыл от наших старых почивших друзей! Знаешь, что на перепутье Томаса сумасшедший святоша и чудаковатый богатенький турист организовали что-то вроде спальной вечеринки для ребят с самолёта, что пару дней назад пережил крушение на северо-востоке от Выжженного хребта? Давай-ка заявимся к ним с огоньком! – Любопытная мысль, но оставь мародерство на сладкое, – покачал головой юноша, задумчиво прищурившись и постучав пальцами по подбородку, – сейчас у меня для тебя есть более занятная идейка… о подробностях на месте встречи. Всё как договаривались. – Назначаешь мне полуночное свидание? Какая романтика! – голос на том конце провода восхищенно вздохнул. Они коротко попрощались и юноша, повесив трубку на место и прикрыв телефон обратно куском ткани, сложил руки в замок перед собой, взглядом устремляясь вперед. Дескубес неподвижно лежал посреди промерзшей реки, судорожно вырывая последние клочья морозного воздуха, пальцами сжимая жгущую круглую рану под ребрами, чувствуя, как темнеет мутнеющий взгляд, как слабнут дрожащие пальцы, как при каждом выдохе пульсирующее вытекает из него бурлящая горячая кровь, и вместе с ней – последняя хрупкая, но жаркая надежда на жизнь. – И мир проходит, и его желания, – тихо произнес молодой человек, медленно поднося зажженную спичку к зажатой в пальцах сигарете, – а исполняющий волю Бога будет жить вечно.