Сожжение

Do you wanna be on what i feel? It looks so easy it"s not that easy it should be simple but have you ever tried - Stay above water, get in the water, drink it and breathe at the same time Take your shirt, roll up your sleeve, tap on your vein, prepare to dream Swimming in and out of space, dyskrasia © Kidneythieves - Dyskrasia

Эрвин видел. Смотрел на него странно, неприлично долго и внимательно, словно силясь уличить его в чем-то... Нетипичном? На хмурый взгляд от такого пристального внимания и небрежно брошенный вопрос "Что?" недовольным голосом, Смит ровно и чётко, уверенно и твёрдо чеканил: "Ничего". И не отрывал взгляда, не моргал, высматривал своими большими голубыми, наблюдательными - как у неё - глазами. Умники херовы. Два сапога. Эрвин не спрашивал. Так же когда-то смотрел на него Леви, когда ловил, перехватывал их - редкие и длительные, нечитаемые - взгляды Смита, направленные на неё, когда она не видит. И тогда он не понимал. Убедительно не понимал. Но Эрвин не Леви, и никогда бы не перешел черту, задушил бы в зародыше. Он как-то проболтался ему однажды, разоткровенничался под градусом какой-то жгучей дряни, без подробностей, вскользь, что есть одна любовь всей его жизни, которая живет с другим мужчиной, счастлива в браке и имеет от того несколько отпрысков. Как же ее звали... Мира что ли. То ли Мэри, Мара, Мария... Неважно. Смит мог только позволять себе иногда смотреть странно, вызывая у Аккермана негодование. А сейчас они словно поменялись местами. Леви не спрашивал. И только она не менялась, скакала и громко говорила, взахлёб рассказывала о своих "милашках", тараторила ярко и живо, эмоционально и страстно, в упор не замечая две пары голодных хищных глаз, следящих за каждым ее движением, заглядывающих ей в рот - не видит. Не смотрит. Ханджи не интересно. Ей интересны только мерзкие мычащие звуки, издаваемые ее подопытными, зовущие ее на своём языке, "говорят" с ней - как она это называла. И лезла, черт возьми, все ещё лезла к ним в пасти, тянула к вонючим огромным телам свои сравнительно маленькие тонкие руки - и они тянули в ответ, чтобы сожрать ее нахрен, а эта идиотка радовалась, забывая как дышать. Ей интересны только громадные загребущие лапы чудовищ. Леви тоже был чудовищем, может поэтому она каждый раз раскрывала объятия, не отталкивала никогда, когда он притягивал ее изломанными нетерпеливыми движениями, брал всегда отзывчивую и бесстыдную, и она никогда, никогда не тянулась к нему так же, как к своим мерзопакостным гигантам, покрываясь румянцем, с ненаигранной нежностью, трепетным благоговением - ни разу. Для Леви улыбалась каждый раз развратно и смело, никогда не смущалась, давилась невменяемой эйфорией, двинутая наглухо, совсем поехавшая. Но как же, вашу ж мать, его это заводило. С четверти оборота. Как же часто она заставляла его сомневаться в собственной адекватности, когда скалилась сумасшедше, рвала рот, распахивала шире и принимала его язык, упивалась, надрывалась, черт возьми. У него срывало крышу. Как, дьявол, еще назвать состояние, граничащее между вскрывающе-острым, сводящим мышцы желанием и едкой брезгливостью. Когда каждая клетка, каждый чертов нерв тянулся к ней магнитом, почти рвал изнутри, вырываясь; когда хотелось схватить ее за волосы, придушить ведьму и несдержанно, зверски, по-животному грубо отыметь, чтобы захлебывалась, ловила нирвану, закрывая глаза, растягивая губы. Когда похоть перекрывала отвращение, язык скользил по завлекающей тонкой шее и каждый сорванный вдох, каждый сантиметр ее пылающей кожи отдавался ему взаимностью, отравляя колким соблазном. Черт бы побрал эту гребаную сумасшедшую. Невозможно быть такой блаженной под ним. И она снова не застегнула - боже, блять - верхние пуговицы помятой рубашки, сегодня - белой. И ему же это не кажется, правда? Не кажется же. От галлюцинаций он пока не страдал. Непробиваемая дура. Отбитая, в край охеревшая, конченая - до безобразия гениальная - дура. Говорила радостно, мечтательно возводя глаза вверх, гордилась каждым мнимым достижением своей излюбленной твари, как чокнутая мамаша. Вела себя как ни в чем не бывало, словно не ее он зажимал этой ночью в пустой кухне, куда она спустилась снова таскать его чай, затем в темных коридорах. Словно не она текла от его прикосновений, мокрая вся и задыхающаяся, кончила почти только от его пальцев, забравшихся под белье, даже внутрь проникнуть не успел, хваталась за его одежду цепко, обвивала руками шею, висла, падала на дрожащих ногах и скулила в ухо, шептала что-то пошлое, опаляя горячим дыханием. Развратная, развратная, какая же извращенная, коварная женщина. Кто бы знал, кто бы подумал. Словно не она сегодня осторожно выбиралась из его объятий, тихо и плавно ступая босыми ногами на холодный пол, перебегала на цыпочках бесшумно, стараясь его не разбудить. Покидала его комнату, медленно прикрывая дверь, боясь, чтобы та не заскрипела. Спешила к своим титановым упырям. Очаровательно-то как, блять, не проблеваться бы от умиления. Но при этом он видел, он знал - какой бы доброжелательной она не была, какой бы милой, как бы не дружила со всеми и с каждым, не была открыта, едина и плотно слита с этим миром - она настолько же далеко, тотально и вразрез была абсолютно порознь с ним. И эта женщина спокойно перешагнула бы через каждый хладный труп недавнего ее приятеля, задержала бы взгляд на секунду и продолжила идти вперед. Леви видел, какой она была прожженной, жесткой, помешанной на своей идеологии, чертова фанатичная стерва. Она могла ластиться к нему, мурлыкать в рот, завлекать в почти нежные объятия, но стоит ему только перейти ей дорогу, ее вере, ценностям - и она, не раздумывая, вонзила бы ему нож в грудь по самую рукоятку, повернула бы для убедительности. Рука ее не дрогнет, Зоэ не засомневается ни на секунду. Если ей выпадет такая возможность, она обязательно использует ее на сто десять процентов, вгрызаясь в глотку каждому, а выживать она умеет, да. Выживать она умела, как никто другой, вырывая себе спасение когтями и зубами намертво стиснутых челюстей, и смеялась заливисто и громко. Такие, как она, не останавливаются, не замирают в оцепенении, настигнутые, прижатые к стенке парализующим страхом, бездыханно. Такие не отступают назад. Они рвутся напролом, на рожон, отбирая шансы у тех, кто не сумел ими воспользоваться. Это в ней едва ли не очаровывает. Она бы стала красным океаном, мором и голодом, тьмой и смертью. И тут он ясно и четко осознал, что никогда не хотел бы становиться у нее на пути. Не хотел бы быть ее врагом. Пусть пламенно горит и сжигает дотла этот мир на его стороне. *** - Что ты делаешь? Ханджи перевела на него удивленный взгляд, возможно подпрыгнула бы от неожиданного вторжения в ее комнату, наглого и спокойного, но за последнее время привыкла к его частым посещениям, ставшими почти естественными. Дверь не запирала уже давно. - А что, не видно? - она посмотрела на ком вываливающейся из шкафа одежды, которая никак не хотела помещаться в маленьком единственном свободном отделении, так как почти все остальные до отказа были забиты различными книгами, бумажками, банками-склянками и прочей научной ерундой. - Впихуиваю невпихуемое. Леви внимательно и как-то обреченно смотрел на неустанные попытки Зоэ забить все-таки неподдающиеся тряпки в непринимающий такие изощрения шкаф, слушал ее бухтения и кряхтения и мысленно закатывал глаза, привалившись плечом к стене и скрещивая руки на груди. И все же опускал взгляд вниз, рассматривая длинные оголенные ноги майора, которая снова какого-то хера была в одной рубашке. Без брюк, без брюк, без брюк. И на мгновение его охватил гнев от мысли: разгуливала ли бы Зоэ в таком же виде, если бы к ней заглянул Бернер? Но милашка Моблит никогда бы не вошел к ней без стука, не-е-е-ет. Такое себе мог позволить только Леви. Ханджи со страстью, смешанной с раздражением, ударила по шкафу. Казалось бы - явно намереваясь пустить тот на щепки, но отскочила следом, якобы удивляясь реакции подвергшейся физическому насилию мебели, проявляющейся в жалобном скрипении и пошатывании. Осспади, ну что за женщина. Вроде бы и невероятно гениальная, а вроде бы дура дурой. Или ее способности атрофировались при решении простых задач? - Отойди, - прервал он ее действия приказным тоном, отодвигая рукой несуразную бабу и наблюдая, как одежда падает на пол. - Тебя складывать вещи не учили? Ханджи ничего не ответила, надула только слегка губы и развернулась, направляясь к дивану. Плюхнулась на него вальяжно и закинула ногу на ногу, с интересом наблюдая, как профессионально Леви справлялся с установленной задачей. Она слишком легко доверила - перекинула - ему это дело и наслаждалась тем, как он аккуратно складывал ее одежду. Именно ее. И эта мысль заставила ее мягко улыбнуться. Правильно, если хочешь идеальную уборку - предоставь ее Аккерману. В этом он необычайно хорош. В сексе тоже хорош. А в бою как великолепен. Эх, прекрасно, прекрасно. "Хорош, маньяк коротконогий, ох, как хорош" - протянула Зоэ в мыслях, дотрагиваясь кончиком ногтя до губ, провела немного вниз и плавно одернула руку. Потерла подушечкой большого пальца боковую сторону указательного и сщурилась слегка в раздумьях. Что же щелкнуло у него в голове? Как же интере-е-е-есно. Вскрыть бы эту мрачную черепушку и покопаться внутри. Девушка шире улыбнулась, встречаясь с его взглядом, холодным таким, бесстрастным обычно. Но есть одно маленькое "но-о-о-о", аха-ха-ха. - Спасибо, Леви, - поблагодарила Ханджи, не сводя глаз с его хмурого лица, следила за тем, как он вышагивал к ней и садился рядом. Она обратила внимание, как отлично Аккерман справился с незапланированной работой, славно разложив все вещи на полочке. Как же у него хорошо все впихивается. Прелестно, блестяще, ха-ха. - Должна буду? - Разумеется. Сказал, как отрезал. Да-а-а, как же капитан любил поболтать. Неудержимый. Такой сухой и непробиваемый, нечитаемый совершенно. И, о, небеса-а-а-а, как же ей нравилось выбивать его из этого стального, выдержанного годами, отполированного до ослепляющего блеска равновесия. Как же в животе сладко скручивало спазмами от его сбитого дыхания, от помешательства в ледяных глазах, от мелкой дрожи, текущей по коже. С ума сойти можно! "Тебе уже поздно, очкастая" - Леви, - позвала она спокойно, выдергивая его внимание. Ханджи не стала дожидаться, когда он полностью повернет в ее сторону голову, подняла руку, дотрагиваясь до скулы, и потянулась к его губам своими, обхватывая, вы-би-ва-я. Влажный язык скользнул внутрь. Щелк. В мозг ударило резко, с размаху, быстро и точно. Импульс пошел по телу, по артериям, венам и капиллярам через тонкие ветви, расцветал внутри, как предупреждение о просыпающемся внутреннем звере. Ей хватило пары секунд, чтобы сбить его ровное дыхание, вырвать судорожный выдох, вобрать в себя, проглотить. Она перекинула одну ногу через него, усаживаясь сверху, и настойчиво толкала второй рукой в плечо, вынуждая Леви откинуться на спинку дивана. Целовала его жадно, зарываясь в волосы, прижималась плотно и терлась, терлась, терлась. Черт подери-и-и. И Зоэ с мазохистским удовольствием ловила, что ее саму уже всю трясет от ощущения прикосновений его руки к ее ноге. От руки, скользящей от лодыжек вверх к бедру, сжимающей ненасытно, задирающей вверх рубашку. Он поднимал ткань ее одежды, забираясь горячими ладонями, дотрагиваясь до оголенного тела, а сам хотел зарываться пальцами ей под кожу. Словно ему было недостаточно. Почему, вашу мать, рядом с ней всегда всего так блядски недостаточно? Зверь выл. И Леви почти завыл вместе с ним, предпочтя задохнуться на несколько секунд, когда почувствовал рукой, что на Ханджи нет нижнего белья. Какого. Ебаного. Хера. Наглая женщина только самодовольно улыбнулась ему в губы, ликуя внутренне от его замешательства. Руки с силой впились в ткань рубашки, сминая, распахивая, вырывая с корнем пуговицы, разлетевшиеся в стороны. Она охнула, но возражений и возмущений не последовало. Зоэ опускала вниз ладони, отстранялась временно, тяжело дыша, чтобы избавиться от ремня на его брюках, расстегнуть молнию, и... дьявол, дьявол, дьявол. Его пробивало ознобом от ее смелых прикосновений, у него всегда стоял колом от нее, всей такой ухмыляющейся и горевшей. Пылающей внутри и снаружи. И его тело всегда реагировало на эту женщину слишком остро из-за гребаной невозможности происходящего. И он, полностью овладевший абсолютным контролем над своим телом, терял его так легко, стоит ей только открыть свой влажный тугой рот. Он бы лично запихал эти слова обратно в гнилую глотку любому осмелевшему смертнику, решившемуся произнести это вслух, заставил бы давиться, корчиться в судорогах. А в этот раз она сама протягивала руки к нему, он не принуждал ее сейчас, не заставлял, не давил - она сама лезла к нему. Бесстрашная, отбитая совсем, зависимая от адреналина и своих демонов. Опускалась в лаву, купалась в ней, блаженная и безумная. Оседлала его, а он позволял ей. Приподнялась, провела ладонью и стала насаживаться на эрегированный член - сама, сама, сама. Ахренеть можно, ахренеть просто. Умом тронуться. Сейчас уже. Она никогда не тянулась к нему сама, провоцировала только якобы невзначай и упивалась, как ей легко удаётся пустить трещинами его холодное самообладание. Определённо гордилась собой, охеревшая женщина. А он не мог вспомнить ни одного лица тех, кто был до неё. Ни этого наглого и улыбающегося, невменяемого и счастливого, мелькавшего под закрытыми веками, - хоть одно другое. Давай же, напряги память, должно же быть хоть что-то. Леви не запоминал. Он называл ее "сукой" про себя, иногда вслух, рычал зверем и не сдерживался уже совершенно. Она сама, сама шла к нему, протягивала руки - сама. И от осознания в голове что-то сломалось, забилось возбужденным эйфорическим потоком, в глазах темнело от плотного трения. О-о-о-о, да, видит Дьявол, он бы многое мог ей сейчас позволить. Ханджи дышала громко, стонала, кричала сбито, не приглушаясь совсем. Скорее всего пожалеет завтра - стены здесь не такие толстые. Неважно было. Неважно было совершенно. Зоэ двигалась ритмично, надрывно, быстро, обхватывала его за шею, душила почти, и снова запускала пальцы в волосы, вызывая мурашки. Натягивала иногда - и теперь была его очередь шипеть. А он ей разрешал, разрешал. Не скидывал с себя эту стерву, не подминал под себя, не обездвиживал, не насиловал. Позволял ей прыгать на себе, забываться от восторга и экстаза. И ему нравилось. Он пускал ее себе в вены подобно инъекциям, забивал ее запах в свои легкие и глотал вкус солоноватой кожи, ловил кайф и ощущал себя подобно конченному наркоману. Он бы скривился брезгливо от этой мысли, но хмурился только, увлечённый ее ключицами, открывал рот и прихватывал зубами в слабом укусе. Игла проникала под кожу, колола нежно, рвала ткани, обливаясь сочащейся густой кровью. Вирус полз по телу, распространялся внутри, охватывал всеобъемлюще. И вот он уже хочет быть всем, что она чувствует. Ее прикосновения были импульсом. Ее ядовитый рот был импульсом. Ее острый язык был импульсом. Ее пылающая кожа, ее длинные ноги, тонкие пальцы, открытая шея, вскрывающий взгляд, сумасшедшая улыбка - все ее, вся она. Вся гребаная она до мозга костей, целиком и полностью была чертовым импульсом, отравляющим рассудок, выворачивающим наизнанку. Настолько панически сильным, что хотелось рвать шкуру и волосы, кричать, рычать, ненавидеть, хотеть, желать, желать, желать. Держи только в цитадели своего безумия. Он провел рукой по ее позвоночнику медленно вниз. Зоэ шумно выдохнула открытым ртом, прогнулась в спине, как кошка, от такого прикосновения, прижимаясь к нему ближе грудью. Затряслась крупной дрожью. И он не выдержал тоже. Дыхание застряло где-то в трахее от яркого прихода, по жилам потекла блаженная агония. Не умер ли он, нет? Гребаный джентльмен, блять. Позволил сначала кончить даме. Романтик хуев. Херово, херово. Странно-то как. До невозможности. Ладно, один вопрос, что Зоэ делает - кто знает, что творится в голове у чокнутых, клинит периодически, кроет от перевозбуждения. Гиперактивность ее иногда становилась опасной не только для самой Ханджи, но и для окружающих. "Как говорится - расслабься и получай удовольствие, ха-ха-ха" Другой вопрос - что он делает? Почему отбитая фанатичная титанофилка? Наглая, наглая, своевольная, неконтролируемая совершенно, громкая, нетактичная, болтливая до ужаса, эксцентричная, без тормозов совсем, грязная постоянно. Ему определенно всегда нравились чистые и ухоженные. Так какого черта? Зоэ же за внешностью не следила. За языком не следила тоже. Впрочем, как и за эмоциями. Стоит только надеяться, что вся эта часть корпуса благополучно свалила по неотложным делам, и никто не слышал крики Ханджи, которые он почему-то даже не старался заглушить, затыкая ей рот. Слухи поползут быстро. И затыкать рты уже придется остальным. Ханджи медленно восстанавливала дыхание, все еще обвивая руками его шею и осторожно перебирая пряди темных волос между пальцами. Леви все еще прижимал ее тело к своему, утыкаясь носом ей в основание шеи, и с трудом понимал, что они так сидят уже минут пятнадцать в абсолютной тишине. И ловил себя на мысли, что с удовольствием уснул бы прямо так. Было весьма комфортно. И если Зоэ не продолжала бы слабо теребить его волосы, он бы решил, что та уже спит. И эта близость сейчас казалась куда более интимной, чем любой секс. А он хотел вытрахивать не только ее влажную дырку и болтливый рот. Он хотел не только тело, а всю ее. С мерзковатой душонкой, аномальными мозгами, патологической фанатичностью к препарированиям гигантских ублюдков, сумасбродными суицидальными выходками, невыносимым характером - всю. А как она горит. Как. Горит. Ахренеть. И как же прекрасно, как же пленительно, насколько чарующе и пьяняще было ее... поджигать. Леви подхватил Ханджи под ягодицы и медленно поднялся, давая ей возможность среагировать, сильнее обнять его и обхватить ногами за торс. И направился в сторону кровати с притихшей на руках женщиной. Опустил Зоэ на постель и, раздевшись, устроился рядом, подгребая ее к себе, прижимая спиной к своей груди. Ханджи слегка улыбнулась, отметив, что сам Леви лег немного выше, но никак не прокомментировала, решив что в этот раз можно поощрить его желание быть чуть более высоким. Хотя как оказалось, десять сантиметров не такая гигантская разница. Но и не такая маленькая, чтобы заставить ее перестать иногда подшучивать над его ростом, играя бесстрашно с огнем. Он уткнулся носом ей в макушку и шумно и жарко выдохнул, от чего по коже побежали мурашки. И прижал ее ближе, удобнее устраиваясь. На последних минутах засыпающего сознания Леви подумал, что за эту неделю он спал в кровати больше, чем за последний год. Может даже за два, обычно отдавая предпочтение излюбленному продавленному креслу. Дерьмо. На руку посмотри, не окольцевала она еще тебя, нет? Дерьмо. Дерьмо. "Пф-ф-ф какой коллапс, аха-ха-ха"