Сожжение

Did you think it's cool To walk right up And take my life And fuck it up Well did you? I hate you © Jay Gordon - Slept So Long

Почти месяц он старался с ней не пересекаться и уж тем более не оставаться наедине. Но, черт побери, вся тленность бытия и несправедливость этого мира нещадно вдавливали его в грязную влажную почву, втаптывали с силой и прыгали на трещащей голове. Он был весь в этом дерьме. Это было гребаным проклятием. Как бы упорно он ни старался не контактировать с ней - она обязательно вылезает как из-под земли. Он встречал ее везде, куда бы ни пошел. И если ситуация не оборачивалась разрушающим столкновением, то как минимум мелькала ее макушка, вечно куда-то спешащая, которую он не старался даже выцепить взглядом, но она въедалась в сетчатку глаза, словно была выделена особым фокусом. Стоило ему войти в кабинет Эрвина - она уже там, неусидчивая, прыгала, размахивала руками, что-то рассказывала неугомонно и безостановочно. Если ее не было изначально, то влетала со временем, сияющая, и Леви только сильнее хмурился, тихо матерился и ретировался под предлогом важных неотложных дел. Он уже специально в коридорах передвигался быстрее, в библиотеку и архив начал посылать Петру или Оруо, а в сторону лаборатории он даже не думал направляться и с удовольствием бы забыл туда дорогу. Полигон обходил стороной, уже почти надеясь, что она не успела в какой-то раз отпрыгнуть или Бернер не успел вытянуть, и Ханджи наконец сожрал один из ее титановых питомцев. А она же так любила заглядывать к ним в пасти. Она оккупировала весь разведкорпус, забила собой каждый угол. И если Леви видел Зоэ всего раз за сутки - этот день безусловно считался приятно-спокойным и невероятно удавшимся. Она безумно бесила. Просто всем. Всем своим "Ханджи Зоэ". И еще больше его бесило то, что он стал уделять этому раздражению к ней больше внимания, чем требуется. И с каких, вашу мать, пор это началось? С каких пор он стал ее видеть? Не смотреть и видеть. Она всегда просто была, появлялась и исчезала, он держался холодно, с бесконечным терпением, упорной выдержкой и равнодушным смирением ко всем ее выходкам. Почему же ее общество стало настолько невыносимым? Она не липла к нему и не навязывалась, только постоянно носилась со своими тварями, чуть ли не в задницу их целовала, умилялась и лезла в глотку. Но один только ее визгливый голос простреливал, пробивал головной болью, заставлял лицо непроизвольно кривиться в брезгливости, вынуждал представлять, как руки тянулись к обнаженной тонкой шее, как пульсировало сладко и томно под матовой кожей, отдавалось волнующе в грубую ладонь, как тяжело ее опаляющее дыхание, дрожащее, сбивчивое. Она была гребаным проклятием. Вездесущим. Часы показывали уже без пятнадцати четыре, а Леви так и не сомкнул глаз. Он разобрался со всей бумажной волокитой, но сон так и не шел. За последние трое суток он поспал часа три от силы. Глаза болели и требовали отдыха, голова гудела, усталость уже не сбивала с ног и не накрывала бушующей волной, а мерно покачивала на водной глади, держала мягко и крепко, унося дальше от берега. Эмоциональное истощение было почти блаженным, на раздражение и злость не оставалось сил. Давно, невероятно давно он уже не чувствовал себя так... апатично. В состоянии близком к коме. Маленькая стрелка придвинулась ближе к цифре четыре, настигала ее плавно. Леви оторвал от нее взгляд, поднялся и пошел в сторону кухни. В свете не было необходимости, он давно привык ко мраку. Сердце по старой памяти еще питало к нему некоторую слабость, тяготело ко тьме, такой же черной и плотной, которой пропитана влажно, насквозь его душа. Леви заварил чай и уселся за небольшой кухонный стол, падая тяжело на стул, вальяжно расположился, закидывая голову назад и упираясь ей в холодную стену. Даже мысли не шли, в голове - пустота. Он только сменил положение зрачков, опустил взгляд, перевел его ко входу, услышав шаги - не тихие, не крадущиеся, но и не громкие - обычные. Усталость, шелковая и прохладная, укутывла, успокаивала сознание, и Леви совсем не раздражался и не удивлялся. Ну кто еще это мог быть. Совершенно равнодушные глаза лениво наблюдали за ее мельтешащей фигурой, за аккуратными движениями, чуть более энергичными, чем его собственные. Переутомление в ней нескрытое - Зоэ спала не многим больше, чем Леви, он несколько раз видел, как она отрубалась за рабочим столом, с недописанными отчетами, а потом вскакивала, ошеломляюще бодрая, и продолжала носиться по всей территории корпуса, вечно в каких-то делах. Ханджи его не видела. Рука девушки открыла дверцу верхнего шкафчика, поднимая скрипящий шум, и потянулась к светлой коробке, активно намереваясь использовать содержимое. Она знала, как Аккерман выбешивался, когда таскали его чай, но видимо соскучилась по адреналину и переломанным костям. - Положила на место, - голос холодный и тихий, но звучащий оглушающе в мертвой тишине. Зоэ подпрыгнула на месте и развернулась на сто восемьдесят градусов, упираясь расширенными глазами в его фигуру. Коробка со звонким шумом упала, и Ханджи дернулась, отскакивая от нее в сторону, подобралась, прижимая к груди правую руку и поднимая ногу. - Твою мать! - прокричала, оторвав испуганный взгляд от коробки, благо крышка не открылась и чай не рассыпался, иначе жить ей оставалось бы недолго. Она посмотрела снова на мужчину и возмутилась: - Леви! Я чуть не сдохла! - Очень жаль. И он бы более яро порадовался, позлорадствовал, что смог ее напугать, что наконец-то видит растерянность и страх в этих извечно смелых глазах; что она может быть застигнута врасплох - если бы ему не было сейчас так абсолютно параллельно. Ханджи выдохнула, прикрыв глаза, подняла ладонь к лицу, и, убирая челку, тряхнула волосами. Шок пробился сквозь крепкую и прочную стену меланхолии, когда он увидел, как Зоэ подняла чай и уверенно открыла крышку, собираясь закончить начатое, остановленное. Черт возьми, серьезно? Совсем тупая что ли? Что он там говорил об испуге и страхе? Нет, ее бесстрашие, часто путаемое и идущее бок о бок с безрассудством и сумасбродством - далеко не миф. Она поразительно действенно сбивала с толку. Вычерпывала из него эмоции даже в таком полутрупном состоянии. - Я сказал. Положила. На место. - Но я только... - Положила. - Я же... - На место, - Леви ровным и стальным тоном прервал ее незаконченные фразы, раскрывая шире глаза, вселяя ужас, порождая напряжение, в панике захватывающее цепенеющее тело. Но не ее. Она лишь надула губы и словила ощущение неоправдавшихся ожиданий, пошарила рукой и схватила соседнюю коробку. Аккерман наблюдал за Ханджи молча, не отрывая взгляда от ее спины. Она долго копошилась и сохраняла - дьявол, удивительно - тишину. В мыслях вибрацией прошло осознание, что она - нестабильность. Сажа на кончиках пальцев, на идеально чистых ладонях. С ее появлением мир становился другим измерением - абсолютная копия, но словно картонная, искусственная, и эта безумная женщина самая живая в нем, самая настоящая. Притягивала и отталкивала, переворачивала все вокруг с ног на голову, вытряхивала вверх дном, рушила привычный ход, путала сознание. - Чего не спишь? - Зоэ села справа на соседний стул, она никогда не устраивалась напротив него или рядом, он - тоже. Они всегда оказывались под углом, достаточно далеко и достаточно близко. И глаза ее - чёрные дыры. Темнота разъедала радужку, смешивала кофе с кровью и мраком подземного города, промозглостью и отчаянием глубины пропахшей сыростью земли, опускала вниз и парадоксально, насильно резко вздергивала вверх, ко тьме ночного беззвездного неба, питаемого безумными мечтами бескрайней свободы, широко расправленных крыльев, и, если оттолкнуться, свежесть и лёгкость задушат порывом зависимости от леденящего трепета. За ее спиной - темно-синее небо. За ее плечами - Ад. - Бессонница, - ответил он скупо и поймал в ее взгляде некоторое подобие сочувствия. - Это у тебя скорее всего нервное. Ты в последнее время ходишь мрачный, как из самой Преисподней выбрался по наши души. Даже подходить к тебе страшно, - она сделала большие глаза, словно сама испытывала то же самое при виде Леви. - На твоем месте я все-таки подлечила бы нервишки, травки там какие-нибудь попила, - Ханджи пожала плечами и сделала глоток из чашки с совершенно непринужденным видом. - Голову свою подлечи, больная, - выпустил из себя Аккерман с отвращением. А она почему-то растянула губы. И, когда она рвала рот, обрамляя широтой осклабленной улыбки, ослепляя пустотой, густотой поглощающей пропасти зрачков, заполнивших глаза, склоняла голову набок, ломая тонкую завлекающую шею, подобно страшной тряпичной кукле, ухмыляющемуся мертвецу - она была похожа на истинно сумасшедшую. Не подбирала слова рядом с ним, словно забывала, что сквозная дыра, вязкая и хлипкая, сочащаяся багрово-красным, на уровне вырванного сердца не будет регенерировать в ее груди; что оторванная ее умная голова не вырастет заново на подрагивающих плечах, не прирастет к обнаженным позвонкам; что стиснутые намертво челюсти уже не отпустят желанную шею, вгрызаясь, вырывая кусками мясо; кипящая, бурлящая, булькающая кровь из глотки не остановится, заливая, стекая по безвольному телу, капая с кончиков пальцев на рыхлую землю и впитываясь темными разводами. Блеск в глазах затянет мутным туманом стылых болот, и возведенные вверх тусклые, земляного цвета стекла застынут, прощаясь с невинным разлагающимся небом. Смерть не такая уж очаровательная - мерзкая и грязная, оставляющая следы на белоснежной накрахмаленной рубашке, забрызгивая идеально выглаженные брюки и до блеска начищенные сапоги. Но... ему бы понравилось. - Хочешь поговорить об этом, Ле-ви? - протянула она напевно и легко, резала его имя пополам. Насмешливо. - Нет, - ответил он грубо, прикрывая воспаленные глаза. Херовые из психов психологи, Зоэ. Она снова поразительно долго молчала - даже не минуту, не две - нарушая тишину только стуком поставленной на деревянный стол чашки, и дышала ровно. Леви невольно приподнял веки и скосил взгляд на ее ссутулившуюся фигуру. Ханджи подперла рукой подбородок, задумчиво вглядываясь куда-то в темноту потолка. Не моргала. - А ты чего не спишь, очкастая? - и он сам не понял, как спросил, почему вообще открыл рот - даже не собирался. Она слабо дернулась и посмотрела на него со странным удивлением, словно совсем забыла, что он тоже здесь находился. - А-а-а... у меня не было времени, а-ха-ха, - и засмеялась по-глупому неуместно. В этом вся Зоэ. Она не спала, потому что у нее не было времени. Не мылась, потому что у нее не было времени. Не ела, потому что у нее не было времени. У нее ни на что не было гребаного времени. А Леви просто устал. Бесконечно, тотально, убийственно устал. Он неспешно поднялся со стула и замер на секунду, остановленный ее голосом. - Так сколько говоришь, ты уже не спишь? Он не говорил, черт возьми. - Три дня. - О! - он только поморщился от ее радостного восклицания, не желая продолжать разговор и выслушивать ее идеи, и отвернулся, лениво бредя к выходу. - Пойдем ко мне, я тебе сказку почитаю, - промурлыкала слащаво, растягивая губы в улыбке. И он снова резко остановился. Бровь нервно дернулась, разряд прошел по всему телу. Она правда это сказала? Леви медленно повернулся, задушенный усталым ошеломлением и злобой. - Чего? - процедил леденящим тоном, расширяя глаза и высказывая всем своим видом и голосом, насколько умалишенной он ее считает. - Ну со сказкой я конечно погорячилась, а-ха-ха, - дернула рукой и неловко почесала затылок. - Но от моих отчетов об исследованиях над Сони и Бином, ты точно вмиг отключишься, - Ханджи вновь по-кошачьи улыбнулась, уперев голову на кулачки. Опять меняла личности в угоду себе, сбивая его с толку. Жуткая женщина. Сколько безрассудства нужно иметь, сколько беспечности, чтобы так спокойно, наигранно-невинно звать его к себе - равносильно, что приглашать к себе домой убийцу, поджидающего за углом, держащего за спиной нож; равносильно, что поглаживать руку, прижимавшую остро-холодное лезвие к твоей сонной артерии. Видимо, фетиш у нее такой - лезть в глотки к монстрам. *** Леви устало откинул голову на спинку потрепанного старого дивана и смотрел в одну точку на потолке, лишь изредка моргая, давая понять, что он не помер еще, не уснул с открытыми глазами, слушал ее ровный голос и не мог понять, все никак решительно не мог понять, что он здесь делает. Что было в его голове, когда он, ничего не отвечая, молча пошел за ней, после того, как она плавно обогнула его и поплыла, ступая мягко, а он как завороженный бездумно последовал за ней, поравнялся зачем-то и краем уха слушал, что "Бин все никак не хотел засыпать", как "этот малыш любит засиживаться допоздна". "Врата Ада" - подумал он, когда они подошли к двери в ее комнату. И он уверенно вошел в самое его пекло по ее горящим следам, позволяя иллюзорному пеплу липнуть к одежде, впитываться в бледную кожу, проникать с дыханием внутрь и оседать в измученных легких. Может ему было... интересно? Зоэ сидела рядом. Непозволительно, почти плотно, едва ли не касаясь обнаженной коленкой его ноги, отделяемой несколькими сантиметрами - не больше десяти - ужасающе, опьяняюще, отвратительно рядом. Не под углом и даже не напротив - рядом. Так непривычно и странно они находились только на разного рода собраниях, и то эти разы по пальцам одной руки можно было пересчитать. Но никогда, абсолютно никогда - вот так. На одном диване. Ханджи забралась с ногами, сидела к нему вполоборота, облокотившись одной рукой на спинку и накручивая на палец прядь волос. Она была в одной рубашке. И, как он подозревал, в нижнем белье, которое он, то ли к счастью, то ли к сожалению, не видел под тканью удлиненного верха одежды. Брюки она стянула почти сразу, как они вошли, совершенно не смущаясь, так естественно и легко, словно они десять лет как уже были женаты. И его чуть не передернуло от такого сравнения. Он и бровью не повел, сохранил каменное отрешение, но взгляд задержал и сухо проглотил внезапно образовавший ком в горле. Она ссылалась на неудобства. И он ей верил. Вряд ли она старалась бы его так неумело соблазнить. Вряд ли вообще кто-нибудь когда-нибудь старался бы его соблазнить, рискуя своей психикой и здоровьем. От него держались как можно дальше. Как и от нее. Леви на нее не смотрел. Она читала ровно. Убаюкивающе, но не действенно. Не воодушевленно и не энергично, как обычно, а спокойно и почти монотонно. Ее голос не раздражал. Зоэ сидела рядом. И он чувствовал исходящее от нее тепло, такое настоящее и живое, обжигающее и тяжелое. И Леви не понимал, что он здесь делал. Так долго и упорно избегать ее общества, так старательно, чтобы в результате самому вот так самоистязающе и безрассудно просто пойти за ней. К ней. Сравнимо, что пройтись самовольно по раскаленным углям, опаляя ступни, сжигая кожу, навстречу своему проклятию, раскрывая объятия смерти. Ханджи протяжно зевнула, прикладывая тыльную сторону ладони ко рту и прерывая чтение. Она ослабевшим голосом озвучила еще пару строк, пускаясь в невнятное бормотание, еле шевеля губами. Папка бумаг с тихим шелестящим шумом упала на диван, выскальзывая из обессиленной руки, все еще ненавязчиво сжимающей часть страниц. Женщина моментально вырубилась. Леви бросил на Зоэ короткий ленивый взгляд и снова вернулся к изучению потолка. Вот ненормальная. Сама же от своих писанин уже засыпает. Он просидел в абсолютной тишине, нарушаемой лишь ее ровным дыханием и тихим сопением, еще минут десять, борясь с сильнейшим нежеланием подниматься с насиженного места, и в то же время хило подталкиваемый равнодушным второплановым, совершенно инертным нежеланием находится в компании мирно спящей очкастой женщины. Леви уже собирался вставать, как его резко остановила тяжесть чужого тела, внезапно рухнувшего на податливое плечо. Он еле ощутимо вздрогнул, скосив взгляд на ее макушку, на густые волосы, мягко щекочущие щеку и открытый участок шеи. Она очень нагло и исключительно ненавязчиво устроила свою голову на нем, припечатывая к месту, останавливая, обдавая теплом и какой-то непонятной... обильностью. Наполнила его тело свинцовой неподъемной тяжестью. Веки бесконтрольно опустились, как безвольно захлопывалась дверь, толкаемая с чьей-то руки, как закрывались ворота по чьей-то воле, наматывая с силой цепи. Она словно выбила собой из него сознание, накрыла его темнотой и долгожданным мучительно-необходимым сном. Как насылали ведьмы заклинания, окутывая блестящей пудрой яркой ядовито-зеленой пыльцы, высасывая энергию, даря обманчиво-блаженный покой. Видимо... фетиш у него такой. *** Пробуждение приходило волнами. Открыть наконец глаза его заставили не раздражающие голоса, доносящиеся с улицы через слегка приоткрытое окно, не световая полоса от ослепляющего солнца, лезущая, пробивающаяся под кожу век, даже не ощущение восполненности сил от давно забытого чувства, которое он не уверен даже, испытывал ли когда-либо, говорящего о том, что он по-настоящему выспался. Открыть глаза его заставило согревающее тепло, обдающее, нежно обжигающее вечно холодную кожу. Он полулежал-полусидел на старом диване, облокачиваясь на спинку. Она лежала на нем, доверчиво прижимаясь щекой к его груди, пряча лицо за упавшими прядями каштановых волос, и обнимала Леви за талию, воспринимая скорее, как подушку. Его левая рука была на ней. И прижимала ближе теплое тело. Под кончиками пальцев закололо, и он в последнюю секунду удержался от желания грубо скинуть ее с себя, двигаемый патологической брезгливостью, словно на нем мешок с грязью. И он не понимал, что здесь делал. Не понимал, что она здесь делала. На нем. Ее место где угодно: в лаборатории за очередными исследованиями, в библиотеке под кипами бумаг, на полигоне с ее "симпатяшками", на поле боя, в полете и на земле, в кромешной тьме, в самом Аду, в его душащем херовом пекле - не на нем. Не на нем, черт возьми. И это ломало все гребаные шаблоны. Она сама лезла к нему в руки - он подпускал. Он сам протягивал их к ней, загребущие и опасные. Неосознанно протягивал все же, да. Зоэ была рядом. Отравляюще, впрыскивая вирус под кожу, пуская его по жилам - непозволительно рядом. Становилась огнем, пожаром на его костях, дарила всецельное тепло, оголяла ноги, шевелясь, задирала выше подол рубашки. Сука. Он задержал дыхание. Неожиданно тяжелый воздух рвал легкие, в горле саднило, отвратно царапало изнутри, раздражая слизистую. Леви нахмурился и сжал до побелевших костяшек свободную руку в кулак, в голове визгливым, раздражающе-самоуверенным - почему-то ее - голосом пело: "По утрам встает не только солнце, правда, Ле-е-еви?" И улыбается, улыбается, улыбается. Стереть бы эту улыбку с твоего счастливого личика, невменяемая ты, наглая женщина. Дерьмо. Аккерман позволил напряжению разлиться по всему телу, разойтись по венам, стать одним целым с тканями. "Почему же ее общество стало настолько невыносимым?" Осторожно подняться, стараясь не разбудить - не из заботы, конечно, разумеется же нет. Из желания не говорить с ней, не чувствовать себя почти глупо от отвратительно глупой ситуации, не разъяснять, дьявол - чтобы ничего, связанного с ней. Пусть лучше спит и молчит, в роли трупа ее общество куда приятнее. Она сонно пошарила рукой, видимо в поисках потерявшейся "подушки", тихо простонала и свернулась калачиком, притягивая к груди обнаженные длинные ноги. Волосы упали еще ниже на спокойное лицо, обнажая ломкую шею. Открытую, совершенно легко, вот так радушно преподнесенную для хищного укуса вонзающихся в плоть острых клыков. Дерь-мо. Он развернулся и спешно, не оборачиваясь, покинул ее комнату. Едва ли не летел по опустевшим коридорам, сжимая зло рот в узкую полоску, смакуя на кончике языка горькое, разъедающее напряжение. И он не мог понять. Все никак яростно не мог понять, почему она позволяла подобраться так близко, так неосторожно и беспечно, ему... К своей шее. *** Его разрывало от этого топкого чувства, грузно взвалившегося на плечи, оно пульсировало в висках и срывалось с языка в едкой желчи, обращенной ко всем, кроме самой виновницы, породившей в нем такое всепоглощающее раздражение. Он снова летел по коридорам, не думая, не догадываясь - зная, что она будет там. Точно будет. Он передвигался быстро и плевался ядом в лица всем, кто пытался с ним заговорить. И если вчера он с такой же скоростью отдалялся как можно дальше, то сегодня шел обратно. Правда - чем дальше он пытался уйти от этого, тем разрушающей будет столкновение. Что за блядская ирония. Она была там. Застыла на секунду, поднимая глаза к громко хлопнувшей двери, обрывающей все пути к отступлению, посмотрела на его помрачневшее лицо и не вздрогнула, не отвела взгляд, не отступила - а она должна была почувствовать. Должна была, не иначе. То напряжение, разрывающее легкие, ту опасность, скребущую под ребрами - а дышит ровно. А ему перекрывало кислород. Выбивало резко, било наотмашь, Леви вдыхал его с силой, обжигая саднящие легкие. А Ханджи дышала ровно. Тянула рот и что-то говорила голосом немой рыбы - он не слышал. Словно эта изолированная комната напрочь лишилась звуков. Она шевелила губами, а он слышал только приток шумящей в ушах крови. И рот ее - бездна. Он высасывал весь кислород в помещении - Леви доставались лишь рваные остатки. Дыхание срывало, в глазах темнело, голову кружило и сбивало ровный ход размеренно бьющегося сердца. Он задыхался. Весь воздух там. Где тьма затягивающей пустоты, где оскал рвущих добычу клыков. И ему нужно дышать. Нужно достать воздух из ее лёгких. И он срывается. Срывается. Срывается. Вот он - херов край. Вот она - кромешная мгла. Вот та самая пропасть, пустота под ногами - да, ему снилось однажды. Снилось, как он падает со стены, летит стремительно вниз, сбивает дыхание, пытается справиться с неработающими тросами, не может ухватиться, и падает, падает, падает. Ледяные порывы хлещут кнутами, обжигают кожу - он па-да-ет - ударяется с грохотом о твёрдую землю и... выживает. Вот оно - его проклятие. Которым наградили его темные силы за все грехи, совершенные и которые еще только будут совершены. Демоническая сущность, подаренная в облике улыбающейся женщины. И глаза ее - чёрные озера. Он - херов утопленник. Задыхается. Задыхается. Голова гудела, сердце под ребрами гулко стучало и чуть ли не взрывалось, органы сжимались, все внутри дребезжало и сотрясалось, резонировало - так кричал проклятый аккермановский ген, который знал, когда что-то должно было произойти, что нужно уносить ноги. Он никогда не подводил, всегда предупреждал точно. Крах неизбежен. Разворачивайся. Разворачивайся и уходи. Разворачивайся. Р-а-з-в-о-р-а-ч-и-в-а-й-с-я. И вопреки здравому смыслу, рвущему кожу напряжению и громко долбившему внутреннему голосу... Леви сделал шаг вперед.