In The End

A/N: Дорогие читатели, прежде всего я хочу извиниться за то, что продолжения не было почти два года. Как я писала прежде в комментариях, в связи с разными событиями в моей жизни, выход второго сезона входит в их число, я долго пребывала на распутье — бросить или нет. Когда таки определилась, пообещала Вам продолжение. С тех пор прошёл год, и, пожалуй, именно за это я перед Вами больше всего виновата. Безответственнее поступка придумать сложно, хотя и не обещала точных дат, на год никто не рассчитывал, даже автор. Прошу меня простить. Я наконец закончила ту часть, которая была написана ещё в мае 2014-го, а самое обидное, что она была, считай, закончена, я лишь добавила последние штрихи. То есть на то, что можно было закончить за пару дней, мне потребовалось почти два года. И за это тоже извините. Хотя часть с флешбэком планировалась больше, но так как я поняла, что придётся тогда её делить на две, решила на этом остановиться. Ещё раз простите, что кормлю Вас флешбэками, но они необходимы. Я всё ещё смею надеяться, что какие-то читатели у меня остались. Спасибо всем: и тем, кто остался, и тем, кто забил (я всё понимаю, поделом мне). Я впредь постараюсь не задерживать так продолжение. Скоро обещать не рискну, боюсь: мне кажется, я ещё не совсем в форме как, прости меня Ками, писатель после длительного отпуска. Но таких задержек больше не будет точно. Я ничего бросать не собираюсь. Спасибо за внимание, терпение и приятного прочтения! ))) P. S. В связи с выходом второго сезона и дополнительных источников информации в фике были исправлены следующие вещи: 1. Позывные были исправлены в связи с официальной информацией из второго профайлинга. 2. Номера на куртках — тоже, ибо до второго сезона их нигде нельзя было увидеть. 3. Как Вы знаете, для трёх Энфорсеров Второго Отдела я взяла канонную внешность безымянных канон-персонажей: http://cs620121.vk.me/v620121486/1c40b/Z2bSg9xN1M0.jpg По сути, это мои оригинальные персонажи, но с канонной внешностью. Почему я её использовала? Придумывать им свою внешность я не хотела: так они казались мне, как бы парадоксально это ни звучало, более канонными. Ну и я была уверена, что больше никогда и нигде их не увижу и они так и останутся безымянными декорациями. Однако второй сезон вставил своё слово — чувака с хвостом, которого я обозвала Канасаки Юичи, на самом деле зовут Хатано Коичи. Решить проблему я могла бы переименованием своего персонажа, однако не сделаю этого по двум причинам: во-первых, теперь, когда у него появилось имя, он кажется мне ещё более самостоятельным, канонным и не моим, а значит, переименовывая своего персонажа в канонный, я ООС-ю канонного, пусть у того и характера-то нет; во-вторых, Хатано в каноне ещё не пришёл в Бюро на момент Дела об Образцах, стало быть, снова ошибка. Поэтому я решила сделать Канасаки полностью моим: я немного изменила ему внешность. Теперь Канасаки и Хатано два абсолютно разных персонажа… со схожей внешностью. == 4. С Инспектором Щимомурой у меня другая история: так как в каноне у него было всё, кроме внешности, я дала ему внешность другого канона — ранее такой же безымянной декорации, как когда-то Хатано, а ныне покойного Энфорсера Третьего Отдела Щинджо Канамэ. Так как Канамэ в первом сезоне был Инспектором Второго Отдела, я решила взять его внешность для Щимомуры, который по канону был Инспектором там до него (и по фанону у меня — до героини). Однако в недавней главе спин-офф манги про Щинью Щимомура появился и у него наконец-то есть внешность: http://comic.mag-garden.co.jp/assets/files/160125psychokogami9ww/_SWF_Window.html Я исправила её соответственно. _______________________________________________________________________

<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<

      Какая замечательная унылая погода терроризирует людей за окном: нахальный дождь, беспардонный и беспринципный затейник, вошёл во вкус и со всем присущим ему садизмом, новые, невиданные доселе грани которого он с нескрываемым злорадством продемонстрировал пешеходам, обнажал всё самое сокровенное и постыдное, что с таким клокочущим внутри вечным волнением рвением скрывали люди: сбрасывал с них голограммы одну за другой, оголяя и презентуя на всеобщее обозрение законспирированные портативным девайсом-стилистом недостатки, и несчастные прохожие сначала в лёгком недопонимании, а потом в рассерженной, взвинченной досаде начинали оглядывать себя со всех возможных сторон, предварительно воочию пронаблюдав конфузы предшественников. Точно напуганные присутствием коршуна мелкие птицы разлетаются, учуяв нависающее над ними грозными, удушливыми оковами присутствие хищника, прохожие разбегаются в стороны в поисках кто укрытия, кто автомата с зонтиками, а более счастливые и чувствующие себя привилегированно защищёнными — спохватываются достать свои, укрываясь ими словно от какой неминуемой опасности, будто мелкие насекомые прячутся под широкие глянцевые листья. Такие брезгливые: чураются испачкаться, намокнуть, ведь от этого извечного бедствования даже в наше время не придумано лекарства, высокие технологии недостаточно высоко летают — небесная высота фривольных капель им не достижима. Такие капризные: не хотят и думать о том, что нечто может встать у них на пути, что природа бунтует и с ней разговоры бессмысленны, её психические показатели не поддаются измерению и стресса она не боится, а обласканные удобством и вседостижимостью люди, к несчастью, совсем не готовы к таким нежданным волнениям — как это метеорологи ошиблись, прорицатели-дилетанты, и не оповестили местных жителей о преждевременном приходе непогоды?! Над Токё погода всегда по расписанию, и бестревожные обитатели мегаполиса всегда знают, что их делам ничего палки в колёса не вставит, а тут на тебе!..       Я люблю такие непрогнозируемые дождливые деньки: народ сразу такой серьёзный становится, озабоченный, живо на улицах как-то и свежо, смутно кажется, что и дышать становится по-другому — легче, что ли, и необъяснимо чувствуешь себя мотивированным, настроение так улучшается, что прямо радостный весь ходишь. Конечно, приятнее такую неурядицу на улице с балкона или веранды наблюдать за чашечкой тёплого чая, с любимой музыкой и интересной книгой, но и оказаться в центре событий тоже весьма неплохо. Я сегодня прямо в сердцевину бесчинствующей нахальности ливня не попала, однако, будучи такой же незащищённой, как и большинство, под пасмурным покровом немного вымокла. Меня мало это печалило, поскольку голограмма — штука для меня исключительно вспомогательная, и прибегаю я к помощи волшебной пудреницы только по особым случаям. Фуку немного влажная: белоснежная рубашка с рукавом в три четверти настойчиво липнет к телу, а складки юбки немного сквозят холодом, но это пережить можно — всё-таки теплынь за окном. Пока я перебиралась из одного корпуса в другой, меня, быть может, и настиг дождь, зато у входа никого не было. Замечательно! Теперь все продолжат высиживать непогоду, пока хируясуми не подойдёт к концу, а я смогу спокойно позаниматься в пустой аудитории до того, как начнётся факультатив, и весь этот шумный, смешанный сброд не явится туда.       Неспешно и бесшумно передвигая ступни по полу, я незаметно вошла в аудиторию под церемониальный аккомпанемент царапающих невнятную мелодию по стеклу дождевых слёз, и обнаружила непривычную угрюмость и серость, отливающую нежным, бледно-фиолетовым оттенком: в помещении было выключено освещение, и, после того как небеса извергли на население потоки своего негодования, некому было его включить. Нужно признать, так куда спокойнее — темно и тихо. Дабы взобраться на какую-нибудь отдалённую парту повыше, я сделала несколько неосторожных шагов, уверенно преодолевая ступеньки, и, устремив взгляд перед собой, засвидетельствовала на одной из них сидящего молодого человека, который, очевидно став осведомлённым о моём присутствии, молчаливо глядел на меня, не желая, вероятно, потревожить резкими и нежданными движениям или нарушить мой покой взрывающим беззвучие ввиду своей внезапности голосом.        «Как всегда, нерешительный», — умилённо подумала я, протянув ему навстречу улыбку, точно радужный мост общения.       — Конничи ва, сэнпаи, — с нежной осторожностью поприветствовал Тома, отодвигая книгу немного влево, обращая всё своё внимание на меня. Под мрачностью комнаты, в которую вовлёк её сегодняшний, к спеху брошенный солнцем день, изящные и милые черты его лица вооружались некой подозрительной воинственностью, и чудилась даже какая-то пугающая, тёмная опасность, просачивающаяся сквозь них. Без сомнения, это только отблески пасмурности и влияние туч за окнами играют с блеклым светом.       — Конничи ва, — ответила в свою очередь я, снова набирая обороты в покорении ступенек, минуя ряды немых, полусонных парт. — Доощтэ коко ни?       Темноволосый юноша пассивно пожал плечами:       — После обеда осталось немного свободного времени, и, поскольку меня внезапно настигла непогода, я подумал, что неплохо бы было где-нибудь почитать в тишине и никому не мешая… — объяснился одногруппник. Как предусмотрительно: «никому не мешая»! Ещё бы я об этом переживала. Он меня поражает. — А вы почему здесь? — толика удивления стройно отозвалась в его безмятежном баритоне. На меня что, совсем не подумаешь? Позволив сумке небрежно упасть на стол, я обошла его край в намерении сесть рядом, сдерживая мимолётный, мгновенно отпустивший порыв недовольства. Он, должно быть, решил, что, коли я немалоизвестная личность, у меня пруд пруди идиотов-друзей, с которыми я провожу обеденный перерыв? Вот уж глупенький, правда. Небось все сиротские детишки лелеют мечту о сотне друзей, коими благами их так предательски обделила жизнь. Придержав складки юбки сзади, я аккуратно присела на скамью подле Тома и, оборачиваясь к нему лицом, одновременно вынимая планшет, пояснила:       — Последнее время я прихожу сюда до начала лекции сделать домашнее задание, — принялась устанавливать планшет в чехле на парте я, ловя на себе непонимающий взор собеседника.       — Домашнее задание? — он поднимает тонкую шоколадную бровь. Кто делает домашнее задание в школе в наше время? Как правило, никто этим и не мается, кроме как студенты с плохой успеваемостью, но это ведь точно не про меня.       — Ну да. Так я экономлю время, — просто констатирован был факт, которому я уже перестала придавать значение, тем не менее для Тома, как и для любого студента, это прозвучало странно. Зачем кому-то экономить время? Посему он спросил очевидное:       — Вы, должно быть, очень заняты, сэнпаи, — то ли сочувственно, то ли восхищённо посмотрел мне в глаза парень. Стало быть, снова решил, что я гиперактивная и во все дыры лезу. Я мысленно нахмурилась. Нелепо было бы винить нерадивого, ибо именно такими обычно и бывают девочки с идеальной успеваемостью. Я ж была вынуждена ввязываться во всякую активность школьного и внешкольного типа исключительно ради характеристики и по возможности старалась избегать её как чёрт ладана.       — Да нет, — лениво пожав плечами, опровергла я его предположение. Конечно, нужно было добавить, что дома мне тоже есть чем заняться, например, зачитывать фантастически прекрасные труды по праву, но вдаваться в подробности я не стала, спросит — уточню. Но он не спросил, лишь улыбнулся. Это так в его стиле: не задавать много вопросов, даже если по природе своей они невинны и никак не сойдут за бестактность. Поэтому, спрятав лёгкое удивление по-прежнему кажущемуся ему странным фактом моего намерения экономить время, проводя остаток обеда за домашкой, а не невесть где беззаботно болтая, шатен только сдержанно кивнул и отвернулся, протягивая ладонь и цепляя пальцем уголок обложки книги, намекая мне открыто, что мешать моему самообразованию ни в коем случае не намерен. Зачем таскаться с такой, когда всё можно в планшете-то держать? Странный. Я уже не первый раз замечаю, как он таскает с собой бумажные книги — и где он только их берёт? — будто это обычное дело какое — носить с собой балласт из лишней макулатуры. А заметки как в книжке делать?       С нашего необычного знакомства прошло два месяца. С тех пор я узнала для себя не очень-то много о жизни и прошлом юноши, которое поначалу не вызывало никакого интереса, зато, посмотрев на него со стороны и пообщавшись совсем немного, это самое прошлое перестало быть уж столь непривлекательным для меня, наоборот: заполучив мою симпатию, милому студенту из сиротского приюта с не в меру некрасивым именем Козабуро, Тома удалось задеть моё любопытство, а оно было весьма равнодушно к окружающим людям. Наблюдать за шатеном мне удавалось исключительно раз в неделю, на факультативе, да и то в те моменты мы не всегда сидели рядом, не всегда переговаривались, да и что о человеке, собственно, можно для себя понять на лекции? Сидит спокойно, конспектирует, больше никак себя не проявляет — не так уж много пищи для размышления.       Чтобы составить своё представление о человеке, порой достаточно одного лишь его внешнего вида, единственной невзначай пророненной куда-то в пустоту фразы, какого-то, громогласного или не очень поступка, но только это — вовсе не элементарная формула, работающая безотказно всегда и везде. Многим людям свойственно из толпы не выделяться, сливаться с серой массой народа так же быстро и незаметно, как аквамарин небосклона сливается с тёмным гранитом туч, эволюционируя в безликую, беспросветную пасмурность. При таком развитии событий единственным ключом к вратам, ведущим в бесконечный и бездонный временами, но, как правило, весьма узкий и непримечательный в большинстве случаев внутренний мир, является длительный вербальный контакт — беседа. Словно опытная и любезная художница, снабжённая обширной палитрой и набором кистей разной текстуры и формы, она в считанные и нет часы разукрасит холст в самые диковинные или пресловутые цвет, измалюет его в аморфные уродливые кляксы или чётко оформленные, выбивающиеся из мириад пятен фигуры. «Заговори, чтобы я тебя увидел», — молвил некогда давно, триллионы осыпавшихся песчинок назад, Сократ и был, как всегда, прав (недаром мудрец). Беседы — точно маяки, пронзающие своим молочным светом ночной туман и озаряющие своими лучами утопшие в черноте морской глади надежды путников, растворяют пелену неизвестности и разгоняют дымку предубеждения, проливая сияние исключительно истинное и правдивое на собеседника. Они своими ниточками из бесчисленных слов, жестов и взглядов способные связать тебя с объективным представлением о человек; таким, которое ты ни от кого больше не услышишь, не позаимствуешь, как крылатое выражение или цитату — со своим собственным.       Раза два мне удалось видеть Тома вне совместных занятий — он говорил с кем-то из преподавателей. Я смогла обозреть то, как он ведёт себя, как разговаривает, как общается (в те короткие моменты нашего контакта), узнала, что ему двадцать лет, что он закончил школу с каким-то особым отличием и что его вступительный балл выше моего — правда, все эти сведенья достались мне не из его рук. Однако неважно: вполне хватило, чтоб плотно закрепить и прояснить факт, что юноша очень умён и образован, чего мне, пожалуй, достаточно, дабы уважать человека и не пренебрегать общением с ним. Особенно меня напрягало всё-таки, что он обогнал меня, но с другой стороны, это всего лишь цифры. Насколько я поняла, отношение к нему улучшилось, не знаю, как у него на отделении, но здесь несчастного уже сильно не гнобили, но шептались тем не менее. А может, он просто хорошо для себя усвоил важность пунктуальности. На мне произошедшее никак не сказалось, хотя когда нам случалось сидеть рядом, косыми взглядами обделена я не была. Плевать. Откровенно говоря, чем больше я узнавала этого человека, тем больше меня бесило это отношение, тем жальче он в моих глазах становился и тем сильнее хотелось наперекор всем сесть с ним, заговорить — сделать любую мелочь, которая вызвала бы в окружающих бурю неодобрения. Конечно, я всё же не настолько желаю дразнить массы, поэтому делать что-то кому-то назло ради вызова школьной несправедливости я не собираюсь. Захочу заговорить — заговорю: это моё дело.       Что до личности самого Тома, то, как ни странно, он был, пожалуй, первым адекватным и не раздражающим меня человеком, которого мне довелось встретить за год и три месяца обучения в стенах Нитто. Даже мои так называемые нормальные подруги, которые тащились со мной везде вместе и с коими мне было поручено режиссёром этой пьесы общаться, уступали ему. Тома был нерешителен и порой застенчив, обходителен и чуток в общении, внимателен и аккуратен, приветлив и дружелюбен, всегда стараясь не мешаться, не докучать своим присутствием или расспросами, извиняясь по пустяками и по ним же благодаря — он был очень мил и безобиден и, не знай я о его обстоятельствах, был бы последним человеком, кого бы я записала в сироты и отпрыски преступников-родителей или что там у него на самом-то деле произошло. Да, в нём была эта очевидная виктимность, но именно виктимность, а не травмированность — он казался мне абсолютно здоровым. Впрочем, таким и являлся, коли функционировал среди нас, а это уже говорит о каких-никаких, но стержне и силе воли, достаточных хотя бы, чтобы выбраться из школы-интерната и интегрироваться в разумное общество. С ним было приятно перекинуться парой реплик, пусть и ни к чему не обязывающих «Охаё!», улыбнуться или доброжелательно кивнуть при встрече, не испытывая при том никакого напряга, что для меня, например, было ценнейшим качеством. Я думаю, шатен бы смог поддержать интересный разговор. Вот только нам доселе не удавалось увлечься в один из таких, быть может, по той простой причине это нечаянно произошло сейчас, когда мы обменялись вновь ни к чему не принуждающими репликами? Беседы — фундамент общения и основа социальных отношений — несправедливо миновали нас. К подобному времяпрепровождению прежде нас не располагали ни время, ни место, ни обстоятельства, чего не скажешь отнюдь о сегодняшнем дне. Под угрюмый, милый моему глазу полумрак аудитории на самых высоких рядах и под фоновую живую музыку окон, было совершенно естественно обсуждать с одногруппником последнюю лекцию, рассматривая конфликт с социальной точки зрения, тогда как я могла уверенно лидировать в полемике, как только проблемы касались непосредственно с позиции права. В процессе разговора мне стало как день ясно, что не одна я прихожу сюда не с целью «поржать» с недвусмысленных комментариев профессора и порой по-театральному живого выступления вдобавок к ним. Хоть кто-то ещё осмысленно, целенаправленно посещает лекции с тем, чтобы что-то почерпнуть для себя, поразмыслить на досуге, просто для культурного обогащения собственного интеллектуального арсенала. Сколько ещё, любопытствую, таких же?       — Хотя я бы не стала шутить так в открытую… Это нарушает преподавательскую этику, вам так не кажется? — насмешливо осуждая профессора и при этом непонимающе делая лёгкий жест ладонью, сказала я, снова разрешая руке упасть отдыхать на деревянную поверхность.       — Возможно, именно поэтому на его лекции такой ажиотаж: даже сесть негде, — иронично припоминая события двухмесячной давности, тонко пошутил собеседник. — В наше время большинство преподавателей находятся в жёстких рамках той самой этики, весьма строгой, нужно заметить, и, как правило, все они её непременно придерживаются… и не только её, — вертя ручку между указательным и средним пальцем, аккуратно дополнил шатен. Да, была у него эта особенность — постоянно делать что-то с шариковой ручкой, при том что конспекты он делал на планшете и ничего не записывал, тетрадка всегда оставалась нетронутой. То он неслышно постукивал ей по парте, то вертел меж пальцев, но чаще всего она обязательно была у него в руках, занятая какими-то его манипуляциями. Я, безусловно, не рискну спрашивать. Вдруг человек так стресс снимает? Я, например, пакетики с пузырьками давить обожаю или арома-лампу включаю, а ещё лучше блинчиков поесть — и стресс как рукой сняло.       — Вы, похоже, недурно разбираетесь в социологии, — вставляя такой весьма обязывающий к реакции комментарий посередине обсуждения очередного момента из материала, похвалила я парня с волосами тёмного орехового цвета совершенно не намеренно — так просто вышло. На этот раз он незамедлительно смутился, что, кажется, в какой-то мере перестало меня удивлять, и, теряя остатки собранности в расплавившейся неловкостью улыбке, немного приподнял ладонь с согреваемой его рукой обложки книги, но совсем не высоко, как бы ненастойчиво отнекиваясь от присвоенных ему лавров.       — Ииэ… Сонна…       Порой, смотря на этого юношу, я нахожу себя сожалеющей, что местным представителям мужского пола отнюдь не хватает скромности: даже ботаники с моего отделения ведут себя весьма снобистски, несмотря на то что они далеко не центр Вселенной. Впрочем, то была, пожалуй, не столько скромность сама, что располагала меня к Тома, сколько её искренность, умудрявшаяся зацепить своей невесомой аурой даже такого асоциального человека, как я. Что до его способности умело поддержать беседу, тот тут лукавить нечего. Интересно, со мной только он так или на своём отделении чувствует себя комфортнее и ладит с другими ребятами не хуже? До сегодняшнего дня меня мучили двоякие подозрения, что парнишка-то со своей забитостью и зажатостью будет не в силах так открыто и спокойно участвовать со мной в дискуссии на отвлечённую тему — сложно назвать лекции отвлечённой темой, но это ведь даже не извинения и не благодарности, с которых у нас прежде всё начиналось — однако подозрения с треском надломились под натиском суровой действительности, а она-то, в общем-то, и не суровая нисколько, наоборот, приятная: мне не доводилось давно уже ни с кем так мило и культурно обменяться мнениями. Шатен меня весьма впечатлил относительно своих социалогических познаний, тогда как разве не политика его специальность? Одно с другим связано, конечно, но… А кстати!       — Нет, правда… Могу поинтересоваться, а не поэтому ли вы этот факультатив выбрали? — впервые, наверное, за всё время нашего общения я позволила себе маленькую дерзость и нарушила, нет, немного преодолела черту, отделяющую нас от вопросов личного характера. Против своего обыкновения, надо бы заметить. К моему облегчению, Тома встретил этот вопрос со своеобразным, имеющим смысл только в его конкретном случае мужеством, не видя его как нечто обременяющее или лишнее. Может быть, темноволосый совершенно не против нарушения каких-либо лимитов и рамок со стороны других людей, однако при этом не допускает подобного рода вольности сам? Как знать…       — Ну… — мягко протянул он частицу, словно даже ласково, лениво пробираясь взглядом мне за спину, ловя им мелкий, мгновенный луч молнии, сопровождаемый после верным, приглушённым раскатом грома, а я мысленно насладилась услышанным: обожаю гром. — Дело не в непосредственно том, хорошо я понимаю ту или иную дисциплину… Оно, скорее, упирается в личный интерес… или, правильнее сказать, в отношение к проблематике.       Хочет ли он сказать, что выбрал именно этот курс, потому что глубоко опечален проблемами зарождения конфликтов, факторами, им способствующими, и наконец методологией их искоренения? Да ладно? Ха, это слишком странно, чтобы прозвучать для меня смешным. Его отношение? Стоп, но ведь как раз-таки именно он из всех нас, как никто другой, может похвастаться или же пожалиться тем, что имел непосредственное отношение к объекту исследования данной дисциплины — конфликту, что в таком случае объясняет это его личное отношение. Как вечный козёл отпущения, ходячая мишень для социальной агрессии и как именно жертва конфликтов, он как единица социума, наделённая всеми равными функциями и одновременно лишённая права их применения, и сам, по сути, конфликтует с обществом косвенно, можно сказать, страдает по его вине, по вине того, что оно всё же не может похвастаться даже сейчас полной морально-этической и социально-культурной унифицированностю, поскольку отдельные его частички, крошечные составляющие, не находятся на равном и требуемом уровне эволюции. Может ли это в действительности так его интересовать? И опять же, я не представляю, что бы у него могли быть такие уж проблемы с людьми, ведь выпустился он из интерната сравнительно недавно, а на лице-то не написано о его прошлом, он абсолютно обычный, с чего бы людям брезгливо показывать на него пальцем, уподобляясь моим дегенераткам-одногруппницам?       — Хотите ли вы сказать, что вас тревожит неспособность людей мирно уживаться один с другим? — постаралась чутко подкопаться я, медленно и с нисходящей интонацией роняя каждое слово, но, к моему сдержанному ужасу, это прозвучало как-то совершенно не к месту… томно? Ками-сама, о чём это я? Как будто томно когда-либо может быть к месту! Вроде бы собеседник меня-таки правильно понял, иначе бы наверняка отпрянул и раскраснелся как помидор.       — Не скажу, что тревожит… Я верю в людей. В их рецептивные способности. В скрытое умение понимать друг друга, проникаться чувствами друг друга…       «Ха-ха. Да ты наивный, друг мой. Долго ты не продержишься в этой жизни», — я просто не смогла не сыронизировать про себя. В общем-то, это чем-то напоминает всякие социально-гуманитарные рекламы и речи волонтёров. Вот куда ему надо было податься!       — … и если посмотреть на общество сейчас и на него, скажем, двести лет тому назад, то можно без труда проанализировать, насколько мы прогрессировали и приблизились к желаемому. Конечно, я сейчас имею в виду только нашу страну… — мягко детализировал Тома, говоря об этом с таким тихим, но мотивирующим трепетом, глазами безмятежно ища что-то в скудном пейзаже за окном, такой умиротворённый и задумчивый. Да, нужно сказать, он воплощает в себе тот самый образ идеального гражданина: образованный, доброжелательный, эдакий гуманист и пацифист, волнуемый глобальными проблемами своей страны. — Вот почему я верю в человека.       Называйте это как хотите, но я хоть как горох об стенку биться буду, едва ли соображу, откуда в его сердце теплится эта вера в род людской, когда его собственные родители бросили, а одноклассники не принимают? Меня никто не бросал, никто не предавал и даже никто не посмел не принять, а во мне уже столько недоверия и заочного разочарования в большинстве моих собратьев? Откуда оно взялось? Мне бы его оптимизм. Однако я-то знаю, что в этой игре честные и бескорыстные не выживают, а единственный способ устранить конфликт это причинять боль окружающим и ходить по головам при на то надобности. В чём же смысл тогда? Не шило на мыло меняем ли? Хотя, безусловно, его стремление к мирному сосуществованию не может быть неверным, его нельзя осудить, я с ним полностью солидарна. Хотелось бы мне верить в подобное сосуществование, насколько оно возможно, вот только оно слишком зыбко — без жертв рассыплется вдребезги, раня всех тысячами своих осколков. Именно на принципе неравноценного обмена зиждется корень коллективного выживания.       — Однако, что парадоксально, именно ввиду этой способности понимать друг друга, как вы говорите, мы сейчас сидим здесь и обсуждаем всё это. Потому что люди плохо реализовывают свою эмпатическую функцию, — возразила я в ответ, надеясь, что это послужит достойным эвфемизмом выражению «все люди твари», дабы не выдать своё мировоззрение во всей его красочной и сочной мякоти.       — Именно. Посему нам ещё многое предстоит сделать, немало исправить и ещё больше — донести до человеческого сознания, — охотно выразил своё согласие Тома, возвращая тусклый взор к моему лицу; должно быть, бедняге надоело пялиться в окно.       — И потому вы выбрали политологию? Хотите стать видным политическим деятелем и способствовать устранению конфликтов? Или же всё куда скромнее: каким-нибудь политаналитиком? — вопрос личного характера я перевела в шутку, быть может, не особо-то весёлую, но для отвлечения его от моего интереса вполне сгодится. Сама же мило улыбнулась при этом, словно сдерживая смех. Невероятно, но факт: парень душевно усмехнулся и посмотрел на меня так ласково, будто мы аж сто лет знакомы. Меня покоробило: подозрительно, ибо кажется искренним. Но это же Тома, о чём это я… какие тут подвохи…       — Было бы неплохо, наверное, но я пока что не думал об этом, — апатичным голосом заверил меня молодой человек. — Мне интересна политика, безусловно. Это тонкая, сложная и порой жестокая вещь, оттого изучать её вдвойне интересно, понимать — тем более, но… В выборе будущей профессии для меня главное это… внести свой вклад в общее дело.       «Это слишком размыто звучит. А поконкретнее?»       — Звучит благородно. Как, например? — мысленно злорадствуя, вознамерилась осведомиться я. Он снова как-то замялся, чего мои глаза не упустили: по всей видимости, опять застеснялся, а может, мои слова ему польстили.       — Скорее пафосно, — внезапно внося долю объективности в сказанное мной, сделал оценку первокурсник. — Просто хочется сделать что-то такое, что бы оставило после тебя какую-то значимость. Принести некую пользу… нечто, чтобы оставить след после себя.       «О-о-о…» — пронеслось у меня в голове с апокалиптической мрачностью такое огромное, разрывающиеся от цинизма и захлёбывающееся скепсисом завывание. Конечно, он милый умный порядочный мальчик, но, блин, ну вот идиот как все же! Ну для чего, объясните мне, кто-нибудь, человеку обязательно надо что-то после себя оставить? Чтоб помнили его? Ну за каким чёртом? И этот тоже, благородный рыцарь. Максимализм. Все так в его возрасте говорят. Кто-то, как я, хочет какую-нибудь нестандартную, сложную работу, кто-то — вон оставить отпечатки пальцев в цифровых анналах истории. Кому что, как говорится. Идеалист прямо, Ками-сама. Умилительно да и только. Тем не менее немало в нём сил должно быть, чтобы после нелёгкого детства не запятнаться и с чистой, светящейся высоконравственной мотивацией душой стремиться к такой похвальной цели.       — Я люблю этот город, — продолжает он как-то отвлечённо, снова ныряя взглядом куда-то в никуда. — Искренне люблю за всё, что он мне дал, и за то, что позволил реализовать какие-то мои качества или умения, которые могут быть полезны, — теперь снова смотрит на меня, улыбается, опять сердечно и тепло — ему веришь, не задумываясь. — Поэтому мне хотелось бы сделать что-то хорошее взамен, — окутанный в шоколаде янтарь сужается и глядит на меня так проницательно, что секундно мне мерещится, словно одним этим взором собеседник переходит ещё больший рубеж личного пространства в разговоре, кой преодолела минутой ранее я, и теперь уже мне немного неловко, как будто это я что-то отвечать должна, как будто с меня спрашивается. Какие глупости… Меня, наверное, просто гложет, что в ответ этому Оливеру Твисту не могу похвастаться такими же светлыми амбициями. Но ведь в чём-то мы действительно похожи: у нас есть стремления, какими бы они ни были и как бы ни разнились, не то что у некоторых…       — А вы?.. — кажется, подзадоренный моими тщеславными стараниями насытить собственное любопытство перевёл центр внимания нашей дискуссии Тома. — Кем вы хотите стать?       — Вы знаете… — начала я, спасительно выигрывая себе лишний миг на фильтрацию грядущего ответа, — я как-то тоже пока не думала об этом так уж тщательно, чтобы точно определиться, — пожимая плечами, я немного поджала губы, пытаясь изобрести нормальную, не полностью лживую мысль. Не сильно-то было красило враньё в данном случае, да и смысла в нём ноль. — Зато без сомнения могу сказать, что я обязательно пойду работать в сферу, напрямую связанную с моей специальностью — с правом, — чётко произношу я, в ответ мне Тома светится пытливым и воодушевлённым взглядом.       — Это замечательно, когда вы точно знаете, что вам нравится… Обычно люди с такой решимостью реализуют себя блестяще в своей сфере деятельности. А можно спросить, чем именно вам нравится право? — кажется, парню становится с каждым разом всё проще и проще задавать вопросы. Ну хоть где-то мы посмелели, поздравляю.       — Например, вам нравится политика, потому что она сложная. Право, скажу я вам, не менее сложное — позвольте мне взять на себя смелость утверждать — оно даже сложнее. А самое интересное в нём то, что оно противоречивое, дисгармонизированное… В нём нет и не может быть равновесия как такого, и работать с предметом, проблематику которого сложно решить, в основах которой появляются всё новые, несовместимые друг с другом точки зрения, от социально-политических и до психологических и нравственных, и когда полагается в идеале к каждой из них сформировать одну универсальную формулу, удовлетворяющую человеческие потребности — вот это, на мой взгляд, действительно интересно. Порой кажется, что над простейшей вещью можно голову сломать, как только ты начинаешь рассматривать её с разных сторон и… — я вдруг осознала, что сказала даже ненароком больше, чем планировала, что меня немного дезориентировало. — Простите, — мило извинилась, — я, кажется, немного ушла от основного вопроса в дебри…       — Вовсе нет, — бодро возразил мне юноша. — Я думаю, право — одна из самых сложных и претерпевших изменения социальных основ. Даже странно немного, что люди по-прежнему выбирают его в качестве своей специализации, поскольку сейчас человеческие знания и применение их на практике становятся всё менее востребованными. Судебная система в корне изменилась, а существенная роль человека в этой области реализуется по большей части в вопросах быта, нежели уголовного судопроизводства как такового…       — Ваша правда, — констатирую я без малейшего огорчения, — однако, по моему мнению, право и человек вещи не очень-то совместимые, поскольку человек всегда субъективен и обременён моральной ответственностью. Уголовный процесс, какой он у нас сейчас есть, как мне кажется, гораздо эффективнее, и результаты его эволюции вы сами можете видеть. Можно сказать, вы сами о них упомянули буквально сейчас, — отвечаю я, теперь уже не столько, нужно признаться, преследуя цель оставаться полностью политкорректной, а в погоне за сладостью занимательный дискуссии. С кем ещё мне об этом потолковать можно? Именно: не с кем. Особенно когда можно высказать своё собственное мнение, пусть и в сдержанной форме, и в ответ получить хоть какую-то умственную отдачу.       — Не могу не согласиться, — медленно излагает он, проворачивая ручку между указательным и средним пальцами. — Система правосудия сейчас почти что совершенна, — как-то тише доносится из его уст, и я на секунду замираю: глубокий и сосредоточенный взгляд напротив будто бы смакует сказанное, пробуя языком слова на прочность — не расщепятся ли они, осыпаясь пеплом бессмысленной оболочки, и не растеряют ли живущую в них истину? Меня в какой-то момент охватывает чувство, будто бы Тома как-то долго задерживает на мне взгляд… внимательно изучает мою реакцию? — И, как бы хорошо в наше время ни было бы иметь какое-то определённое предпочтение в профессиональной сфере, это может быть весьма опрометчиво. В конце концов, несмотря на обилие выбора и перспектив, может оказаться, что мы вовсе и не пригодны для желаемой работы… возможно, в этом кроется объяснение, почему в наше время большинство студентов не могут с точностью сказать, кем хотят стать, а отделения выбирают, не посвящая данному решению заслуженных и полагающихся внимания и осторожности.       Мне показалось или разговор уходит в немного…       — В этом есть логика, но ведь в итоге Сибил всё равно права, — я быстро смекнула, что преследовать все приятности хорошей дискуссии себе дороже и лучше бы вернуться к любимой мне политкорректности. Этот паренек такой простой: да, он вежлив и аккуратен, но стоит ему найти человека, способного общаться с ним на уровне и хорошо к нему относящегося, с пониманием, как он тут же забывает про рамки и начинает откровенничать, полагая, что я занимаюсь тем же с ним, и не видя во мне угрозы. Напрасно. Ему повезло: я не осужу его за его точку зрения, ведь она, по сути, верная, но всё же не стоит делиться такими умными мыслями с окружающими. Я-то понимаю, что он желает донести, однако какой-нибудь идиот может растолковать это совершенно криво и неправильно.       Беседы — вещь не только полезная и необходимая, в дополнение ко всем положительным качествам ещё и опасная. Далеко не все разговоры могут хорошо закончиться для одной или обеих сторон, некоторые — губительно. Например, такие вот дискуссии как сейчас мне вовсе не по нраву. Беседы, посягающие хоть на мизерную, неосознанную, скажем, придачу сомнению идеалов современного общества — миллиметровый, малюсенький шажочек а) либо к их пошатыванию; б) к пошатыванию репутации любого из участников коммуникативного акта. Воздержусь:       — Так что в выборе и нет смысла. Когда его делают за тебя, зная лучше, что тебе подходит, не в чем и ошибиться.       — Однако вы его сделали? — риторически вопросил меня шатен, но, как правило, присущего таким вопросам лёгкого напора или скрытого порицания в нём не прозвучало, также не создавалось впечатления, что он нацелен на ловкую манипуляцию, пытаясь пригвоздить меня контраргументом на основе сказанного мною же ранее. На это мне оставалось лишь беспроигрышно пожать плечами.       — Ну… Не то чтобы я выбирала. Я просто нашла то, что мне нравится, что мне интересно, и хотела бы в ближайшем будущем этим заниматься. Не вижу ничего существенного, что могло бы этому помешать, — высокомерно замечаю я, но понимаю, что осекаюсь, слишком поздно. Парень вдумчиво осматривает меня, скользя шоколадными очами по моему лицу, и я превращаю выдержанную паузу в завершение фразы, ибо больше ничего нет смысла добавлять. Пусть лучше мнит меня самодовольной и чересчур уверенной в себе, нежели полагает, что я секундно обезоружена неудачным выбором слов, кое-где выдающим мой далеко не скромный нрав.       — А если тест на профпригодность покажет низкую склонность к работе в данной отрасли? — как-то обеспокоенно, точно страшась озвучить такой неутешительный прогноз, нетвердо уточнил Тома, несмело поддерживая между нами установившийся впервые на достаточно длительное время визуальный контакт. Снова как-то внимательно смотрит.       Эта была реальная, пугающая вероятность: твои расчёты отнюдь не всегда шли рука об руку с чёткими, не вызывающими сомнения расчётами Сибил, между тем я едва ли подвергалась волнению относительно такого нерадужного развития событий. Во-первых, ещё слишком рано; во-вторых, у меня имеется идеальная формула на этот счёт; в-третьих, я в себе уверена.       — Не хочу прозвучать заносчиво, но я сомневаюсь, что с моей успеваемостью и отдачей такая вероятность мне действительно грозит. Я отлично понимаю право, оно мотивирует меня — по-моему, это всё что нужно для того, чтобы Сибил посчитала меня подходящей для работы в этой специализации, — позитивно улыбаюсь я, беззаботно прикрывая глаза. Несчастный, он так, похоже, в себе не уверен: его голова заполнена дурацкими предположениями о том, что внезапно всё, над чем он упорно работал и к чему шёл, может пойти насмарку. Какая глупость. Учись, и всё у тебя будет. — Вы должны знать, что с таким баллом, как правило, дороги открыты практически всюду, везде зелёный свет, поэтому нужно всего лишь продолжать учиться и верить в свои силы. Те, кто упорно работает, обязательно достигнут того, к чему стремятся, — я испустила изящный смешок, надеясь, что ясный намёк на его персону будет выглядеть не столь прямолинейным, сколь он должен бы показаться человеку другого характера.       — Соо дэс ё нэ, — покорно проявил согласие собеседник, — сэнпаи.       Абсурдность ситуации, по всей видимости, торжественно достигла своего апогея, ибо мне захотелось растянуть улыбку немного шире, а сдержанный смешок преобразовать в задорный смех, но я, конечно, стерпела и задавила это желание тут же. Вот только какое-то непонятное не то чтобы раздражение, но определённого типа дискомфорт всё больше одолевал меня, как только Тома обращался ко мне «сэнпаи»; и чем больше мы узнавали друг друга, чем дольше беседовали, тем чаще приходила эта странная реакция. Безусловно, он уступает мне во многих аспектах социального характера и поведения, вне сомнения, легко подавляем и манипулируем, но он всё-таки старше меня, и я бы не сказала, что загибается под моим интеллектуальным превосходством. Это как-то странно — позволять называть себя так только из-за разницы в год, он такой милый и учтивый, что мне как-то неловко немного. Ему двадцать — он совершеннолетний, а я…       — Тома-кун, — отзывчиво обратилась я, смотря темновласому первокурснику прямо в глаза. Тот немного вздрогнул от такого внезапного, откровенного и пронизывающего глазного контакта и навострил слух, слабо откликаясь и выдавливая:       — Хай?       — Вы бы не могли перестать так ко мне обращаться? — чутко изрекла я, надеюсь, что чутко, и продолжила свой интенсивный мониторинг юноши, не позволяя тому расслабиться или поймать упоительный вдох. От такого очевидного давления он чувствовал себя явно не в лучшей форме для того, чтобы снова насладиться расслабленной и непринуждённой обстановкой, новую жизнь которой нам наконец-то удалось сотворить.       — Простите, я что-то не понимаю… — кажется, он опешил и замялся, озадаченность осветила мягкие черты его лица. — Как? — уточняет, и робость в голосе выдаёт его с поличным в считанные секунды.       «Изучал меня взглядов минуту назад? Пфф, я так привыкла подозревать всех в лицемерии, что мне начали мерещиться идиотские вещи. Аж стыдно».       У него даже в голове не укладывается, что может меня смущать ни с того ни с сего, а потому воздух начинает походить на завалы сизых туч за окном — постепенно тяжелеет.       — «Сэнпаи» — это как-то странно звучит… — произношу я, словно пребывая в замешательстве, и наконец отвожу глаза в сторону в попытке изобразить оценку ситуации. Очевидно, молодому человеку непросто приходится угнаться за моим мыслями, поскольку он явно не видит причины, по которой я могла бы не одобрять нечто такое естественное и не вызывающее сомнений. Если честно, я и сама с трудом в состоянии эту причину аргументировать. Наверное, корень такой странной реакции кроется в моём первом общении с кем-то, не глупее и старше меня, а ещё этот кто-то такой безобидный и при этом обиженный, постоянно переживает о том, а не доставил ли мне неудобств, а не слишком ли он навязчив, извечно прикладывает пламенные усилия согреть пространство между нами тёплой паточной улыбкой даже в столь угрюмый и недружелюбный в плане погодных условий день. К тому же, если я уничтожу эту небольшую, казалось бы, но коммуникативно и социально значимую формальность, это должно будет развязать ему руки и позволить говорить со мной ещё откровеннее; кто знает, поведает словечко-другое о своём прошлом. Меня вот очень интересуют родители-преступники, насилие на улицах Сибил забытых районов, где бушует бедность и бесправие, и куча другой такой информации, которая, как полагается, вызывает на лицах моих сверстников страх и отторжение.       — Почему? Разве вы не старше меня на год? — удивлённо спрашивает собеседник риторически, несмело приподнимая тонкую темно-коричневую дугу брови. Озадаченность по-детски наивная: любой бы на его месте уже обрадовался и решил бы, что я, возможно, имею на него виды или в друзья зачем-то набиваюсь, а этот — нет.       — Верно. Всего лишь на год, а вы меня старше аж на целых четыре. И это даже немного смешно, что вам приходится обращаться ко мне так только потому, что поступили на год позже, — растолковываю я, постепенно разряжая напряжение между нами. Язык не поворачивается вслух сказать, что вот, вы уже почти взрослый, а я ещё ребёнок, ибо я действительно не считаю себя ребёнком психологически, однако если брать биологический возраст, то так оно и было.       — Я вовсе не имею ничего против, — растерянно возражает он, недоумение заглушает остальные эмоции и отображает его непредвзятое к цифрам отношение. — Вы действительно мой сэнпаи. Как иначе мне подобает обращаться к вам?       Ещё бы он имел что-то против. Я поднимаю глаза к потолку, прислушиваясь мимолётно к мелодии капель, нежно и успокаивающе укутывающей уши, и отрешённо, необременённо продолжаю:       — Уэда-сан, например… — снова нахожу его глазами и как будто немо вопрошаю, устроит ли его такой вариант, ведь он вполне себе подходящий. Других особо и не придумаешь. Тома безмолвно смотрит на меня какое-то время, выжидает, наверное пытается собраться с мыслями и найти адекватную в данной ситуации реакцию, поскольку ему абсолютно точно невдомёк моя необычная и, возможно даже, плохо оправданная инициатива, затем, — легонько опуская ручку и позволяя ей с шелестом по дереву осторожно упасть на стол, юрко откатиться в сторону и упереться в прочную, напролом перекрывающую ей путь книгу, преподнёс немного согнутый в горизонтальном положении указательный палец к губам и неохотно говорит: — Если вы настаиваете… — тёмно-карие очи пугливо смотрят на меня исподлобья, их владелец охвачен немного нагнетающим замешательством, поскольку по-прежнему на перепутье школьного этикета: ему, такому несмелому и затурканному, преодолеть такой хрупкий и только формально значимый барьер кажется нелёгким шагом вперёд, возможно, несвоевременным и ещё недостаточно правильным, слишком скорым. Вероятно, к быстрому прогрессу отношений он не готов. Но ведь, боже мой, это не прогресс и не отношения: я же ему не дружбу предлагаю. Бедный: совершенно, напрочь, начисто отсутствует опыт и социальные навыки, его только вежливости там, что ли, учили? Или однокурсники успели так наиздеваться, что в пролетевшие столь незаметно два месяца смастерили для него удобную раковину, в которую его затолкали своими жалкими действиями и аморальным пренебрежением, либо в которой он сам надоумил себя охотно спрятаться от такого когда-то, наверное, ожидаемого и теперь столь неудачного, отдающего горьким — в контраст его улыбке — осадком знакомства с реальным миром, не успев и распробовать все истинные вкусы жизни и человеческого общения.       В этот раз я была не в силах сохранить спокойствие и дала блаженную в своей редкости, небольшую волю настоящим эмоциям — какой, наверное, повод для пиршества у моего внутреннего «я» по такому событию — и закатила глаза, старательно работая над тем, чтоб это не показалось моему кохаю чем-то отрицательным, отталкивающим.       — Настаиваю, — с картинной, нарочитой и в чём-то немного задорной твёрдостью выбрасываю я, словно стуча каждым слогом о воздух как барабанные палочки дождя по стеклу. Тома пытается растерянно улыбнуться, с трудностью приоткрывает губы в попытке что-то произнести, но останавливается; зрачок древесного цвета заполняется волной каких-то добрых, не сказанных вслух слов или не проявленных невербально чувств, что аж словно светится. Я расцениваю это как удовлетворительный ответ и свою ожидаемую победу над этим несчастным парнем.       — Уэда-сан… — неторопливо, размеренно произносит он, разгоняя вокруг себя облака застенчивости, через которые всегда так сложно его разглядеть. Как, например, в тот раз, в первый день знакомства, когда он тупо извинялся, как идиотский дрон, совершено не способный постичь, что ошибки в функциональности нет и приносить извинения не за что. Я улыбаюсь в ответ довольной улыбкой, бросая после короткий взор на время на дисплее планшета: осталось совсем немного до того печального момента, когда стадо идиотов явится сюда и начнёт своё бессмысленное, тупое обсуждение совершенно не подобающих учебному заведению, незначительных вещей. Какой только дрянью они не забивают свои головы! Они бы-то точно не переживали о таких вещах, о которых тревожится юноша по правую сторону от меня — об обращениях, о проблемах взаимопонимания, о стремлении что-то сделать… Они ведь всё равно будут счастливы. Впрочем, все мы счастливы: Тома счастлив, я счастлива, а кто не счастлив в наше время? Счастливы и слава Ками. Вот только неужели им не скучно раз за разом утопать в этом счастье, искать только его, когда оно и так у них есть, они с головой в нём плавают? Я, допустим, счастлива с самого детства — о лёгкости, с которой я живу, многие мечтают — у меня есть абсолютно всё, я безмерно рада тому, кто я есть, и без зазрения совести довольствуюсь тем, что имею, однако даже так всё равно же скучно… Хочется стремиться к чему-то, попробовать что-то, узнавать что-то — разве нет? У Тома, например, никогда не было того, что так великодушно дано мне кем бы то ни был — хотя я законченная нигилистка и во всякий бред типа Бога и судьбы, к радости своей, верить ну совсем не склонна — и однако он к чему-то тянется всей душой, ставит себе что-то целью, и даже влекут его на удивление отнюдь не материальные блага, коих он не видел, как и меня, вкусившей их в изыбытке, а ведь мы такие разные. Сколько, интересно мне знать, ещё таких людей? Многие студенты с высокой успеваемостью вовсе не ищут великих свершений или не бережно хранят блеклые мечты — они учатся, потому что боятся быть неудачниками, боятся, что для них в предсказании Сибил спрятан неприятный сюрприз; они учатся, так как ветхие, почти высохшие несбывшиеся амбиции родителей по-прежнему жаждут быть исполненными, комплексы по этому поводу служат их хозяевам каменной подушкой под голову, а посему они неустанно пытаются реализовать свои, потерпевшие вечно напоминающее о себе знать фиаско усилия посредством своих детей; они учатся, потому что так положено по статусу или потому что, к примеру, их родителями уготовано для них уже карьерное, не знающее препятствий, почти воплотившееся будущее. Мало кто желает грызть гранит науки по собственно определённым причинам. Смысл? На кого бы ты ни выучился, работодатель оценивает ни твои старания, ни успеваемость, а именно твой внутренний потенциал профессионализма в том или ином направлении, выявленный и высчитанный Сибил в виде градации латинских букв. Кому нужен выпускник-отличник с юридического отделения, у которого замечательный диплом, когда есть молодая домохозяйка или менеджер в сфере обслуживания, у которого по результатам теста есть врождённая способность к адвокатскому, скажем, делу, пятикратно превосходящая всякие там дипломы и оценки? Вот именно, я тоже выбрала бы домохозяйку или менеджера. В таких условиях люди амбициозные рождаются нечасто и находят себе применение обычно в весьма неординарной и сложной работе. Посему мне нередко кажется, что я окружена сплошными наштампованными идиотами. Особенно здесь. На моём отделении контингент разительно отличается.       Удостоверившись, что всё нормально и что мой излишне чувствительный собеседник ничем не встревожен, а наше преодоление формального препятствия прошло успешно и, кажется, бесследно и без последствий, я постепенно вернулась к планшету, развернула его немного вправо для пущего удобства, разблокировала и принялась искать файл с презентацией, которую мне было поручено делать. Тема её касалась, как и всех презентацией по тому курсу, актуальных и общественно значимых новостей. Бесполезное задание — презентовать новости, но что поделать? Собственно, работа была совершенно не готова, только начальный слайд с темой. Что ж, приступим. Надо бы имя написать… Несколько тэпов по клавиатуре дисплея — и я зависаю, неуверенным жестом убирая пальцы, продумывая, с чего начинать.       — Ано… — льющийся протяжным мёдом мягкий баритон собеседника воззвал ко мне, отвлекая от очередного потока мыслей, гонящихся неудержимо в неведомые мне стороны. Я слишком много думаю, нужно проще быть. Благо они весьма послушные и, получая нагоняй от своей, не желающей напрягаться по поводу тривиальной ерунды хозяйки, достаточно быстро убегают восвояси и покорно смолкают, оставляя лишь слабое напоминание о себе, от которого я легко нахожу отвлечение. Возвращаясь к собеседнику и снова даруя шатену своё внимание в полном объёме, я воодушевляюще приподнимаю бровь в задумчивом жесте, давая бессловесное разрешение продолжать и озвучить ту, судя по новой волне лёгкого дискомфорта, несмелую вещь, которая таится в устах первокурсника и, пленённая скованностью, не может вырваться наружу. — Уэда… сан… — преодолев себя, выдавил злосчастный гоноратив Тома, и ему явно полегчало, — … можно вас отвлечь на секунду?       «Теперь он просит разрешение отвлечь меня, тогда как он должен был раскрепоститься. Я что, не так что-то сделала?» — угрюмо изумилась я, не ожидая, что той несмелой вещью, которую он собирался с силами сказать, окажется идиотская просьба такого рода. Да насколько он, чёрт возьми, зажатый, а?       — Ии ё, — выдохнула я, по-моему, уже с нескрываемой безысходностью. Может, ему к психологу записаться? Поговорить о проблемах социализации, например? Вообще от таких жутких симптомов и сайкопасу испортиться может, ему бы лучше на такие вещи обращать внимание сразу, пока ситуация контролируема. Их там, наверное, не учили, что такое ментальные диеты, как прислушиваться к себе и своему внутреннему состоянию, как опознавать первые странные признаки. Чёрт его знает, как в приютах применяют программы стресс-кэа, ведь они полностью изолированы от внешнего мира. По идее, юноша должен быть этому научен, иначе как такого выпускать в люди?       — Как интересно ваше имя записывается…       Первая мысль в моей голове: «Где-то я это уже слышала». Вторая: «А это с чего вдруг?» С чего вдруг он упоминает это именно сейчас? Разве он не знал? Или… Недоумённо пытаюсь выяснить повод внезапного утверждения, сказанного так, словно оно преисполнено то ли слабым восхищением, то ли удивлением, в тёмном омуте глаз собеседника, но кроме ожидания от меня ответа никаких догадок там не нахожу. Запутавшись, но стараясь не показывать этого, дабы не смутить Тома, обращаюсь за помощью в другую сторону, и взор тут же впирается в дисплей, в почти пустующий слайд, где на пару с темой покоятся четыре канджи моего имени. Тогда-то до меня и доходит, почему ни с того ни с сего мой одногруппник озадачился. Было бы странно, если бы промолчал. Мне не впервой. Конечно же, вот откуда это мерзкое ощущение déjà vu. Мне проще пересчитать по пальцам тех людей, кто, видя написание моего имени, молчал, нежели тех, кто делал какие-то комментарии. Я уж воздержусь подсчитывать все случаи, когда я представляюсь устно, и люди постоянно…       «Соо ка… — со спрятанным за иронией чувством мёртвой обиды — такой, когда она выдохлась и бездвижна, и сложно уже и обидой-то наречь, я ведь не обижаюсь, но всё равно как-то неприятно — прихожу к элементарному заключению. — И с чего я решила, что Тома известно, как оно пишется? Мы же не в одном классе даже, в конце концов…»       Знаю, злиться на первокурсника глупо и несправедливо с моей стороны, но я не могу не. Сколько, чёрт возьми, можно? Когда это прекратится? Я повернулась обратно, деланно косясь в сторону слайда, точно это какая-то тупая мелочь, и пытаясь не выдать раздражение. Печально будет пустить насмарку весь, достигнутый мною с таким трудом прогресс. А если шатен разобидится, я и вовсе растеряюсь: эпилептически извиняться, как это умеет он, я явно не мастерица.       — А, корэ ка… — тихо произношу я, надеясь, что хор струящихся вдалеке капель затмит шепчущую сквозь слова мрачность. — Неужели так необычно? — по-моему, как этот вопрос сейчас бы ни прозвучал, я всё равно буду слышать там одно ехидство и сарказм.       — Вполне. Я был безоговорочно уверен, что оно записывается через «ми» от «мигото» и «сора» от «аозора».       «Да неужели? Да что ты говоришь? Что, правда? Да я прямо в шоке. Боже ты мой. Какая необычная точка зрения. Впервые слышу!»       Хотелось взять первый попавшийся под руку колюще-режущий предмет — коим пришлась бы его шариковая ручка — и выколоть несчастной сиротушке что-нибудь. Хотя бы один человек нормально представит написание моего имени? Ну хотя бы единожды! Почему меня не назвали какой-нибудь Харукой или Юки? Хотя нет, Юки — это слишком ужасно. Вот теперь его милый характер его не спасёт, скидку я делать ему не собираюсь. Так и хочется косо посмотреть, чтобы он навсегда пожалел, что вздумал играть с фортуной в такие рискованные игры и пытаться представить, какими канджи записывается моё имя. Как же меня это достало, честное слово! И он туда же. Однако Тома был не виноват, и моё негодование являлось следствием раздражения, подпитываемого на протяжении продолжительного времени вечным повторением одно и того же сценария, стоило мне только представиться полностью. Конечно, чего я хочу? О чём в первую очередь подумает любой, услышавший «мисора»? Разумеется, о «красивом небе». Спасибо ещё, что вместо «сора» редко представляют «тэн», а можно же и так записать. Я легко предугадаю, какая реплика прозвучит следующей, без труда взвешу количество негодования, которое она за собой повлечёт. Лишь бы не выдать себя ничем.       — Саа… камо нэ… — от безысходности выдавила я универсальную фразу на все случаи жизни, с деланной отстранённостью поведя плечами. С таким раскладом создаётся видимость моего мнимого нейтралитета, якобы я не уверена, что и впрямь моё имя будет логично записать именно так. Самообман. Интересно, чем думали мои родители? Почему образ их мышления оказался не таким же, как у большинства? Любой бы записал имя своего ребёнка с «ми» от «красоты»! Разве оно наряду с «ко» от «ребёнка» не один из самых распространённых канджи для женских имён?!       — Кто бы мог подумать… «ми» от «уми» и «сора»… «море» и «небо»? — как бы уточняя, в замешательстве повторил Тома. Меня передёрнуло. Начинается. Игры в угадай значение моего имени. — «Морское небо»? «Небесное море»? Всё-таки как ни посмотри, необычно… — словно пытаясь попасть пальцем в небо — идиотское выражение же! — и угадать значение, размышляет первокурсник, очевидно недопонимая. Ну ещё бы. И как ловко он играет эвфемизмами: «странно» сказать язык не поворачивает — некрасиво, поэтому заменил на «необычно». Вот уж услужил, спасибо.       «Итсумо, итсумо!.. Онаджи да ё».       — Это-то да… — немного упавшим голосом отозвалась я, — оно и правда выходит странным, — пассивно соглашаюсь, отчуждённо ухмыляясь, — ведь оно понимается буквально, точно по его составляющим: «ми» как «уми» и «сора» как «кара».       Всегда считалось, что имя — есть сакральная ниточка жизни, связывающая носителя с его судьбой. Поэтому, определяя имя для своего чада, родитель выбирает судьбу собственного ребёнка или закладывает в него определённое качество, которое в будущем разовьётся при помощи магической силы дарованного имени. Недаром же в Японии издавна использовали такие канджи, как «ичи», например, в именах мальчиков, и такие, как «ко», «ми» или «аи» — в женских именах, а как охотно в своё время заимствовали «фуджи» в фамилиях, веря, что подобного благородства аристократический канджи навлечёт на грядущие поколения богатство и процветание. Далеко ходить не надо: разве не им же записывается фамилия моего собеседника? Интересно, насколько это правда… что имя характеризует своего носителя?       — Ну что вы… никто и не подумает понимать его так. С чего вы взяли? — удивляясь с едва заметным восклицанием, говорит мне темноволосый молодой человек. Я безэмоционально смотрю на него, не в силах что-либо из себя выдавить. У статуи в музее лицо и то более живое, чем у меня сейчас, наверное. А что сказать ему в ответ? Разумеется, никто не захочет так его читать: как и Тома, все прикрепят «сора» к какому-нибудь «аозора», «хощизора» или «ёзора» — какое угодно «сора», полагая, что так и подразумевается, хоть в сочетании с «уми» выглядит и правда не от мира сего. И даже если в первую очередь они прочтут именно «уми» и сора», как и положено бы, у них не увяжется в голове мысль, что там может иметься в виду именно «кара». А было бы там «ми» от «мигото», моя жизнь стала бы намного проще.       — Потому что обычно эти канджи вместе будут пониматься под таким значением, — всё так же инертно констатирую я, кажется, в этот раз неуклюже выдавая внутреннюю омрачённость относительно того, по какому плану проходит наша беседа. «Морское небо», «небесное море» — что за чушь? Это какой-то идиотский набор слов получается, где нет ни смысла, ни связи. Два красивых, несложных иероглифа рядом — должно быть, этим и руководствовались мои родители, давая мне его. А ведь, по сути, небо — это просто большая необъятная пустота, а если рядом с ним стоит ещё и море, то значение навязывается само собой, разве нет? Какими безалаберными нужно было быть, чтобы… Смысл дурацкий и пугающий выходит. Небо ведь, по сути, море. Пустое море. Огромное, бескрайнее количество воздуха, внутри которого ничего нет. Как море пустоты. Бред какой-то. Тома, конечно, меня не понять: как бы идиотски его имя ни звучало, а наверняка начинается с «ко» от «кофуку» — точно что идеал, отвечающий всем стандартам Сибил и проповедуемых ей ценностям, даже в имени. Почему я вдруг решила, что если поделюсь с ним своими соображениями по этому поводу, он меня поймёт или попытается как-то порассуждать? Разумеется, как и все остальные, он будет уверять меня в том, что «море» и «небо» вместе должны иметь какой-то скрытый, сокровенный подтекст, что это вовсе не странно, а наоборот, незаурядно и красиво — два олицетворяющих основные стихи канджи слиты воедино, вобрав в себя всё олицетворение природы. Или какой-нибудь ещё романтический бред из этой оперы. Это же данность. Нужно было закончить разговор, соглашаясь на том, что «море» и «небо» это необычно. Хотя тогда меня бы подстерегала опасность встречного вопроса: «а почему тебя так назвали?», что, может быть, в случае с Тома и необязательно верный сценарий, однако же…       — Ну что вы, Уэда-сан… — обязательно позаботившись о том, чтобы прикрепить «сан», как о какой-то мере стрессовой безопасности, промолвил молодой человек легко и даже как-то окрылённо, снова даря приятную, располагающую к себе улыбку. — Под сочетанием таких благородных и красивых значений наверняка имеется в виду глубокий подтекст…       По-моему, я уже слишком устала, чтобы даже негодовать. Словно временная петля какая-то, повторяющаяся раз за разом, когда ничего не меняется, и я не в силах что-либо сделать, дабы как-то переломать ход событий.       — Доо кащира… По-моему, я уже настолько устала, что мой дикий энтузиазм заметен даже Тома.       — Мочирон. Ии намаэ на но ни… — оправдательно аргументировал мой кареглазый одногруппник.       «Ну да, ещё бы. По сравнению с твоим мне грех жаловаться», — злорадно процедила я, стараясь не заморачиваться из-за вечно преследующих меня комплиментов относительно благозвучия и скрытой глубины смысла моего имени.       — Маа нэ… — испустила я очередную стандартную реплику словно выдохом. Красивое, так красивое. Не мне судить об этом и не мне же беспокоиться. Находят ли окружающие его и впрямь таким красивым или это очередной способ мне понравиться, не имеет никакого значения, поскольку в первом случае мне безразлично, а во втором — это явно неудачный инструмент лести. Да и комплименты я терпеть не могу.       По-моему, мой дикий энтузиазм не просто теперь уже заметен; кажется, он огорчает молодого человека напротив.       Я достаточно резко оторвалась от своих унылых, изнуряющих размышлений и переметнулась на Тома, начав внимательно изучать его физиономию. Укутанный в полумраке пустующей аудитории, юноша взирал на меня с всё той же, не сходящей с уст его полуулыбкой, открытой и благожелательной, однако добавилась в неё какая-то капля печальной, немного горькой иронии, которая своими терпкими нотками разбавляла привычную сладость и мягкость выражения его лица; в кофейного цвета очах таилась не сразу разглядываемая в темноте озадаченность, в кой я также умудрилась высмотреть некую частичку иронии. Вокруг нас по-прежнему воспевал свои то ли хвалебные молитвы, то ли отчаянные проклятья дождь, время от времени припугивая и напоминая о всей серьёзности своих угроз и намерений самоуверенным раскатом грома, и в какой-то момент Тома явил мне без сомнения безрадостное выражение, заставив меня изрядно принапрячься. Неужели я его чем-то обидела? Коли так, то чем? Но в большей степени волновало меня то, что мерещились мне за этими мглистыми и невнятными признаками огорчения признаки кое-чего пострашнее — разочарования. Было оно, правда, слабым, смазанным, я путалась в его очертаниях и не могла уверенно засвидетельствовать его наличие, но если то было не оно, то что же? Такое ненапористое, словно призрачное и наполовину только существующее, не осознавшее себя и не бывшее, вероятно, осознанным своим хозяином. Могло ли моё нерадужное отношение к своему имени предать меня настолько, что выдало с поличным до того, чтобы аж показаться бестактным? Иногда, например, люди начинают жаловаться на своих родителей и порой теряют грань вещей, какие можно озвучить при постороннем, а какие — нет, и посему нечаянно славят самих же себя как невоспитанных и неблагодарных. Неужели я переборщила с негативом?       — Меня печалит ваше безрадостное отношение… Кажется, что вам не нравится собственное имя, но надеюсь, я неправ, — вкрадчиво проговаривает шатен, осматривая меня с долей положительного осуждения. Какой ты проницательный. И какая беспечная я, разрешаю себе расслабиться и поддаюсь на заговоры собственного уныния.       — Соо ка наа? — с лживым насквозь стеснением переспрашиваю я, встречая Тома растерянным взглядом. Попробуй теперь отбели свой имидж обратно. На данном этапе нашего знакомства мне не видится удачной идея, что молодой человек будет знать обо мне нечто, что сам почему-то не одобряет. Какая ему, собственно, разница? Каждый вправе невзлюбить своё имя.       «Футсу нанда ё, футсу!»       — У вас прекрасное имя. Оно замечательное. Нет причин его не любить, — мягко убеждает меня первокурсник, в тёмном, точно запылённом серой пасмурностью света, проникающего слабой дымкой в хозяйничающую мглу из одного из окон за моей спиной, янтаре его глаз тревожно даёт о себе знать не покинувшая ещё горесть, природу которой мне проблемно охарактеризовать. Тома вдруг отводит от меня взор, и тот юрко ускользает из поля моего зрения и спешит куда-то в сторону, по всей видимости, книги… или ручки? Не успеваю заметить. — По крайней мере, у вас оно хотя бы есть…       — Естественно, у каждого же есть, разве нет? — риторически вопросила я, не совсем разумея, что значила последняя фраза. Собеседник по-прежнему не сморит на меня, отстраняется, и точно благодаря какой-то дурной интуиции меня охватывает стойкое опасение, что атмосфера только тяжелеет, а воздух раскаляют вовсе не молнии за окном, как будто теперь стало ещё хуже, и мой ранимый друг погрустнел ещё сильнее.       — Чигаимас, — молвит шатен, не соизволив обернуться к собеседнице, однако в голосе никакой горечи не слышно, он звучит в меру спокойным и умиротворённым, возможно, в каких-то нотках можно распознать некое подобие радости. Понапридумала ли я себе это? Тем не менее, хоть мне и нелегко даётся отличать оттенки настроения Тома, кое-что витало на поверхности несомненно: он пребывал в нерешительности, словно замешкался, поэтому смелости входить со мной в визуальный контакт у него не нашлось, или словно оторвался от реальности и потерялся в себе. Я снова пожалела парнишку за то, каким испытанием для него выступает социализация. — Джитсу ва…       Юноша медленно опускает темновласую голову и теперь, я уже уверена, точно обращается не ко мне, а будто в пустоту или к немым рядам наших вечных слушателей — парт. Я могу лишь следить за очертаниями его профиля, за лёгкими движениями его губ, почти незаметными, порождающими тихий шёпот, едва слышный, себе под нос:       — … не знаю, было ли оно у меня вообще.       Не понятного мне смысла предложение слетело с едва теперь ухмыляющихся уст словно одинокий путник, потерявший компас и заплутавший в дебрях неведомой пустоши, не представляющий, как и куда ему двигаться дальше. Брошенные слова, требующие явного декодирования, казались на слух не столько странными и неясными, сколько сотканными из глубокого замешательства, словно меж них должен был проскользнуть зыбкий вздох, а вместо этого пробежала печальная ирония. Я ума дать услышанному не могу. Тома что, цитирует кого-то? Или это метафорически?       — Ано… гомэн нэ, Тома-кун… ёку вакаранакутэ… — мягко отозвалась я, храня во взгляде располагающую чуткость, отчётливо демонстрируя своё небольшое смущение. Не сказать же ему «Что это ещё значит?» Без труда чувствуя неловкость в моих словах, фальшивую и оттого одновременно неподдельную для него, Тома оборачивается на меня и как-то растерянно глядит, точно ему и самому неведомо, к чему и зачем были произнесены те слова. На секунду он задумывается — примечаю по воздушному движению век и тенистому взмаху ресниц — или, точнее сказать, осекается, поскольку совсем ничтожная, безликая нервозность, кажется, одолевает его, но вскоре мгновенно иссякает, уходя так же бесследно, как и появилась, и первокурсник снова улыбается, немного прищуривая глаза — в который раз тёплый мёд струится меж холода и мрака помещения. Мой собеседник ничуть не обескуражен моей непонятливостью, более того, теперь кажется, что он ожидал её или она весьма естественна. Согретая теплом улыбки темноволосого кохая, я нахожу своё смирение в этом простом жесте и, смолкая, оставляю за юношей право говорить, и тот его своевременно принимает.       — Сумимасэн… — нежно лелеет его вельветовый баритон извинение, — кажется, я немного задумался…       В каком-то смысле это было похоже на оправдание, вот только перед кем: передо мной или самим собой? Я тут же смекнула, что сказанное было подобно некому драгоценному откровению, как если бы сорвали нежный и диковинный цветок из запретного сада, который не следовало бы срывать, словно распахнули передо мной дверцу, ни перед кем не отворённую доселе, пусть всё это и было неосознанно, невольно, случайно. Я же видела, как он на секунду задёргался. Как если бы поделился чем-то личным и теперь испытывает стыд за содеянное — по крайней мере, так всё это прозвучало. Не стоит срамиться, глупый Тома-кун, ведь что бы то ни было, с интересом послушаю, не осужу и ничего дурного, честное слово, мнить о тебе не стану!       Я преследовала свою собственную выгоду: мне было безмерно до всего любопытно, поэтому теперь я никак не имею права допустить, чтобы мы, прерываемые этим неизвестного происхождения смущением за нарушенную грань личного, быстренько закрыли тему. Наоборот. Нужно похлопотать и заверить шатена, что всё в порядке и он может продолжить, что я не останусь довольна, пока мне не разъясняет, что именно я не поняла. Мне-то он может поведать всё что угодно…       — Ничего, можете не извиняться, — трогательная улыбка касается моего лица, и я стараюсь упорно излучать живительно приятную, располагающую к доверию ауру. Для полного эффекта оставалось взять его за руки и слёзно поклясться в вечной дружбе. — Нэ, иитаи кото ва…       Я понадеялась, что это прозвучало наивно, с подтекстом: «я вот тут кое-что не поняла… разъясни, пожалуйста, а то как же…», а не «ну-ну, что ты там говорил? Я внимательно слушаю». Впрочем, для таких махинаций у меня имелись горы опыта, ибо не единожды прикидываться ангелочком приходилось. Похоже, Тома правильно воспринял мои манипуляции с интонацией, мило кивая в ответ и отворачиваясь, снова пряча от меня шоколадный взор.       — На самом деле я не знаю своего имени… — начинает рассказывать он, и меня ослепляет яркая мысль: похоже, разговор меняет курс и движется в весьма интересном направлении; возможно, несказанные им ещё слова заведут беседу в то самое место, о котором я хочу узнать с особым любопытством, место это — прошлое. Меня вполне обнадёжила эта фраза. Если Тома и правда намерен поведать что-то о своём прошлом? А коли нет, нужно изловчиться и дознаться самостоятельно.       Я спонтанно изображаю удивление, хотя впрямь не возьму в толк смысла, но лицо моё по привычке, видимо, выражает озадаченность больше, чем она есть в реальности. Что он имеет в виду? Глупость какая. Опять то же самое.       — Когда меня нашли люди из службы опеки, мне было, наверное, тринадцать или четырнадцать… Я точно не могу сказать, поскольку не знаю, когда родился… — с пугающей меня беззаботностью продолжил он, и я буквально замерла. Это оно! Но Ками-сама… что он говорит такое? В мыслях не укладывается… Безудержно хотелось отрицательно помотать головой и настоять, что это околесица какая-то. — Тогда мне сказали, что у меня амнезия… Я до сих пор не помню, когда и где родился, жил до того момента, кем были мои родители… И имени своего, соответственно, я тоже не знаю. Поскольку, вопреки продолжительной терапии и лечению, заставить меня вспомнить хоть что-то из своего прошлого так и не получилось, те добрые люди, приютившие меня, сами дали мне дату рождения и имя. Тома Козабуро — вот как меня теперь зовут.       Меня ни капли не заботило в тот момент, как я выгляжу, и так было ясно, что помрачнело моё лицо, что губы невольно приоткрылись, а зрачки ввинтились в одну неизвестную пространственную точку — я просто сидела, застывши в воронке метающихся вокруг обрывков брошенных только что слов, и слушала, внимательно, жадно, потеряв из виду самого рассказчика.       — Когда порой меня посещают мысли о том, каково же моё настоящее имя и вспомню ли я его когда-нибудь, то я думаю, что потом, даже если память вернётся ко мне, это уже не будет иметь особого значения, — шатен поднимает голову вверх, вглядываясь в потолок задумчиво, потом опять смотрит на меня и едва слышно посмеивается: — Има Тома Козабуро о наноттэиру кара.       «Ками-сама… — протяжно охаю я, — прямо как из книжки какой-то».       Нужно сказать, что это, вероятно, самое печальное и вводящее в прострацию, что мне доводилось от реальных людей слышать, а не читать в каком-то тяжёлом романе. Ничего о себе не знать… Жизнь — белое пятно! Разве такое на самом деле бывает? Понятия не иметь о своём происхождении, вплоть до точного возраста и имени. И отсчитывать летопись своей судьбы с тринадцати или скольки лет. Тогда выходит, что у него и детства-то не было, ни печального, ни беспечного, никакого — сплошная пустота. Как же это так? Сразу нужно броситься спрашивать: а неужели он не пробовал как-то разыскать своих родителей или что-то разузнать о них и о себе? Неужто его вообще ничего с прошлым не связывает? Но задавать такие вопросы я, пожалуй, не отыщу отваги. Во-первых, это больно личное, и совсем уже бесстыдно будет так аморально пользоваться простодушием Тома, дабы накормить своё любопытство и скучающий интерес; во-вторых, скорее всего, ответ и так очевиден, а результат сих поисков плачевен; а в-третьих, как-то меня не прельщает этот ответ услышать…       Интересно, мог он память потерять от несчастного случая? Или это психическое отклонение какое? Травма, допустим? А вдруг с ним так жестоко обращались родители, что он неосознанно вспоминать не хочет? Наверное, я его понимаю. Так даже лучше. Но ведь… человек сделал себя сам полностью, не представляя, кто он и откуда, в контраст его ровесникам, которые, помня каждый момент своей жизни и зная о себе всё, нисколько не состоялись как личности, и большинство из них самостоятельно ничего не достигли. А главное — насколько Тома, выходит, сильнее их? Денно и нощно пребывая в таком бесповоротном, тупиковом неведении и будучи не в состоянии никак его обратить, словно страшное проклятье, пускающее целую жизнь под откос, извечно взирая на себя в зеркало и задаваясь вопросом, кто ты есть и что осталось за твоей спиной, ушло куда-то в небытие безвозвратно, стёрлось из истории, не сойти с ума и сохранить рассудок, следуя за желанием идти вперёд и строить новую жизнь, мастерить воспоминания, воплощать в реальность мечты и желания… Как же пережить такое и не сломаться? Как не потерять своё «я»? Как, чёрт возьми, сберечь чистоту сайкопасу? В такие моменты начинаешь задумываться, а что ты, собственно, сделал сам и как в сравнении с кем-то слаб и ничтожен… Я, конечно, не опущусь до подобных мыслей, к тому же, считаю себя сильным человеком, однако же насколько разные пути мы с Тома прошли — полный трудностей и лишённый их — и так или иначе, а мы находимся где-то на равных ступенях. Занятное доказательство в пользу того, что жизнь предоставляет нам разные способы достижения одной и той же цели и что к одному пункту назначения могут привести сотни разных дорог. Выбор есть всегда и незачем сваливать груз ответственности за свои ошибки на вселенскую несправедливость: в конце концов, нужно уметь пользоваться как данными тебе средствами, так и отсутствием оных. Тома же ничего не помешало сделать то, что почему-то остальные сиротские дети не могут, и не только сиротские же. После такого признания я уважаю его ещё больше. Дивно только то, как такой твёрдый стержень характера совместим со столь мягким нравом? В такие минуты невольно вспоминаешь всякие заумные афоризмы про то, что добрые люди — самые сильные, и начинаешь подвергать сомнению их ложность. Нет, добрые люди — дураки. И Тома тоже дурак, хоть и очень умный дурак, и дурак, которого мне жалко, и жалко как раз не потому, что дурак, а потому, что добрый.       — Вспомни я моё настоящее имя, изменится ли что-нибудь? Перестану ли я от этого быть тем, кто я есть? Растеряю ли я своё самосознание в поисках тени своего прошлого я? Или оно, наоборот, уничтожит то, кем я являюсь? — вопросы посыпались на меня так же яростно и бесчестно, как и бушующий ливень за окном шквалом обрушивался на жителей. А Тома улыбался, немного загадочно, неуверенно и снова сфокусировал взгляд на верхнем углу стены, и казалось, что вопреки всему принимает он эти, оставшиеся без ответа вещи, незакрашенные белые пятна, незалатанные дыры в хрониках собственной истории с распростёртыми объятьями. — И тогда думаешь: а каково значение имени?       «Набор ли это незамысловатых символов, — продолжаю за него мысленно я, — обозначающих своего носителя, как слова — денотируют понятия и предметы? Или же это индивидуальная азбука внутреннего языка человека, где имя — это сочетание слогов, каждый из которых выстраивает характер личности? А может, это комбинация знаков, призванная вершить наши судьбы?»       В истории достаточно примеров того, когда люди страдали из-за своего имени, чаще всего — незаслуженно и несправедливо, над ними безнаказанно издевались за грехи, совершённые другими, но разделяющими их фамилию. Ещё больше иллюстраций того, как благодаря совпадениям имён встречались люди, расставались люди, без памяти влюблялись, люто ненавидели, проливали кровь, как часто от имени зависели материальные блага… Так или иначе, а имя порой говорит о носителе больше, чем его заслуги; имя может совершить больше, когда его носитель и палец о палец не ударит; как часто подвиги безымянных героев меркнут под славой подвигов тех, у кого имя было; а иногда, прослышав невзначай одно лишь имя, мы раскрываем перед собой бездну новой истины, срываем завесу тайны или тонем в утопическом обмане, возложив на чьё-то имя все свои надежды … Можно ли после этого продолжать утверждать, что это мы работаем на имя, а не оно на нас? Разумно ли допускать, что оно ничего не решает, не предопределяет и ни на что не влияет? Всего лишь буквы или канджи, но какова их значимость в полной мере? Ведь если им дарована такая чудодейственная, божественная мощь, что не только рушит жизни, но и создаёт их, то к чему они вообще нужны, порабощающие символы эти? В состоянии ли мы жить без них, не зная их, отбросив их как ярлыки предрассудков? Зачем нам быть названными? Или зиждется на них социализация как таковая, а следовательно, мироустройство? Имена переполняют нашу жизнь и память: мы вбираем в свои знания имена великих деятелей науки, культуры, государства, имена окружающих нас людей — врагов, друзей, родных, любимых, живущих рядом или полезных нам — что, если лишить всех этих лиц своих буквенных обозначений, закреплённых за ними, и оставить лишь понятия?       Теперь, когда Тома ничего не помнит, имена из его прошлой жизни оказываются для него бессмысленными, ибо больше не вызывают ни в разуме его, ни в душе отклика. И если он не помнит своего имени и нет в живых больше никого, кто бы подсказал ему, обессмысливает ли он своё существование? С другой стороны, его нашли, спасли, дали новое имя, а значит, и новый смысл, новую роль и новую, возможно, судьбу… Это есть хорошо, но чувствует ли он, что важная, изначальная часть его где-то потеряна? И коли одно имя так просто заменить на другое, то бишь жизнь и судьбу, соответственно, то в чём его ценность и паранормальная, неизведанная, таинственная тогда сила? Достаточно назвать себя по-другому — и на тебе более именной крест не лежит?       Я сидела всё так же бессловесно, руки положила на поверхность стола, взор сфокусирован на объекте моих философствований без всякого на то моего внимания, и я постепенно выплываю из этого мысленного потока, вымокшая до нитки в водах озадаченности, поскольку тема сея мне ничуть не по душе и я искреннее стараюсь не заменять катализатора этого когнитивного процесса на себя саму, не желаю примерять эти бестолковые рассуждения на себя. Собственно, состояние моё ясно отражается на лице: недоумение плотно примостилось в напряжённо открытых глазах, излишне распахнутых и излишне сосредоточенных. Безусловно, это не могло не привлечь моего собеседника, который тоже, видимо, забылся в собственных дилеммах и внутренних демагогиях, и Тома опять обернулся ко мне, ловя взглядом смиренно безмолвствующего своего сэнпаи.       — Словно у меня и не было имени никогда… настолько я его не помню… — произносит молодой человек фразу, от которой мне становится не по себе, и голос напрочь лишён горечи или печали, кои я так тщательно пыталась увидеть прежде в очах молодого человека. Безродный мой одногруппник повествует об этом так, как о не вызывающем никакой реакции, очевидном факте сегодняшней непогоды, как если бы он сжился с этой правдой или же иллюзией настолько, что не может больше уличить в ней чего-то ужасного. Как можно рассуждать об этом с таким лицом? Если меня эта реплика буквально вогнала в тоску, удручила настолько, что мне уже сколько минут сказать нечего. — В общем, вот…       Я постаралась медленно выйти из этой прострации, ведь не красиво так поступать по отношению к человеку, так наивно, по-детски и искреннее распахнувшему передо мной часть своих сокровенных тревог. В растерянности опускаю глаза, непредусмотрительно упустив из виду, что непозволительно отражать в них так бессовестно все безрадостные эмоции. Что говорить? Улыбнуться кажется чем-то аморальным и жестоким, промолчать — хамским и неуважительным, но в какие слова наряжать мне все эти чувства и можно, а главное нужно ли вообще их показывать? Нельзя, конечно. Но что же тогда…       — Гомэннасай, — будит меня очень встревоженный голос Тома, и когда я поднимаю глаза, совсем пугает паникующий взгляд. Вероятно, парень сильно старается звучать мягко и уравновешенно, но очевидно как день, что он напрягается и нервничает. Я изумляюсь, пытаясь разобраться, что на этот раз, и тут он смущённо, со стыдом и каким-то раскаянием пялится на меня, а потом возносит руки выше, перед собой, и неловко разводит ими. — А ведь я… У меня ведь не было таких намерений, но сэнпаи всё равно… — я бездвижно наблюдала за его потугами что-то там сказать. Получалось из рук вон плохо, да ещё и это его взбесившееся просто чувство вины передо мной непонятно за что вместе с — о боже мой! — снова вылезшим откуда не надо идиотским «сэнпаи» прямо-таки заполонили собой воздух. Я не знала, как реагировать на это воистину странное зрелище. — Ведь естественно, что людям не по душе слушать такие истории… Если бы я знал, что вас это может хоть немного огорчить, я бы никогда не…       «Ха? Что ещё за?.. Серьёзно? У меня на лице что…»       Неужели так заметно, что я омрачилась? Ну да, грустная история, конечно, но это же нормальная реакция. По крайней мере, моя сейчас против обыкновения искренняя. Он не видел, какую убитую горем мордашку я сделала, когда моя двоюродная тётя умерла. Однако изображать опечаленность с лживыми намерениями и по долгу роли и действительно позволять той оставить след и омрачить выражение лица, не имея и понятия, насколько яркой и узорчатой выходит маска, и не ведая, что, быть может, это не маска вовсе — абсолютно разные и противоположные вещи, последняя и вовсе чревата и карается мной особой формой самокритики. Эта незаурядная история захватила меня, заставив забыть о самоконтроле, пленила своим содержанием до потери ощущения пространства и времени, способствовала обострению очередной головной боли — размышлений, в которые я непринужденно и естественно ударилась, стоило теме коснуться моего имени, а самое чудное — я перестала в течение этого короткого отрезка времени уделять нужное внимание тому, кем является рассказчик, мой собеседник по совместительству. С одной стороны, мне повезло, что именно в его присутствии я подверглась минутной слабости и позабыла сценарий, ведь искренность с Тома выглядит наиболее безопасной, нежели с кем-то ещё, но с другой, если не планировать свои реакции и слова и не брать в расчёт восприятие шатена, то можно с лёгкостью перечеркнуть достигнутый с трудом прогресс. Недопустимо, чтобы виктимный, знающий лишь как извиняться и видеть себя единственным виновником всех чужих бед Тома возомнил себе столь абсурдную мысль: что он меня чем-то огорчил. Ни в коем случае. Но и объясняться по этому поводу тоже не стоит, это лишь напряжёт юношу, заставит чувствовать себя некомфортно. Ему и так прекрасно удалось донести до меня своё послание насчёт имени, но теперь мне нужно срочно поменять тему. Что бы я ни ответила ему — посочувствовала, подбодрила, поужасалась — это всё не к месту, струны натянутся слишком туго. А если его прорвёт пожалиться мне, что я буду делать? Гладить по головке? Я никогда не была в подобного рода ситуации. Нужно незаметно сменить тему…       — Конечно же, меня это огорчает, — наконец-то подала голос я и подала весьма бодро, глядя первокурснику прямо в карамельный омут, топя там свой взор с капризным укором. — Мы же договорились: никакого «сэнпаи», разве нет? Но я снова слышу это от вас, — по-детски серьёзно разъясняю свои причины, довольно подмечая, как к месту порой может оказаться эта его сверхмнительность и скромность. Юноша, видимо, пребывая в ожидании одной причины и готовясь начать ненавидеть себя за неё, однако услышав иную, немного застопорился, в смятении встречая мой взгляд своим слабым, нерешительным. Я хочу верить, что не сделала хуже, и, дабы подстраховаться, подкрепляю инфантильную и наигранную серьёзность едва заметной полуулыбкой. Дурацкая привычка, ежедневная и в каком-то смысле жизненно необходимая формальность, вшитая в нашу повседневность крепкими нитями социальных устоев, только что спасла меня, предоставляя удачную возможность выдать виновника моей столь заметной и действующей как отталкивающее средство угрюмости за простую и не подлежащую недоверию оговорку. Кроме того, она станет нехитрым инструментом в смене темы и, надеюсь, отвлечёт моего темноволосого собеседника от самобичевания.       Тома облачил свой взор в приятный мне наряд лёгкой неожиданности: веки едва заметно распахнулись, тонкие брови с грациозной невесомостью поднялись, искусно обрисовывая замешательство, одолевшее черты в тот же миг, а уголки губы немного колыхнулись в несдержанной попытке выразить испытываемый конфуз и удостовериться на словах, что юноша всё верно расслышал. Меня подобная реакция малость привела к успокоению, однако терять бдительность рано. Вложив в свою улыбку самые прозрачные из намёков, я надеялась, что ему сразу всё будет ясно, и потому продолжила безжалостно насиловать мышцы скул. Одногруппник чуток растерялся, нерешительно моргая, а позже смущённо скосил взор, негромко приговаривая:       — Ано… сорэ ва…       — Ии но ё, — успокоительно протянула я в ответ, ободрительно добавляя: — Кондо юрущтэагэру, — и позволила слабому смешку проскользнуть стеснённым, робким звуком сквозь мрак безмолвия, точно проворный, заново рождённый после бушующего шторма лучик солнца тихонько пробирается из-под тяжести свинцовых туч. Я уповала на то, что этот лучик рассечёт гнетущий лёд обстановки и прояснит облачность недопонимания, густо затянувшую небосвод нашего общения. В конце концов, такой, как Тома, против доброжелательного смеха обязан быть безоружен. Пусть не тревожиться тем, что я опечалилась с его подачи. Мне более чем понятно, почему он решил завести этот разговор и ради какой цели он затевался, я не смею его упрекать. С его точки зрения, я не ценю то важное, являющееся главнейшим звеном, связывающим меня с моей жизнью и всяческими её составляющими, то незаменимое, что у меня есть, и неуважительно отношусь к нему — я в силах представить его позицию и тронута такой заботой, вот только я сама разберусь, как и к чему мне относиться. Нет нужды в попытках продемонстрировать мне, что существуют люди, не ведающие своего истинного имени, и донести до меня, что я должна довольствоваться в первую очередь лишь тем, что это самое «название» у меня имеется.       Мои расчёты спешили подтвердиться: шатен был вынужден вернуть кротость своего взора в мою сторону и подарить мне свою улыбку в знак взаимности.       — Я постараюсь привыкнуть, — почти что торжественно дал обет носитель дурацкого имени Козабуро, и я охотно ему поверила, хотя сейчас была вынуждена: я готова толковать о чём угодно, лишь бы не об… Самое время сменить тему, иначе мы можем снова увязнуть в тягучем словно болото беззвучии. Или ещё хуже: он решит продолжить распахивать мне душу, выкапывая самые древние артефакты своей жизни, какие он только сумеет вспомнить. Довольно для первого раза, больше мне не интересно, не хочу об этом слушать.       Беседы — не просто набор пустых знаков, связанных между собой в слова, облачённые в наряд из звуков и украшенные аксессуарами из интонации и темпа; это не только знания разного толка; после себя они оставляют не одну лишь информацию. Иногда в результате обмена мнениями, опытом или историями рождаются эмоции. Не примитивная реакция на полученную информацию с весьма отдалённой позиции, не её объективное восприятие в какой-то степени того или иного ощущения, а реальные отклики сердца — не разума — на услышанное. Когда информативная функция разговора полностью подчинена эмотивной: слова точно принимают физическую форму невидимых паразитов и пролезают слушателю под кожу, медленно, но верно находя свой путь в глубине его сознания и, завоевав его, обретая полный контроль над его противоположной сущности — чувствами. Таким людям, как я, в такие редкие моменты хочется как можно быстрее и подальше убежать от чужого прошлого, дабы не подвергнуть переосмыслению собственное настоящее.       — Непременно, — чинно подытожил мой тон, знаменуя абсолютное завершение всех неловкостей и ненужностей, напряжённостей и расстройств. Я деланно бросила беглый взор на время в верхнем правом углу дисплея и озабоченно вздохнула, с усталостью и явным нежеланием проговорив: — Что-то я совсем отвлеклась от дел… — мой голос предательски трещал он ярого энтузиазма отвязаться от нашего приятного общения, что мой собеседник обязан был понять: ну конечно, я ведь усиленно ради него тут переигрываю.       Несмотря на то, что многие люди принимают беседы как данность повседневности и не придают им особого внимания, нередко в процессе воспроизведения этого многоуровневого акта коммуникации проскальзывают вещи, не заметные для неострого взгляда, звучат слова, не декодируемые для неопытного слушателя, мерцают образы, скрывающие за своей простотой невероятную важность. Люди нарочно открывают тайны, пряча их за искренностью, и нечаянно выдают секреты, не подозревая, что неуклюже разболтали своё прошлое и даже будущее, не сказав на первый взгляд абсолютно ничего особенного.       В тот момент я облегчённо вздохнула, веря, что на этом наш разговор наконец закончится. Знала бы я, что мне потребуется пять лет и один пытливый подчинённый, чтобы осознать важность того диалога, что последовал следом в ходе той длинной и судьбоносной беседы. +++ *Имя главной героини записывается следующим образом: 海空, где 海 («уми», «ми», «каи») — «море», а 空 («сора») — «небо». У последнего канджи есть ещё одно чтение, «кара», обозначающее «пустоту». Более распространённый способ написание это 美空 — такое написание имени Мисора придёт в голову намного быстрее, нежели предыдущее. Здесь «ми» записывается через 美, обозначающий красоту и всё с нею связанное. Именно поэтому Тома представлял, что оно записывается через «ми», как в «мигото» (美事 — «хорошая работа»), и «сора» как в «аозора» (青空 — «голубое небо»). Так как у 空, как я написала выше, есть ещё и значение «пустота», то, если очень захотеть заняться поиском глубокого смысла, 海空 можно прочесть не как «небо» с «морем», а как «море пустоты». В связи с этим героиня негодуЭ, почему нельзя было использовать 美, на который и быстрее подумаешь, и значение как бы понятно и не подлежит сомнению. Вместо этого есть это то ли «море небесное», то ли «небо морское»: мало того что люди никогда и не подумают, что оно так записывается, так они ещё и не вкурят в смысл, ибо «морское небо» звучит абсурдно, а если абсурдно, то самый логичный вариант им понять его как «море пустоты». Так думает Мисора, это её загон, ибо очень вряд ли кому-то в голову придёт увидеть там такое значение, кроме самой обладательницы имени. Его можно записать ещё разными способами, как один из них написание, в котором элемент «сора» будет записан как «тэн» (天 — «небеса»), и хотя у самого канджи нет чтения «сора», в именах оно появляется в виду синонимической связи с обычным «сора» как небо. Поэтому героиня выражает облегчение, ибо так представляют написание её имени крайне редко. Итог: проблем с представлением написания нет особо. Даже если кто-то решит, что там «красота», что более вероятно, то ничего страшного, это не повод злиться, ибо японцы называют абсолютно рандомно и что только не пихают в имена. С пониманием значения проблем тоже нет: вряд ли там поймут «пустоту». Проблема только у героини: тараканы в её голове, которые она не осознаёт. Если я плохо объяснила — прошу прощения, не стесняйтесь спрашивать. ^_^ *хощизора — звёздное небо, ёзора — ночное, оба могут выступать в роли собственных имён, кстати: первое — фамилии, второе — имени. *藤間 幸三郎 (То-ма Ко-забу-ро). В фамилии Тома используется 藤, чтения которого «то» и «фуджи» — тот самый «фуджи», что пишется в большинстве фамилий, оканчивающихся на «то» (Сато, Сайто, Ито, Като, из ПП — Найто Рёичи) и «до» (Эндо, Мидо, Кидо), и не тот, который Фуджи-сан (富士山). В имени Козабуро используется 幸, который можно встретить в слове 幸福 («кофуку» — «счастье»). Именно этим словом в ПП вечно называют всякое абсолютное счастье, которое несёт Сибил, отсюда и ирония про идеального гражданина. *Доощтэ коно ни? — Почему ты/вы здесь? *Ииэ... Сонна... — Да нет, что вы... *Ии (ё) — Да, конечно. Ии (но) (ё) в данном случае означает нечто вроде «да ничего страшного». После «ии» в принципе можно поставить любую частицу, смотря что хочет выразить говорящий. *А, корэ ка — ах это… Саа… камо (нэ) — кто знает… может быть/наверное. *Итсумо, итсумо!.. Онаджи да ё — постоянно одно и то же, одно и то же! *Доо кащира… — что-то типа I wonder about that... Автор разучился по-русски думать, когда надо переводить. == *Мочирон. Ии намаэ на но ни… — конечно. Такое ведь красивое имя… *Маа нэ — ну наверное, ну да. *Соо ка наа? — чо, правда? Неужели? Вы думаете? *Футсу нанда ё, футсу! — да нормально это, нормально. *Чигаимас — в данном случае мягкое «нет». Обозначает разные степени отрицания и неправоты. Есть ещё «Чигау». *Джитсу ва… — на самом деле, признаться. *Ёку вакаранакутэ — не совсем понимаю *Нэ, иитаи кто ва… — То, что вы хотели сказать… *Има Тома Козабуро о наноттэиру кара — потому что теперь я ношу имя Тома Козабуро *Ано… Сорэ ва… — это… я… *Кондо юрущтэагэру — на этот раз прощаю.