In The End

      A/N: Дорогие читатели! Я знаю, что обещала так не задерживать продолжение, но в итоге таки задержала. Да, я не рискнула давать каких-то точных дат (и слава богу), но выпустить часть через десять месяцев в мои планы явно не входило… Простите. И пусть эти две последние части почему-то были для меня очень сложными не столько в написании, сколько в моральном восприятии, и могли способствовать подтормаживанию процесса, на самом деле опять жизненные обстоятельства мне не давали подойти к ворду. И взялась я за голову лишь к концу года и только благодарю одному человеку. Я правда очень хочу исправиться и войти в былой ритм. Постараюсь бороться с этим в следующем году! И снова благодарю всех, кто был со мной и кто ещё остался. \(Т_Т)/ Перед вами продолжение. Обещаю, больше гигантских флешбэков не будет, с ними пока покончено. С наступающими всех праздниками и приятного прочтения! х) P. S. Мне было бы очень важно узнать ваше мнение, в частности о том, изменился ли как-то текст спустя два с половиной года. Мне кажется, что я совсем разучилась писать и всё плохо. Х_Х __________________________________________________________________________       После выслушивания трогательной исповеди Тома о его прошлом я попыталась немного отвлечься и отмыться от всей этой нерадужной истории, вернувшись к толком не начатой работе. Поскольку презентовать по данному курсу было необходимо актуальные новости, я сочла полезным предварительно проверить в интернете, нет ли каких-нибудь обновлений и стоит ли, если есть, их добавлять в презентацию темы, которую я заготовила с прошлой недели.       — Таки уже снесли что-то, — нечаянно вслух подумала я, прочитав заголовки. Да, проекту был дан зелёный свет, они уже перевезли туда всё необходимое и частично принялись за зачистку, но кто бы мог предположить, как оперативно они отреагируют и не побояться реально начать…       — … Э?.. — из-под себя промямлил что-то нечленораздельное шатен, тем самым оповещая, что зарегистрировал мою, обращённую не понятно к кому реплику, и скосил на меня взгляд.       — Снос заброшенной зоны в Сэтагая, — повседневным тоном поспешила прояснить я с таким же равнодушием, с каким сегодня утром ведущий прогноза погоды пообещал нам солнечный денёчек. Разумеется, Тома с полуслова сообразил, о чём речь: как-никак этот снос отличался огромным — больше обычного — резонансом от своих предшественников ввиду окружающих его весьма скандальных обстоятельств, так что не слышать об этом было синонимично закапыванию головы в песок. Мой собеседник отвёл взгляд в сторону моего слайда, однако какой-то однозначной реакции не подал.       Утопий с объективной, универсальной точки зрения не существует. И никогда существовать не будет. И наше практически идеальное общество — не исключение. А всё потому, что какой бы утопической утопия ни была бы, всегда найдётся кто-то недовольный: таковы уж «блага» человеческого естества, которое весьма противоречиво — люди сами отталкивают от себя абсолютный мир и счастье, сами борются себе во вред против идеалов, предназначенных ради их же благополучия.Один из примеров — наличие заброшенных зон.Наверняка найдётся кто-то, кто полагает, что эти злосчастные пиявки на прекрасном, чистом теле Японии продолжают безжалостно высасывать из неё кровь только потому, что Сибил ничего с этим сделать не в состоянии; что нет у неё микстуры, дабы отодрать эту мерзкую пакость к чёртовой матери. Как бы не так. Эти навеки забытые Ками и технологиями дыры существуют до сих пор лишь по той причине, что на их днище продолжают обитать тунеядцы, не желающие сделать наше общество действительно утопическим и, чего уж говорить, никак, разумеется, этому не содействующие. Они не вольны пополнить ряды ищущих спасения под стеклянно-белым колпаком изоляторов граждан — значит они не разделяют общественных интересов и не согласны с нынешним положением вещей. А Сибил, к их счастью и нашему сожалению, самая гуманная и справедливая из всех когда-либо существовавших систем правления, нашла милосердие закрыть своё всевидящее око на их существование до тех пор, пока они живут в изоляции и никого не трогают. И я нахожу подобную милость хуже губительного яда, ибо, насколько показали мои исследования по криминалистике, не малая часть преступников приходится на выходцев из заброшенных зон, или на тех, кто стремится найти там прибежище. Вот только как бы сострадательно всё это ни звучало, в экономическо-социальном аспекте эти погрязшие в нищете и бесправии зоны — огромная заноза на идеальной добродетельной руке системы, которая, если действовать неосторожно, может загноиться и привезти к ампутации пальца.       Не надо говорить, что жители проявляют живой интерес к данной проблеме и, в свою очередь, делятся на рациональных и зрелых, кто против всяких неизвестных вредных бактерий в нашем санитарно-чистом обществе, и бесхребетных, сентиментальных слюнтяев, кто ратует за наше уничтожение, умело используя гуманистические принципы и отговорки о том, что нам нельзя ни в коем случае уподобляться остальному миру и превращаться в варваров.Даже нашему гармоничному обществу не чужды глобального характера противоречия и разногласия.       В Сэтагая-ку, втором по величине и первом по населённости административном округе Токё, такие зоны имеются, что не удивительно, если они есть даже в Акасаке. Последние полгода решается судьба одного из таких районов, а два самых ярких представителя её вершителей, Хэйщи Ясуо и Хазаки Сусуму, сошлись в кровожадной схватке за право поставить таки одну большую и жирную точку в этом деликатном вопросе. Первый — политик, социальный деятель, председатель нескольких благотворительных фондов и видный член организации по защите прав человека, второй — политик, ярый активист так называемого радикального реконструкционного движения, любитель посветиться на ТВ и всячески поучаствовать в полемиках на новостных каналах, а также, по слухам, владелец «некоторой» части акций «некой» строительной корпорации. Будучи дочерью CEO одной из таких, я не понаслышке знаю и смело могу утверждать, что это далеко не слухи. Интересы этих двух политиков столкнулись так же резко и бескомпромиссно, как идеи добра и зла: один желал оставить всё как есть, ничего не трогать, предлагая некие загадочные «социальные бонусы» для обитателей сих неприятных мест, другой — модернизировать, урбанизировать, реконструировать, облагородить, «апгрейдить» район, ставший яблоком раздора. Подобрать можно много красивых эвфемизмов, однако суть всей этой эволюции жилищных условий этого сброда заключается в полном уничтожении данного квартала, так сказать, реконструкция с нуля: сносим всё, переселяем жителей и строим всё по новой. Но куда ты переселишь латентных преступников и прочее необразованное, нецивилизованное быдло? Именно: в изоляторы в лучшем случае. Не приглянулась такая политика мягкосердечному Хэйщи Ясуо-сану, которому больно надо до дел несчастных душ всякого сброда, то-то он начал привлекать всяких таких же больных на голову благодетелей и спонсоров, а также искать поддержки у всяких самоубийц-идеалистов, дабы доказать «полезность» и «важность» существования отрепья, которое там проживает, и бороться с «варварскими» и «антигуманными» методами оппонента.       Почему я назвала это противостояние кровожадным? Да потому что один из бойцов пал смертью храбрых: при загадочных обстоятельствах транспортное средство Хэйщи перестало нормально функционировать (позже было признано неисправным), что привело к, как бы устарело это ни прозвучало, ДТП с летальным исходом для обоих, политика и его водителя. Тем не менее скандал и резонанс вызвало вовсе не это трагическое происшествие, а то, что буквально через неделю проект по реконструкции заброшенного района в Сэтагая был одобрен и приведён в исполнение. Думаю, только у самого наивного не возникнет сомнения в том, насколько всё это было случайностью, а насколько — неизбежностью, необходимостью.       По мне, так достаточно напомнить себе, что оба участника этого диспута прежде всего остального являлись политиками — и всё станет на свои места. Политики честными в принципе не бывают. Покажите мне хотя бы одного. Издавна представители этой профессии пачкали свои загребущие ручища в чём бы то ни было, будь то грязь, будь то кровь, преследуя до самого конца свои цели без зазрения совести и не чувствуя и грамма сострадания. Политика — сама по себе противоборство, состязание идей, схватка целей, соперничество средств, бой характеров. Она соткана из противоречий, точно красная тряпка: если их не станет, она потеряет смысл.Если так подумать, для меня немного загадка, почему Тома выбрал политологию. Хочется искренне верить, что он не пойдёт в политику: он чересчур чист душой для такого требующего подлости и эгоизма дела — она либо его сломает, либо испортит. Конечно, утверждать, что Хазаки непосредственно связан с несчастным случаем, который, может, не несчастный случай, а убийство, глупо: тогда он бы уже был в изоляторе, верно? Но то, что тут что-то нечисто, ясно как небо в солнечный день. Кому-то явно была выгодна смерть Хэйщи. Кому-то, кто был вовлечён во всю эту войну. А первым приходит на ум лишь Хазаки. Определённо Хэйщи имел весомый авторитет в нужных кругах, поэтому теперь, когда его не стало, поддерживать его идеи для кого-то вышестоящего потеряло смысл, и шашки перевернулись с белых на чёрные. Да и слабо верится в сбой работы автомобиля. Что за прошлый век?       Тем временем, вне зависимости от того, кто прав, кто виноват, многие сторонники Хэйщи возмущены таким развитием событий, пресса строит привлекательные для заголовков теории, прочий менее заинтересованный люд в недоумении, а авторитет, несущий за решение ответственность, оправдываться и объясняться не считает необходимым. Они тут вообще, знаете ли, ни при чём. Ещё одно достойное качество политиков, к слову.       Даже если несчастного альтруиста «устранили»… точнее помогли случайности стать неизбежностью, то это было сделано во благо всего населения и дальнейшего процветания и стабильности социума, а также безопасности каждого отдельно взятого гражданина. Проблема заброшенных зон как проблема чумы: если не сжигать трупы, зараза будет неустанно распространяться, поражая всё вокруг. Этот рассадник болезней, вредных привычек, тупости, никчёмности, нищеты, жестокости и сумасшествия нужно извести раз и навсегда. Везде. По всей стране. Зачем несчастной Земле, потерпевшей и так столько катастроф и пережившей столько войн, нести на себе этих бесполезных тараканов, живущих в непотребных условиях и только засоряющих всех и вся? Не более дальновидным решением стало бы построить на их месте, скажем, новые больницы, жилые комплексы, развлекательные центры или заводы? Не улучшило ли бы это экономику, не подняло бы ещё выше трудоустройство? У нас в Токё и так места мало, разве не обидно? А главное — как бы это укрепило безопасность и снизило преступность! Одни только плюсы!       — Разве не замечательно? Стольким людям теперь помогут, а сам район очистится, будет приведён в порядок и обустроен, — делюсь я мнением с моим кохаем, не скрывая восхищения и радостив голосе. Темноволосый вкрадчиво спрашивает в ответ, изучая меня мягким взором:       — Почему вы так думаете?       «Изолировать эту нечистьк чертям. Обществу не нужны такие узколобые, эгоистичные, беспринципные, озлобленные и неуправляемые выродки. Чем дальше они от нормального мира, тем спокойнее общий стресс-левл, тем меньше мутных оттенков. Запечатать эту заразу окаянную за десятью замками и никогда не выпускать».       Идиотский вопрос. Зачем ты вообще спрашиваешь?       — Я не думаю, что присутствие людей со столь нестабильным ментальным здоровьем вблизи от общества безопасно. Они нуждаются в медицинской помощи. К тому же, условия в таких районах крайне неблагоприятные и являются губительными не только для их обитателей, но и для здоровых людей, — трансформировала я своё истинное мнение в нечто удобоваримое для посторонних ушей. Почему-то я не нашла в карих глазах одногруппника ответного энтузиазма.       — Помощь им действительно нужна, но отводить целый район под снос мне кажется неправильным, — внезапно изрекает парень, нагло провоцируя мою стойкую мимику к движению. Уж чего не ожидала услышать в ответ, тем более от него! Его самого спасли точно таким же образом! Разве ему не лучше всех знать, каково это — жить в заброшенной зоне? Это далеко не роскошный пансионат, и отнюдь не все так сильны духом, как он, чтобы сохранить чистоту своего оттенка. Ему просто повезло, наверное.       — Нандэ дароо?..       Разве в его сердце не теплится и слабый огонёк сочувствия к людям, живущим в таких же условиях, как когда-то он?Им же от этого лучше: их буквально вытаскивают из загрязнённой не только сигаретным дымом и порохом, запахом грязных денег, алкоголя, наркотиков, рвоты, испражнений и мусора, но и пороком атмосферы, и переселяют в стерильно-чистые белые и тихие реабилитационные центры, где их учат быть людьми! Эти зловонные трущобы пробуравили в твоей голове такую дырку, Тома, что ты теперь даже имени своего не помнишь! Уж-ты то должен пони… Хотя, может, как раз поэтому он и не понимает: не помнит, какие там условия? Но я ведь тоже своими глазами этих жутких местечек не видела, но умом же осознаю всю важность их искоренения.       — Только подумайте, насколько реконструкция заброшенных зон может быть полезна обществу. Мало того что жители, нуждающиеся в помощи, наконец-то обретут долгожданный шанс её получить, — «как получили когда-то вы», хотела добавить я, но вовремя образумилась, — но и вся теневая преступность будет уничтожена. Грязные и разрушенные здания уступят место новым, абсолютно защищённым, снабжённым самыми современными технологиями и всеми необходимыми условиями для жизни небоскрёбам. В результате модернизации мы сможем довести весь город до первоклассных стандартов Сибил. В какие-то части можно будет перенести часть лёгкой промышленности, что подстегнёт экономику ещё выше. Другие же можно заполнить жилыми комплексами, развлекательными центрами, парками — что может быть лучше для поддержания светлого и чистого, а главное здорового оттенка? Плюс такая модернизация поможет реабилитировать экологию в этих местах. Люди наконец смогут полностью свободно передвигаться, не страшась забрести случайно в кишащее преступностью место. У закона больше не будет границ, ни один отступник от порядка не сможет спрятаться или остаться безнаказанным. Так мы сможем полностью улучшить жилищные условия в городе, равно как и порядком снизить процентность бедности. Это очередной шаг в будущее, новая победа над вечно терзающими нас проблемами. Мы не можем оставить всё как есть, — изложила я длинную тираду из железных аргументов. Не представляю, что он там себе надумал, но после этого пусть попробует со мной не согласиться. Это же элементарно. Нужно быть либо кретином, либо моралистом, чтобы этого не понимать.       Мой темноокий слушатель с пристальным вниманием и даже потаённым, как мне показалось, восторгом следил за моим животрепещущим хвалебным монологом, внемля каждому приведённому мною доводу. Он сразу же одобрительно кивнул, позволяя светлому огоньку согласия озарить шоколадного цвета поверхность зрачков, и губы медленно раздвинулись, шатен молвил:       — Да-да, вы правы, — мечтательно начал он, — модернизация это, вне всяких сомнений, положительный процесс. Благодаря этому многим людям смогут оказать помощь. Это пойдёт на пользу городу и, как вы и сказали, поможет сделать ещё один огромный шаг навстречу миру без преступлений, — романтично проговорил первогодка, сопровождая свои слова лёгким жестом правой руки. — На протяжении столетий мы развивались и росли, каждый раз стараясь что-то сделать лучше, что-то видоизменить и революционизировать: сделать быстрее, прочнее, долговечнее, удобнее, экономнее, безопаснее… Нас толкали на это разные причины. Заметим, что с начала двадцатого века наука и техника не переставали движение вверх ни на секунду, принося всё новые достижения и трансформации в нашу повседневность и за её пределы. Но сейчас человечество слишком сильно стремится подняться ввысь, а мы ведь всё-таки не птицы, — добавил он, сбавляя интонацию. — Вспомните историю о Вавилонской башне: люди отчаянно гнались за не достижимыми им высотами, высотами богов, а закончилось всё тем, что им сделали разные языки, и башня рухнула. Но мораль этой истории по-прежнему непостижима для большинства. Не умея летать, человечество начало строить высокие, бьющиеся лбом в небо здания, затем были придуманы самолёты: так, даже если у тебя не вырастет крыльев, можно позаимствовать железные. Но и этого было недостаточно: началось освоение космоса. И по сей день люди делают то же самое, что и раньше, из кожи вон лезут ради освоения новых высот и контроля над ними. Хотя на самом деле это не прогресс, а регресс: истинная цель этих преобразований и стараний не в том, чтобы сделать мир лучше, а в том, чтобы достичь божественной высоты, дотянуться до величия богов и самим наконец стать богами. Каждый снесённый район — это новая башня из золота.       Барабанный оркестр дождя за окном становился всё ожесточённее, сотрясая спокойствие комнаты тревожными, грозными звуками, но я их вовсе не слышала; наверное, если бы слышала, решила, что это знак протеста, и своенравный дождь так изволит выразить своё категорическое несогласие с только что прозвучавшим. Мне воистину было сложно переварить то, что пришлось только что услышать. Благодаря обильному по сравнению с Тома опыту общения с людьми я нашла в себе силы не вытаращить глаза, не уронить челюсть и не покрутить пальцем у виска. Наоборот, я была столь шокированна произнесённым, что инстинкты отупели, и я даже не пошевелилась, словно внезапно мои мышцы оказались перемазаны клеем. Как какой-нибудь доисторический компьютер, мой мозг запустил процедуру обработки информации, и началась очень медленная буферизация.       Тома, эрудиции которого я не переставала удивляться, моральным обликом которого не могла не восхищаться, с мнением и словами которого доселе не уставала соглашаться, высказал нечто, что будило во мне резкое желание протестовать и опровергать. Неожиданный разнолад в точках зрения на такую, казалось бы, очевидно объединяющую нас тему вдруг приобрёл вид одного большого противоречия. Мы настолько разные и в то же время одинаковые, настолько единомышленники и одновременно абсолютно чужие друг другу люди, настолько кохаи-сэнпаии совершеннолетний-школьница — если пересчитать наши точки соприкосновения, то их оказалось на изумление множество, а значит, и не мудрено, что рано или поздно должно было произойти отторжение, точки должны были оттолкнуться друг от друга. Простая дихотомия человеческого общения: если где-то мнения сходятся, то где-то они обязательно должны разойтись. Так и мы, поделились на огонь и лёд, чёрное и белое, как и раскололось общество на той же теме, на одном большом противоречии, которое вклинилось между двумя дополняющими друг друга частями.       В какой не тот угол на дороге нашей беседы он свернул, что набрёл на всякие философствования, Сократ несчастный, я не имею и малейшего понятия, но поразить меня ему с блеском удалось. Вот только чем поражать? Я, наивная, думала, что он просто не помнит ничего, а он оказался чёртовым моралистом! О чём он вообще говорит? По его мнению, нам не нужно было изобретать самолёты и лететь в космос? Разумеется, все эти научные заслуги были бы недостижимы без чьих-то амбиций, как и, в принципе, любые свершения. Взять хотя бы его личные. Его послушай, так человечество должно было, разинув рот и свесив ножки, сидеть и ничего не делать? Да, люди забираются наверх по двум причинам: одни — чтобы лучше видеть, другие — чтобы лучше видели их.Да идиоту ясно, какие мотивы движут нами, несмотря на то что некоторые из нас уж очень пафосно любят строить из себя антропофилови альтруистов. И что? Что здесь плохого? Неслыханно! Благодаря таким энтузиастам тебя вытащили из клоаки! Будь благодарен! Как вообще в твоей черепной коробке нашёлся миллиметр пространства для подобных глупостей? Да, люди стремятся стать богами, и это правильно — нужно всегда рваться выше, желать стать лучше, упорно работать на благо идеала. Какая разница, что катализатор человеческих прорывов — алчность и тщеславие, пока от этого на самом деле кому-то становится лучше?       — В таких радикальных поступках на самом деле мало стремления помочь. Люди привыкли переоценивать свои возможности и ставить себе неосуществимые цели, рискуя при этом прыгнуть выше головы и не оглядываясь на последствия. Нужно быть проще. Обрубать под корень — просто и легко, однако это не всегда выход. Если они ищут встречи с богами, пытаясь им уподобиться, не увлекательнее и сложнее ли будет создать что-то новое, не разрушая при этом старое? Намного полезнее показать на старом, что можно что-то исправить. Зарывая свои ошибки в землю, ничему новому не научишься. И пытаясь достичь великих высот, оставляя при этом на земле истинные крылья, далеко не улетишь.       Я медленно сглотнула. Такой небывалой околесицы давненько не слыхала. От своих ошибок нужно избавляться. Нужно на них учиться, чтобы никогда их не повторять. А не наряжать их в рамочку или делать из них памятный альбом, заклеивая дырки в негодных местах! Заброшенные районы — это ошибка. Такая, которую не исправишь. Ему в этом приюте что, мозг промыли? Запудрили голову какими-то заповедями типа не ломай, береги, копи старый хлам и собирай с него пыль, чтобы потом в итоге развести бактерии, заболеть и умереть! Вот к чему приводит стремление держаться за прошлое, отсутствие смелости и ума отпустить и стереть его, а также лелеять прежние провалы и горький опыт. Из дерьма ты бриллианта не сделаешь, сколько ни пытайся. Как и не научишь быдло жить цивилизованно: это патология. Единственный выход — переступить через него и идти дальше.       — Изменения — двигатель прогресса, — поспешила ответить я. — В большинстве случаев они невозможны без искоренения старой системы. Не избавившись от старых и неправильных районов, мы никогда не сможем создать что-то новое, лучше. Если кроить новые идеалы по шаблонам былых неудач или примеряя их на старые схемы, ничего дельного не выйдет. От гангрены спасёт только ампутация. Всё, чего мы добились, мы добились засчёт того, что смогли вовремя отказаться от прошлых догм в пользу революционных идей. Тогда это казалось, может быть, абсурдным шагом, разрушительным деянием, которое втопчет в землю с трудом доставшиеся нам открытия и плоды человеческой работы и науки, однако только посмотрите, какие получились результаты. Нужно всегда иди только вперёд, стремиться к стандартам Сибил. Сибил никогда не ошибается. Она — скачок ввысь. Она — точно комета, за которой не угнаться, если не отбросить пережитки прошлого и отречься от устаревших ценностей. Мы и так вечно гонимся за временем, а никак угнаться не можем. Всё это только тормозит нас. Век накопления прошёл, мы ступили в эпоху консюмеризма. Бесполезно противиться этому. От заброшенных зон одни только неприятности. Их нужно обнулить и привести к общему знаменателю — то есть подстроить под стандарты Сибил, превратив в высокотехнологичный и индустриально, культурно, а главное ментально развитый район со всеми необходимыми изменениями, таким как новые инфраструктуры и небоскрёбы, — твёрдо продекламировала я. Откровенно говоря, я даже как-то не заметила, что не дала собеседнику вставить и слово (не то чтобы он пытался. Но даже если бы попытался), так меня обескуражила и немного даже выбесила позиция шатена. Хотелось ударить кулаком об стол и потребовать объяснений. Ну как он может не видеть всей истины? Я бы могла спихнуть эту мягкотелость на ностальгию, если бы он ещё что-то помнил, и то это было бы ненормально. Но ему нечего испытывать к этим местам. Чем ему не угодил чистенький и красивый район с небоскрёбами? Не вижу смысла и следа оставлять от этого паршивого места.       Наверное, то, что я немного потерялась в нашем разговоре и одурманилась маленьким культурным шоком, не так уж и плохо, потому что, в конце концов, хоть взгляды Тома и чудковатые и он в корне неправ, он пытается отстоять свою позицию.Противоречия не всегда могут быть горькими и враждебными; им также присущи дружелюбна натура и сладковатый привкус столкновения почти равных по силе мнений. На сказанное мной темноволосый студент факультета политологии весьма спокойно отреагировал, как и реагировал доселе: взгляд сосредоточен, но мягок, в ровном положении линия губ — он слушает и одновременно мысленно готовит свой аргумент. И откуда только в нём столько чистых помыслов ко всему, даже к плохому? На фоне всех этих злонамеренных политиков он же никак не вписывается.       — Я полностью согласен. Стандарты Сибил справедливо высоки, и она отлично им отвечает. Стремиться к чему-то лучшему, безусловно, нужно, — нежным баритоном растолковывает он, продолжая привычные жестикуляции рукой. — Люди стремятся ввысь, хотят летать… Икар тоже хотел, и что с ним стало? Не стоит забывать его пример. Посмотрите на это с такой точки зрения: модернизация — палка в двух концах. С одной стороны, это эволюция, а с другой — деградация. Разрушая старые традиции и уничтожая нажитое долгим трудом, мы убиваем свои корни, мы развиваемся только в материальном плане, а не в духовном. На примере Сэтагая: она будет застроена небоскрёбами, но высота — это не всегда хорошо и не всегда безопасно. Небоскрёбы могут легко рухнуть, как та самая башня. Люди не думают о том, смогут ли они устоять на желанной божественной высоте? Говорили, раньше люди строили крепости и замки высоко в горах, казалось бы, изолированно от врагов и неподступно для других внешних и физических угроз. Тем не менее они были мишенями, да и такая высота не спасала от, скажем, оползней. Они были открыты перед небом и врагами. Эти места никогда не были абсолютно защищены. В то время как на земле намного безопаснее. Вспомните азиатские храмы в скалах и под землёй типа Аджанты. Люди прятались в бомбоубежищах во время войны, строили бункеры, страшась ядерной катастрофы, поскольку больше нигде спастись не представлялось возможным. А сейчас они пытаются видоизменить эту землю, выстроить из неё лестницу вверх, дабы окончательно покинуть свою родину в поисках неизведанных воздушных пространств, даже не зная, что может их там ждать. Так беспечно сжигать мосты…       

>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>

      — … он всё продолжал и продолжал, делая отсылки то на архитектуру, то на мифологию, пока я чесала затылок и думала, что за отборную ахинею он несёт. В конце концов, где это видано, чтобы кто-то был против модернизации. Уму не постижимо, — закончила я немного истощённо, откидываясь по мере возможности на спинку стула и складывая руки полочкой. Это было утомительно, да и не имею я привычки столько языком трепать, особенно с собачками. — Ну а потом мы перешли на обсуждение каких-то политиков, по-моему, — заключила я, тонко намекая, что, может, пора закругляться? Между тем про себя отметила: как хорошо, что Тома не пошёл в политики. Учитель ему отлично подходит. Даже тогда, когда наши мнения были полярно противоположны, он ни разу не попытался навязать мне своё.       — Хэ-э… — протянул мой подчинённый с иссиня-чёрными волосами, приподнимая тонкую бровь. Нагата молчала как рыба и только наблюдала за напарником. И правильно: всё равно бестолковая.       — Что, уже знаете, кто убийца? — едко спросила я, желая, чтобы виновник моего допроса заплатил хотя бы самую малую цену.       — Нет, удивлялся вашей детской непосредственности, — подстегнул Козуки в ответ; ни капли азарта в его голубых очах.       — Я так и знала, что вместо того чтобы делом заниматься, вы хлопали ушами и были поглощены придумыванием идиотских подколов. Если уж речь зашла о детской непосредственности, — ответила я и отпила немного кофе; горький вкус приятно разбавлял сладкое послевкусие, оставленное воспоминаниями о былой молодости, когда я была наивна, любознательна и крайне амбициозна. Ночь обещала быть долгой, а мы всё стояли и стояли на месте, как автомобилисты прошлого века в утренней пробке мегаполиса. Нисколечки не задетый моей репликой брюнет лишь спросил:       — Вы лучше мне скажите… вы не запомнили, что за книгу Тома читал тогда?       — Тащка… — промычала я, пытаясь раздобыть из глубин памяти такую не для каждого примечательную деталь. Козуки везунчик: я была из тех людей, кто постоянно обращал внимание на то, что читают окружающие, дабы лишний раз посетовать на их заурядность и недалёкость. Поэтому да, я могу вспомнить, что читал Тома в тот день. Это: — «Приключения Гекльберри Финна», хотя не думаю, что вам это о чём-то говорит, — ответила я. — Если вам это нужно для анализа, то сюжет в Интернете.       — Благодарю за наводку, — прикрывая усталые глаза, молвит брюнет на одном выдохе. — Кстати, вам нужно больше работать над собой, канщикан. Совсем недавно, когда я вас спросил, были ли у него какие-то привычки, вы сказали, нет, но на деле оказалось, что были. Исходя из ваших же показаний, — Нагата свидетель, — у него была ручка, с которой он вечно что-то делал. Будьте внимательны, — как ни странно, но абсолютно серьёзно, без всяких подтруниваний, проронил Энфорсер. Я немного опешила, но разоблачить себя не дала: не очень радостно выслушивать такие наставления от собственных подчинённых, но и я тогда всерьёз всю эту затею с профайлингом не воспринимала. Как и сейчас, впрочем, о чём и поспешила доложить, добавив:       — Можно подумать, вы и впрямь что-то извлекли из названия книжки.       — По литературным предпочтениям можно определить кумиров преступника, следовательно, получить представление о мотивах или моралях, которыми он может руководствоваться. Посыл, может, понять. Вы сказали, что если убийца Тома, то он определённо бы постарался своими злодеяниями что-то донести до общества. Финн в книге убежал из дома, а ещё спасал чернокожего мальчика от рабства, помогая тому сбежать. Отталкиваясь от этого, какой мотив можно предположить? — задал простой вопрос обладатель глаз цвета горного озера. Я не знала, чему мне удивляться: тому, что парень так серьёзен, или тому, что он читал Марка Твена. О втором я предпочла не спрашивать.       — Зачем вы связываете невинный рассказ и…       — Они оба сироты. Оба — беглецы. Хотя случаи и разные. Учитывая его взгляды и если вспомнить экспонаты, то он может мнить себя спасителем. Своего рода Мессией, если хотите. Спасает людей от социального рабства. Мозг в заднице, обезьяны, ангелы, спасение от мук…       Вполне ему подходит. Случай с Сасаямой очевидный пример. Невероятно, но когда он перечислял все эти гениальные образы и дошёл в итоге до последнего, на лице Козуки не дрогнула и морщинка, будто это не его друга «спасли от страданий».       — Просто пример. Но лично я этой версии не придерживаюсь. Хотя мне стало очевидно, что небольшой комплекс у него всё же может быть. Пластинация — идеальный выбор для того, кто хочет сделать, так скажем, вклад в общество, оставить что-то после себя. Чтобы его запомнили. Пластинация подразумевает, другими словами, увековечивание, вот он и…       — Это ничего не доказывает. А такое желание есть у каждого амбициозного человека. Вам не понять, — чувствовала своим долгом защитить Тома я и начала припираться.       — Хай-хай… — пробормотал юноша, закрывая лицо руками.       Затем последовала продолжительная пауза в наших распрях, точнее расследовании. Нагата продолжала играть роль интерьера: если у неё и было своё мнение на этот счёт, никто не собирался его спрашивать. Я самодовольно сидела, выжидающе глядя на Козуки. Тот в свою очередь всё молчал, подперев нос рукой и точно о чём-то глубоко задумавшись, как будто он был занят сортировкой информации. В этом пустынном кафетерии в ночи кроме нас троих больше никого и не было поддерживать царившую здесь сегодня унылую атмосферу. Все присутствующие сегодня устали, некоторые были вымотаны и расстроены, но никто не ставил под сомнение факт, что уйти с работы у нас не получится, пока мы либо до чего-то не докопаемся, либо не сдохнем от истощения. Поскольку в первое пока верилось с трудом, оптимизма у меня было хоть отбавляй. Изначальный отправочный пункт нашей стратегии — Тома-преступник — был глупым домыслом и неудачным стечением обстоятельств, поэтому надеяться на прояснение мутных вод всего этого дела я не смела.       — Странно… — пробормотал наконец юноша, обхватив голову руками и запустив тонкими длинные пальцы в шевелюру цвета тёмной ночи, — зачем быть против сноса, если эти районы бедствуют… Даже если он не помнит, как там было, одобрять снос — это логично, это здравый смысл. Все эти пафосные речи об Икаре и башнях… они словно мишура какая-то…       — Он считал, что уничтожать прошлое — значит потерять корни. Для человека, который не знает своего прошлого, ему не кажется приятной мысль об этом; как когда ему было обидно, что я не ценю своё имя, в то время как у него и его-то нет. Так и тут. Ведь, например, для тех людей, которые тоже страдают амнезией, какие-то места могут стать единственным ключом к разгадке своих потерянных воспоминаний… — немного грустно к концу произнесла я и поборола в себе глубокий, преисполненный чувства несправедливости и одновременно странной природы умиления вздох. Какой же Тома всё-таки несчастный. Бедняжка.       — Уэда-канщикан права. Да даже для меня… я бы тоже… — послышалось сдавленное мямленье по соседству, которое в итоге совсем стихло, когда на его испустившую уставилась пара моих тёмных, следящих с вниманием глаз. Как только брюнетка сообразила, что я соизволю её выслушать, ибо она-таки меня поддержать пытается (чего не сделаешь назло Козуки), мямленье продолжилось, уже чуть громче: — В смысле я бы тоже не смогла смотреть на это со спокойным сердцем. Я и сейчас очень двояко отношусь к этой теме. Не только люди с потерей памяти… Обычные люди даже больше… Никто не захочет смотреть, как уничтожают твой дом, каким бы он ни был.       — Э? — Козуки внезапно просыпается и распахивает глаза, поглощая коллегу взглядом. Наконец обратил внимание на её сопливый взнос в общее дело. — Что ты только что сказала? — как-то воинственно даже потребовал он. Та напряглась, махонькое хрупкое тельце вжалось в стул, болотно-изумрудные моргалки забегали туда-сюда.       — Э-э… Никто не хочет смотреть, как уничтожают твой дом, — в недоумении повторила девушка.       Парень откликнулся на это заявление, резко привстав и опёршись ладонями о столик с характерным такому действию звуком, тем самым становясь лицом ближе к нам. Я инстинктивно отпрянула. Обычно мягкие и молодые черты лица Энфорсера внезапно стали твёрже, выражение же его немного скривилось, словно юный детектив ухватился за что-то и не мог или не хотел отпускать.       — Соо да! — громко произнёс он. — Соо да ё! — очередное восклицание, более громкое и словно облегчённое. — Даже если негативное отношение к политике реконструкции зон можно было выдвинуть как связь Тома и Хащиды, ему явно не хватало оснований. В конце концов, куча политиков занимались этим, убивать Хащиду только поэтому — глупо. Это всё время не давало мне покоя, но теперь… Ещё когда ты упомянула Огиджиму в офисе, это напрягло меня… — задумчиво произнёс Козуки.        Да, действительно был такой момент, когда подчинённый выглядел очень даже озабоченным, но… что вообще, собственно, происходит?       Словно услышав мои немые, обращённые в никуда вопросы, брюнет всем своим присутствием точно охватил меня, оно помножилось на несколько раз и затмило собой и в непонимании качающую головой из стороны в сторону Нагату, и сонный кафетерий. По-прежнему немного прижавшаяся к стулу я в удивлении глядела на парня и не ведала, чего же ждать. Я ощущала свою важность в воздухе помещения, меня сковывало давление в светло-голубом взоре Козуки, который сейчас мало походил на подчинённого, скорее наоборот.       — Канщикан, — спокойнее выговорил он, — что было дальше? Вы обсуждали политиков, так? Что за политиков? — напором начал доискиваться Козуки, заставляя меня чувствовать себя немного не по себе: будто я тут свидетель, показания даю.       — Да я уже не помню, Ками-сама. Какая разница? Тех же реконструкторов и гуманистов. Я мало кого там знала. Только тех, кто был упомянут у меня в плане для презентации. Большую часть называл Тома, — отвертелась я, вот только лукавства в этом нет, я правда никого не помню. Я пожала плечами, но брюнет не был намерен удовлетвориться этим ответом.       — Так попытайтесь вспомнить, ну же. Как вы это только что сделали, оживите этот момент в памяти, сконцентрируйтесь, — настоятельно начал просить Энфорсер, его глаза-алмазы сверкали светло-голубым кристальным сиянием, словно знаменуя пришествие шторма. Противиться такой требовательной просьбе под таким-то прессингом мне не показалось хорошей идеей, но и как оправдать ожидания потенциального преступника я также не знала.       — Ну… он всё говорил и говорил на тему высоты, переходя потом на тщеславие. Приплёл каких-то политиков, — напрягшись и пытаясь собрать и склеить разбросанные осколки в одну цельную картину, попробовала вспомнить я. — Я помню, что один из них был известен чем-то… Кажется, он готовил целую компанию по реконструкции районов не только в Токё, но и в других префектурах. Был какой-то сложный и очень крутой проект, что я прямо поразилась… Тома ещё странный такой, вовсе его раскритиковал… Как же его звали…       «… объявили, что этот проект будет нацелен на целый округ, не говоря уже о Токё. И он очень и очень рассчитывает на наше понимание и кооперацию», — продолжал показывать небывалые познания в моей теме Тома. Я даже и не знала про этот проект.       «Надо же, какой инициативный. Молодец», — похвалила я.       — Кажется… — продолжала тщетно насиловать свой мозг я. — Хм…       Тома прикрыл глаза и покачал головой, словно собираясь меня разочаровать.       — Может быть, что-то на «та»…       «Этот Хащида просто лицемер».       Мои глаза расширились. Я вот только одного не могу понять: это вот действительно произошло, — вот это, то, что я сейчас слышала в голове, — он правда это сказал или я это сама сейчас придумала? Придумала, потому что на подсознании знала, что Козуки хочет от меня услышать? Может, это он мне внушил сейчас! Может, его звали как-то иначе! В конце концов, там фигурировало сразу два политика с фамилиями на «ха» и «хэ», я могла и перепутать, ведь Хащида начинается с того же слога… Возможно, Козуки тонко манипулирует мной сейчас, и я сама убеждаю себя… Он же латентный. Я мысленно тряхнула головой. Нет, я могу порой быть невнимательна, но память у меня хорошая. Я могу что-то не вспомнить просто потому, что мне до лампочки, но если я настрою себя на это, то обычно обязательно вспоминаю. Не могу же я так ошибиться?       Я замерла. От этой мысли было дурновато. Окружающий меня мир расплылся, пред глазами нарисовался твёрдо и чётко, не шелохнувшись, образ лица Тома в тот момент. Безразличный взгляд его карих глаз, ровная линия губ, немного серых отблесков на белой коже из-за пасмурного вихря за окном. Нет, это ничего не значит. Даже если он его назвал… Это нормально. Мы же говорили об этом. Он эрудированный, много чего знает, изучает политику — почему ему бы не знать и не вспомнить Хащиду? Считать его лицемером и не одобрять его методы вовсе не повод его убивать спустя четыре года. Вовсе не…       Словно с цепи сорвавшаяся и отключившаяся от остального мира, я резко дёрнула левую руку, приглашая жестом голограммное окно открыться, и правой рукой принялась безудержно вбивать всё, что помнила о том плане, в базу данных — как можно быстрее мне было необходимо убедиться в верности своих воспоминаний. Вдруг это однофамилец? Даже такая глупость пробежалась где-то на задворках разума. Даже если… даже если моя память функционирует столь же хорошо, сколь раньше, это никогда не станет прямой уликой. Тома не убийца. Будь оно так, мои собачки уже давно бы отозвались страшным лаем на зов его тёмного оттенка, а Доминатору же бы испытал на нём свои бирюзовые лучи. Даже если…       Хоровод множества канджи и цифр в одеждах из тёмно-бирюзовой палитры бросился в рьяной танец скролла, создавая при этом быстротечные и искривлённые потоки информации, которую с такой же прыткостью нужно было успевать фильтровать: тут — выцепить нужную дату, там — уловить интересующее имя, здесь — найти ключевое слово. Лёгкое возбуждение, или скорее его подобие, пробежало сквозь меня, напоминая нежные прикосновения лёгкого апрельского ветерка — того самого времени, когда детям открываются школьные двери, подростки переходят в старшую школу, а люди приступают к своим обязанностям на работе, времени ожиданий и предвкушений, волнений и тревог.       Вот она, та самая наполовину начатая «реформа»… И один из её основателей.       — Хащида Рёджи, — прочитала я голосом Нагаты заветное имя. Я подняла голову: это брюнетка озвучила его раньше моего внутреннего голоса. — Я натыкалась на упоминания этого, когда сегодня исследовала его политическую биографию. Но вы сказали не обращать внимание на то, что он занимался и другими зонами… — более детально разъяснила своё вмешательство в диалог обладательница волос цвета не пойми чего без обычно бы подразумевавшейся там доли упрёка. Она действительно что-то там такое вякала. И это действительно не имело особого смысла. Но это было до того, как я вспомнила, что Тома назвал Хащиду лицемером. Не кого-либо другого из его приверженцев и соратников, а именно его….       Физиономия у меня сейчас была, надо полагать, как у старого, измученного жизнью, разбитого усталостью человека: потупившийся взор, неподъёмные, немного приопущенные, но всё равно удерживающиеся как-то от полного падения веки, тяжёлый подбородок, скривлённый книзу рот с плотно захлопнутыми губами, повернутая в одну сторону инертно голова — я как заводимая игрушка, которая, пока не повернёшь ключик, не поедет. Уже просто нет сил терпеть эту полосу препятствий, на которой я точно калечный атлет. Почему всё так гладко, чётко и быстро движется в одном направлении — против меня? Я стараюсь изо всех сил оперировать здравым смыслом, ведь Сибил никогда не ошибается, так почему же?.. Да, у меня ещё остался железный козырь, который уже три дня никто не в силах побить картой более высокой масти, однако постоянно, с небольшими промежутками, мне неустанно подкидывают всякую мелочь типа 2-ек и 3-ек, буквально забрасывают ими. Я ловлю себя на мысли, что просто хочу поскорее наставить на Тома Доминатор и доказать всем, что я непобедимый игрок. Незачем тратить силы и распинаться перед этими идиотами.       Продолжая изображать статую, застывшую не в самом красивом виде, я пыталась воззвать к своему внутреннему спокойствию и золотому терпению. Один из моих подчинённых же прикрыл глаза, облегчённо вздохнул, то ли усмехнулся, то ли излишне довольно хмыкнул, расслабленно возведя руки в замок, плавно поместив их на стол, и направил на меня серьёзный взгляд сумрачных озёр.       — Ваш милый, невинный и чистый Тома-кун, надо сказать, манипулятор каких поискать… — отрешённо и с полным умиротворением, стекающим с губ точно сладостный мёд, промолвил черноволосый Энфорсер. Я, по-прежнему пригвождённая к сидушке стула всё в той же малоприятной позиции, особо не расщедриваясь на демонстрацию эмоций после каждой, сказанной им неоднозначной, провокационной фразы, лишь стоически глядела на парня, мысленно готовясь к грядущему аргументу. — Он придумал идеальное алиби, которого ему хватило на целых одиннадцать лет. Если это не мастерство манипуляции окружающими, то что же ещё? — выразительно задал он риторический вопрос. Небось кичится тем, что я, как он мечтает, подбегу и буду заглядывать ему в рот. Ага, три раза. Как и любой уважающий себя Инспектор Коанкёку, я лишь надменно бросила в его сторону любопытный взгляд.       — До юу кото? — требовательно, но индифферентно, тем самым давая понять, что тут от него особо ничего не ждут, вставила я.       — Не переживайте так, он ни одну вас обвёл вокруг пальца, так что стыдиться тут нечего.       Зараза меня провоцирует, да и только! Ха! Не на ту напал.       — Вся суть состоит в том, что Тома придумал себе амнезию, — пояснил латентный вполне себе уверенно. Шутник. И вот на это он потратил столько моего драгоценного времени и сил? Кто мне это компенсирует? Он столько не заработает и за десять лет.       — Ёсэ ё, — отрезала я незамедлительно и холодно, — мы уже это обсуждали. Ками-сама, вы вернулись к той же недоношенной теории, с которой когда-то начинали, — не постеснялась я напомнить, — детектив вы наш несостоявшийся, — не дразня, не унижающе растягивая слова, не как-то иначе подчёркивая интонацией его несовершенство, сказала я. Наоборот, коротко, твёрдо и с морозным ветром, сквозящим каждый слог изнутри. — И это всё, на что вы способны? Я разочарованна.       — Но получается идеальная цепочка мотивов, которую я сумел завершить исключительно благодаря вашим показаниям, — абсолютно игнорируя все мои попытки ранить и оскорбить детектива внутри него, как ни в чём не бывало продолжает Козуки. Или не стараясь звучать намеренно колко и придерживаясь рабочего сухого тона, я умудрилась сокрыть от подчинённого истинное своё отношение? Глупо, он и раньше за версту чуял мой сарказм. Что это он сегодня такой пуленепробиваемый? Бесит. — Тома никогда не забывал о своём детстве. Амнезию он придумал. Когда ему было четырнадцать-пятнадцать лет, он… порешил свою сестру. Это единственное убийство, для которого я не могу назвать мотивов, поэтому спишу на патологию. Он хорошенько спрятал труп где-нибудь в морозильной камере, дабы он полностью сохранил свой прежний вид. Дальше приходит спаситель-Абеле и вызволяет несчастного из Огиджимы. Тома прикидывается бедным, несчастным и ничего не помнящим, и его поручают соцопеке. Он успешно заканчивает школу и поступает на работу в Осо. Вероятно, не без чьей-то помощи он организовывает убийство Хащиды. Мотив: Хащида пытается разрушить его любимый и родной дом. Заброшенные зоны, об уничтожении которых Хащида ратует давно, ещё с 2105-го года. Хащида, которого Тома охотно обсуждает с вами в том же году и о котором отзывается как о лицемере. Ещё один мотив для убийства: сестра, которая спрятана в Огиджиме. Не нужно говорить, что с нею стало бы, начнись реконструкция? Затем, или, быть может, это было сделано раньше, и тогда последний мотив неверный, он возвращается за сестрой и пластинирует её. Зачем? Во-первых, он сохранил её в надлежащем виде, в её прелестной красоте, которую запечатлеть он сможет при помощи пластинации навечно. Красота, которая будет не тронута временем и не забыта прохожими. Во-вторых, теперь, когда Огиджима стала мишенью, оставлять её там небезопасно. Следующая его цель — Абеле, мотив — он забрал его, увёз его из родного дома. Кому вообще в голову пришло, что он обязательно должен был визжать от счастья, что его спасли? Что для одних спасение — смерть для других. Может, ему вообще прекрасно там жилось. А его буквально вытащили, не спросив даже разрешения. Кому бы это понравилось? — сделал паузу на столь странной ноте латентный и продолжил: — Ну, с Сасаямой-сан всё понятно: он попал в западню, потому что преследовал Кирино. Как Кирино в это ввязалась? А) Тома прознал, чьей дочерью она является, и похитил её, дабы заманить отца; б) Кирино стала свидетелем того, как он атаковал отца, или же она стала свидетелем задолго до этого, сама по себе. Исходя из её логов, она частенько ошивалась в Огиджиме во время частых побегов из Осо. Возможно, именно тогда она и случайно что-то увидела, а может, она вообще была в него влюблена и занималась стокингом: даже Аоянаги-сан сказала, когда ещё тогда меня застукала за расследованием, что Тома наверняка привлекателен среди студенток; с) он изначально хотел запластинировать и её, а об их родстве не знал. Но в свете Хащиды и Абеле, думаю, не страшно, если мы не установим между Тома и Кирино связи.       И хотя это могло прозвучать для кого-то от части убедительно, мне это казалось лишь бредом сивой кобылы, где всё притянуто за уши так туго, что те, обагрившись рдяным приливом крови, сейчас просто отвалятся. Какая несостоятельная теория. В ней сплошные дыры и предположения. Даже закрывая глаза на проблему коэффициента преступности… Тома не мог так притворяться. Никто не может так притворяться. Козуки легко штамповать столь незрелые выводы. Исходя лишь из моего рассказа, который он всего лишь воспринимал на слух. Хотелось бы также напомнить, что это мои смутные, нечёткие и весьма лаконичные по сравнению с их первоисточником воспоминания. И это я, а не он присутствовала при этом; я, а не он слышала его мягкий, порой дрожащий голос, чуткие интонации и неспешный темп; я, а не он видела кроткие и несмелые взгляды карих очей, тонкую мимику и аккуратную жестикуляцию; я, а не он чувствовала его приятную, лёгкую ауру, обволакивающую всё вокруг в тёплый и полный спокойствия кокон. Что этот дилетант-латентный и вовсе может знать о нём? После брошенных тут изъедающих пафос точно кислоту какую фраз ему теперь нет дороги назад: надо хоть в лепёшку расшибиться, а оправдать свою репутацию и прорекламированную решимость. Вот он и рвёт волосы на своей дурной тёмной голове. Как оскорбительно: и по отношению ко мне, и к подозреваемому. Когда это всё закончится, заставлю мерзавца письменно извиняться.       — По-моему, ты немного драматизируешь. Совсем необязательно, что Тома убил свою сестру. Всё-таки это как-то… перебор. Слишком жестоко и нереально. Сохранить после такого оттенок… — надо же, Нагата впервые в жизни сказала что-то дельное! Браво! Прямо хоть вставай и аплодируй. — Мы не знаем, при каких обстоятельствах она умерла. Её мог убить кто-то другой. А Тома было немыслимо расставаться с ней, кроме родителей у него никого нет… Я знаю, каково это — расстаться навсегда со своим братом или сестрой. Тома наверняка чувствовал то же самое, что-то в нём оборвалось, и он… Он не смог её отпустить. Спрятал её где-то, заморозил. И в итоге это вылилось в психологическую травму, в результате которой он начал мстить обществу, совершать все эти нечеловеческие убийства… — нежный голос девушки-Энфорсера дрогнул, и она смущённо отвела взгляд.       — Может, и так. Это всего лишь предположение. Но я думаю, что от такого маньяка можно чего угодно ожидать. И чем хуже будут ожидания, тем меньше шок и разочарования, — ответил Козуки. Очевидно, сказанное предназначалось и для меня. Ошибся адресатом, дорогой мой. Их послушай, так Тома маньяк какой-то.       — Ано нэ… — начала недовольно я, ощущая, как моё и без того каменное лицо приобретает ещё более жёсткие очертания. — Это уже ни в какие ворота не лезет. У вас вообще где-то когда-либо здравый смысл пробегал? Вы его в лицо видели? Как, по-вашему, можно сочинить амнезию? Мы с вами не в пятнадцатом веке. Хорошо, меня он обдурил, какой сукин сын. И психологов тогда тоже, да? Квалифицированных специалистов, которые, используя свои медицинские трюки, проводили тесты, экспертизы? И Сибил тоже, да? Она не в состоянии была определить преступника, так как он прикинулся больным амнезией? То есть киматический сканер вообще как бы глюченная, бесполезная программа? Вы хоть понимаете, что только что сравняли все достижения медицины, науки и техники за последние сто лет с грязью? Вы их в ничто ставите. Разумеется, Энфорсер Козуки Рёго знает лучше всяких там психологов с его-то интуицией детектива, — с недружелюбной, холодной иронией констатировала я и метнула в объект моего негодования порицающий взор. Объект же исступлённо выдохнул.       — Хорошо, если брать версию Нагаты, то как последствие травмы смерти сестры его симптомы были временно заглушены, и склонность к убийству начала проявляться постепенно, поэтому он и был похож на нормального в глазах Сибил. А после совершённых убийств ему пришлось прибегнуть к каким-то супернаркотикам, — уже с меньшим энтузиазмом проговорил служащий Второго Отдела. Я ликовала.       — Что, потихоньку бросили свою версию и позаимствовали чужую?       — Мою вы слушать всё равно не станете, да и что бы там ни было с сестрой, это не меняет мотивов для остальных убийств. А я по-прежнему считаю, что свою сестру он ещё тогда убил. Потому что такой конченый маньяк сделает это, и глазом не моргнув, — опять взялся за свои оскорбления мой оппонент в этом странном поединке за честь Тома.       — Тогда… а как же Сибил и её вердикт? — мягко задала я вопрос. — Или это вы намерены отрицать? — просверливаю его своим взором точно ястреб беспечную добычу. Козуки беспомощно опускает голубые глаза и тихо произносит:       — Не могу.       — Хэ-э? — немного расслабившись и поняв, что я в принципе выйду из этого поединка мнений победителем, я понемногу вернула себе былое положение: спокойно откинулась назад, закинула ногу на ногу, сменила уставшую каменную мину на надменное личико — я словно омолодилась и отдохнула, такое ощущение. Отчаяние Козуки действовало точно живительный эликсир. — Ну да, верно… разумеется, не можете, — мои интонации понемногу меняли чопорную строгость на игривую насмешливость.       — Не могу, но… Другой версии у меня нет. И не нужна она мне. Мне очевидно, что амнезия — это ложь. Если раньше я только перебирал это как вариант, то сейчас я в этом уверен. И пусть я не могу объяснить, почему Тома был здоров… Может, ему ещё в детстве удалось добыть какой-то наркотик.       — М-м, да. Так и вижу целую лавку супернаркотиков для детей в Огиджиме. Какие интересные наркотики: такие эффективные, что ещё и киматический сканер обманывают. Непонятно только, как же мы это спустя десять лет про них не знаем… Да вы мастер делать из людей маньяков, — довольно съязвила я, наблюдая, как у подчинённого фраза за фразой гаснет энтузиазм и тухнет пыл. — Кстати, ещё кое-что. Может быть, вы забыли, но это научно доказанный факт, что у подростков намного выше скачки Коэффициента Преступности и что именно в этом возрасте легче всего определить склонность к совершению преступления. Поэтому так много людей попадают в изолятор именно в детском и подростковом возрасте. У людей постарше такие склонности больше приобретённое, нежели патологическое. Поэтому если и был самый подходящий случай уличить Тома в том, что он псих, то он произошёл десять лет назад. И в его результате ничего не было зафиксировано. Глаза Сибил ничто не в силах окутать пеленой. А вот существование наркотика больше походит на миф. Придумали бы что поинтереснее и реалистичнее… — всласть наслаждалась я таким развитием событий. Мой железный аргумент, мой козырь, по-прежнему никто не способен одолеть.       Нагата немо поглядывала на Козуки, то ли сочувственно, то ли взволнованно, сама никаких версий не предлагала. Её напарник только лишь смотрел куда-то мне за спину из-под полуприкрытых глаз, поверженный так унизительно и быстро. Правда, зная его упрямство, уверенна, от своих теорий он до последнего не откажется.       — Только с возможностью поддельной амнезии у его преступлений появляются мотивы, а у мотивов — смысл и связь. И только с ней у него появляется место, куда он всегда сможет вернуться, — неубиваемый, продолжает он. — Верить мне или нет — дело ваше, но пенять потом можете на кого угодно, но не на меня, — пофигистично говорит Энфорсер, предостерегая меня. Какое высокомерие. Какая наглость.       — Это не я только что приписала четырнадцатилетнему мальчику с идеальным ментальным здоровьем хладнокровное убийство своей сестры и игру в амнезию, прошу заметить. Если вам самому не слышно, как вы абсурдно звучите, то извольте проверить слух. Ах да, и мне крайне любопытно: если вы превосходите умом психологов и Сибил, что лишь из моего пересказа вам стало всё так «очевидно», то будьте любезны тогда обосновать свою теорию, — внесла я скромное предложение, бросая ему вызов самодовольным взором. Унижу его ещё больше. Бестолковый идиот. Я пошла ему навстречу, а он!..       — Да пожалуйста, — внезапно с былым энтузиазмом отсекает юноша. И вместо того чтобы снова привлечь всё внимание к себе, наклониться, заглянуть мне глаза пронзительно и требовательно, он полностью откидывается на спинку стула и запрокидывает руки за голову, скрестив пальцы на затылке, будто бы собрался мне весёлую историю поведать. — Всё проще некуда. Возможно, вам этого и не заметно: во-первых, в вас сильно впечатление, которое он и всё им сказанное произвели на вас пять лет назад. Вы ещё воспринимаете услышанное вашими ушами той давности, когда Тома слагал вам басни о том, какой он бедный и несчастный, несмотря на все беды и трагедии, жаждет прямо внести свой вклад в наше доброе дело, не поощряет деструктивные методы и печётся обо всех. Во-вторых, у вас уже сложилось сильное предубеждение насчёт Тома, вы необъективны. Со стороны же мне видно, что за тем, как пламенно он рассуждает об алчности людей, он, по сути, неприкрыто осуждает сносы. Это не просто мнение, как вам показалось, а очень даже сильная позиция. Он не рассуждает об этом как посторонний. Опять же, просто и элементарно: он осуждает сносы, потому что это значит уничтожение корней. Но далеко не потому, что он ничего не помнит, а как раз наоборот потому, что ощущение дома у него осталось. Если у тебя амнезия, то ты не знаешь того, чего не помнишь. Ты не можешь этого знать. А чего не знаешь, того не знаешь. А Тома знает. Он помнит ощущения дома. Не станет человек только из-за того, что, может, есть такие же, как он, кто не может вспомнить, а их дом разрушают, разорвав последнюю ниточку с прошлым, так осуждать сносы. Другое дело, что чувство дома забыть нельзя. Спросите любого из нас, да хоть себя, в конце концов: было ли бы вам всё равно, если бы ваш дом сожгли или разрушили? А что бы вы сказали, если бы родной город какой-то Юкико-чан из Транспортного Отдела затопило? Вы бы ничего не почувствовали на самом деле, пусть и повздыхали бы, как это печально и что вам жаль. Правильно. Потому что вы никогда там не были, вы не знаете, что это за место, что там за люди, что их с вами связывает. У вас нет ни ассоциаций с этим местом, ни воспоминаний о нём. Абстрактное ощущение жалости — всё, что такая новость у вас вызовет, и то о ней вы скоро забудете. Тома, никогда не бывавший в заброшенных зонах и лишь из СМИ и от преподавателей слышавший о них — а слышать он мог только плохое — с полной пустотой в голове может испытывать лишь это абстрактное, мнимое чувство сострадания, но на эмоциональном уровне эти места просто мираж, образ, картинка. Где-то там его нашли, но вряд ли он помнил бы что-то раньше тёплой машины и комфортных стен приюта. И подумайте сами: состраданию его там ни к таким районам, ни к их жителям никто не учил. Наоборот. Он, подобно вам, должен был реагировать на них как на заразу, они чуть было не пустили его жизнь под откос. Откуда бы тут взяться состраданию? Внезапно он говорит о модернизации районов как о чём-то плохом, о том, как надо беречь традиции, как важны корни… Только человек, который помнит, любит и ценит свой дом, будет так рассуждать. Знать причастных к этому политиков. Называть людей, которые его вывезли оттуда, лицемерами… Может, ему вовсе и не хотелось покидать дом. Разлучаться с тру… с сестрой. Там остались его воспоминания. Может, и о родителях, если те у него были. Он прожил там небольшую, но сознательную часть жизни. Как только Хащида предпринял реальные попытки снести его родную Огиджиму, его прикончили. И Абеле, на которого он должен был молиться, постигла та же участь спустя полтора месяца. Давайте добавим к этому странную квартиру, которую он посещал, где нашли раствор, пятна крови в комнате. Сасаяму-сан, который попросил меня пробить этого Тому ещё в ноябре, а потом погиб, выполняя свой святой долг… Чего вам ещё надо? А, ну да. Оттенок, коэффициент. Не могу вас упрекать, ведь это единственное, что не даст моему предположению стать чёткой теорией и основой для прямой улики… а также убережёт вас от потенциальной опасности стать латентной преступницей, — съехидничал сотрудник Бюро Общественной Безопасности, заставив меня пожелать, чтобы у него отсох язык его этот без костей. — Но хоть этому и сложно найти объяснение, не факт, что невозможно.       Возможно, это действительно странная позиция — становиться на защиту всяких гиблых мест, но ведь и у меня есть пара скелетов в шкафу, которые я ни за что не озвучу при ком-либо, и на их фоне, определённо, добрые помыслы Тома станут казаться нормой. Каждый имеет право на свою точку зрения, пусть даже чудную и отчасти сумасшедшую. Каждый в чём-то и по-своему противоречит стандартам. Однако вовсе не помыслы делают нас преступниками, а действия. Доказательств действий при всём при этом у Козуки не имеется ни единого. В отличие от меня Тома жил не в самых благоприятных условиях, и хотя приюты нынче оснащены всем необходимым, раем их вряд ли назовёшь. Да и собираются там, как правило, травмированные дети: каждый — со своей трагедией за плечами, какого возраста бы ни был. Потеря родителей или же изначальное отсутствие таковых воспринимается, как какой-то особенный крест, непосильная ноша, необратимое проклятье, которое висит на тебе точно клеймо, выжженное горечью слёз, и со шрамами от него тебе предстоит идти по извилистой дороге жизни все отведённые тебе годы. Сколько историй, интересно, Тома мог слышать от своих товарищей об их прошлом? Как знать, с ним могли жить дети из таких же районов и рассказать ему, описать в густых красках все прелести существования внутри этих, отделённых от здорового общества, огороженных от «чистых» граждан прутьями презрения, осуждения и страха, а также патрульными дронами клеток? Разве такое не могло посадить в его душе семечки сострадания к подобным местам и зёрна неприязни к людям, сравнивающим их с горстками пепла? Наверняка все эти сироты могли жаловаться на скудные условия проживания, и это могло вселить в Тома идею о том, что вместо того чтобы стирать и начинать с нуля, нужно совершенствовать то, что есть — дырявое, прогнившее, вонючее, заплесневелое и никому не нужное. Наивно и глупо, но благородно. Именно из уст этих детей Тома мог почерпнуть свои «ощущения» дома. Пожалуйста, я запросто нашла всему разумное объяснение. Соглашусь, и без амнезии, и с нею в любом другом случае такое отношение к проблеме сноса могло бы стать причиной для подозрения, но, подчёркиваю, в любом другом. Тома на такое не способен: всему виной подстава и неудачное стечение обстоятельств. Я бы могла начать втирать больно заумному брюнету про все эти вероятности, но смысл? Я же, видите ли, «необъективна»! Всё равно что горох об стену: если этот идиот на пару с покойным Сасаямой вбил себе в голову Тома-маньяка, то мои слова против этого бездейственны.       А что до дома, то под одну гребёнку всех не надо. Да, мне будет глубоко плевать на Юкико-чан и всё, что могло бы произойти с этой абстрактной личностью, но это всего лишь потому, что меня в принципе мало волнуют проблемы окружающих, в которых они, как правило, сами виноваты. Жалость — не моё хобби. Левые люди не достойны того, чтобы я проявляла это качество по отношению к ним, а те, кого я уважаю — того не заслуживают; это оскорбительно. Я плохой пример, Козуки, не примеряй на меня банальные шаблоны. И не скажу, что привязана к родительскому дому. Дом для меня — это не место, в которым ты родился и вырос, это место, где тебе во всех смыслах хорошо и комфортно. Место, в котором ты ищешь утешение и где прячешь все свои самые сокровенные секреты; место, которому ты позволяешь видеть себя в самых пренебрежительно мерзких и порочных образах — плачущим, занимающимся аморальностями, синим от усталости и разрывающим подушки в пух от ярости; место, которому ты доверяешь свои страхи и где ищешь укрытия; место, куда всегда захочется возвращаться… И это место для каждого своё: квартира, вот тот ресторанчик на углу, где играет джазовая музыка по утрам и готовят вкусный черничный чизкейк, или заброшенная библиотека в каком-то блоке некого района, или вот та кирпичного цвета лавочка у парка, где вечером открывается прекрасный вид на звёзды или какую-нибудь башню… Почему этим местом должен быть обязательно дом в физическом понимании этого слова, тем более родительский? Да, так сложилось, что я могу назвать своим домом как раз-таки свою квартиру, но по одной простой причине: мне там комфортно. Я сама её выбирала, долго и тщательно — район, здание, подходящую планировку, вид из окна, наличие в комплексе бассейна, тренажёрного зала и прочей необходимости типа балкона, звукоизоляции и пола с подогревом, я сама обставляла его, придумывала дизайн интерьера и делала всё возможное, чтобы он был идеальным. Мои старания оправдались и ежедневно приносят мне радости после мрачных, как сегодня, рабочих дней — поэтому это мой дом. К родительскому дому я отношусь весьма равнодушно, если честно. Я не питаю к нему каких-то особых чувств только потому, что родилась там и выросла. Да, с ним у меня есть целый арсенал счастливых воспоминаний, но они же есть и с другими местами. Да, там живут мои родители, но это не единственная их недвижимость и они могут всегда переехать куда-то ещё. Удивительнее то, почему люди склонны страдать по отчему дому, когда их в его стенах били, унижали, родители ругались, напивались, разводились, жила семья бедно и неблагополучно. Типа вот Нагаты. И в эту же компанию мазохистов-романтиков хотят и Тома записать. Это патология?       Дом — это понятие, не поддающееся у большинства населения планеты никакому рациональному объяснению. Он словно магнит — как далеко ты бы ни ушёл, как ни старался бы забыть, тянет к своим стенам, манит распахнуть старые двери, молит о том, чтобы вошли в него и собрали подошвой ботинка накопившиеся за года на полу слои пыли. Что это — человеческий инстинкт или навязчивая идея, иллюзия или лицемерие в поисках спасения от собственного бессилия? В «Унесённых ветром» Скарлет всегда чувствовала себя сильнее, возвращаясь домой, в Тару; она словно феникс восставала из пепла родной земли — величественнее, выносливее, крепче и ярче, чем прежде. Она даже угрожала Ретту убийством, если он встанет у неё на пути — так велико и жизненно необходимо было желание вернуться домой. Или та же дурочка Кэнди, которая вечно ностальгировала по своему домику на холме, грезила туда вернуться и, когда возвращалась, успешно залечивала душевные травмы или находила свой путь в жизни. Последняя, кстати, была сиротой, но сомнительно, что для сирот дом ощущается как-то иначе. Дом — антоним улицы, в нём тепло, уютно и безопасно, когда на улице холодно, одиноко и страшно. Не эта ли простая истина прячется под всеми пафосными, замысловатыми мотивами с напыщенно возвышенным идеологическим подтекстом и не она ли движет нами на самом деле, являясь в действительности инстинктом самосохранения? Страхи и тревоги не иметь пристанища, где можно искать спасения от невзгод и проблем, заставляют нас выделить в сердце особое место под названием дом, как пустую ячейку, которую потом следует заполнить каким-то особенным зданием. А потом это здание, его образ, воспоминания о нём — всё это трепетно хранить в своём сердце и проливать ручьи слёт от невозможности там находиться? Или же необходимость в таком месте прописана в ДНК? Является ли она животным инстинктом? Птицы возвращаются в своё гнездо не потому, что страдают сопливыми сантиментами, а потому, что они его свили, а вить новое — лениво и проблематично, они там обустроились, у них там потомство, они выбрали безопасное и удобное расположение для него, возвращаться туда — это необходимость. Человеку присуща такая же необходимость: ему тоже нужно возвращаться в дом, потому что жизнь на улице немыслима,но купить новый — дорого, нужно много работать, а ведь один уже есть, близко расположенный к работе, обустроенный, на который долго копились зарплаты, вот почему он хочет туда вернуться. Один-единственный дом, необходимый для выживания как гнездо птице. Да только почему-то никто не воспринимает это как оно есть. Дом приобретает у людей сакральное значение, и неважно, какой он.       То же и с патриотизмом: никогда не видела, будучи патриоткой, в нём нужды. Ну, личной, разумеется, для всего остального он нужен. Почему я должна любить свою страну, если она ничего не делает для моего благосостояния, а, наоборот, ставит его под угрозу, развязывая войны или втягивая себя в них, уничтожая экологию, воруя деньги на всех уровнях государственного управления, закрывая глаза на беззаконье, ущемляя в правах малоимущих и инвалидов и так далее? За что любить такую страну? За что быть ей преданным? Одно дело Япония, а возьмём сверхдержавы прошлого века, которые сегодня в руинах. Только за то, что ты там родился? То есть потому, что два идиота, которые решили — или не решали, а так вышло — плодиться,занялись сексом на территории той или иной страны? Это как родителей не выбирают, да? Очень мило. Всё упирается в это, выходит? В место, где ты появился на свет? Только это заслуживает теперь вечного поклонения, любви и необходимости скучать по нему и страстно желать туда вернуться? Вероятно, оно одно определяет всё и на генном, и на физическом, и на рациональном, и на эмоциональном — на всех уровнях. Место рождения так несправедливо и безосновательно принято считать домом, будто негласное обязательство какое-то, универсальная мораль, ему достаются все лавры, каким бы ужасным само по себе оно ни было. Откуда в людях этот тупой сентиментализм? Более неразумным может быть разве что желание размножаться, «потому что мне сказали, что так надо и у меня инстинкт», и желание кому-то поклоняться, потому что люди слабые и безвольные эгоисты, ищущие, кому бы их спасти за их же неблагоразумие.       И хотя мне этого наверняка не понять, Козуки всё-таки прав, если думает, что, предположим, сымитируй Тома амнезию, его бы тянуло домой: идиотский инстинкт или что это работает безотказно на всех. Дом — словно загадочная моральная опора для каждого, пусть для кого-то это априори место рождения, а для кого-то, как я — место умиротворения и комфорта. В таком случае он даже и с потерей памяти может страдать по дому, не зная про него толком ничего. Поэтому…       — Все люди хнычут по дому, помнят они его или нет. Даже если бы Кагуе-химэ стёрли память, она бы всё равно грустила и грезила по тому стволу бамбука, в котором её нашли, — наконец-то удостоила я Козуки ответом. — Так что только потому, что вам показалось, будто Тома помнит это ощущение, вы не можете судить про амнезию. У него, может быть, травма на этой почве, что он дома не помнит. Знает только название района, город, префектуру — всё это лишь точки на карте.       — Перестаньте. Вы находите абсолютно всему, что я говорю, какие-то глупые отговорки. Откуда вам знать? Вы никогда не были оторваны от дома… — как бы отрешённо, однако со скрытым недовольством в тоне голоса произносит Козуки, но я улавливаю эту тонкую нотку, наверное, благодаря странному движению светло-голубой палитры в его очах. Странно. К чему это говорить?       — Так и вы тоже, — отрезаю я, слабо удивляясь, и тыкаю его носом в очевидность.       — Я… — взгляд опускается на поверхность стола и задумчиво касается её, — … ну да, — неохотно вынужден согласиться он. Ещё бы, я же полностью права.       — Ано… — пропищало что-то по бок от меня, — вообще-то… — ах да, это Нагата открыла рот. — я согласна с этим, — деликатно пытается вставить она свои пять иен в нашу дискуссию. С чем это она там согласна? Опять подлизывается ко мне? Я лениво повернула голову в сторону темноволосой. — Козуки-кун прав: не зная, что такое иметь дом, ты просто не сможешь так рассуждать. Тома может сокрушаться, что дома у него нет, что он его не помнит, не знает… но я не думаю, что это может определить его ценности, его воинственный настрой по отношению к сносу… Он тогда должен бы мучиться, страдать от своей амнезии, пытаться что-то вспомнить — так бы поступила я, будь на его месте. Так поступили бы многие. Но он сказал, что его всё устраивает, что он Тома Козабуро, и неважно, кем он был. Он больше не ищет себя. Возможно, потому что нет нужды и не было. Потому что он и так всё прекрасно помнит. Помнил. И будет помнить. Теперь, после предложенной Козуки-кун версии, я оглядываюсь назад и понимаю, как естественно звучали его рассуждения обо всём этом… естественно для обычного человека, не страдающего амнезией. Он говорил так, как говорила бы я, если бы Хащида пришёл сносить мой дом, — закончила эта коротко стриженная дура, будто её мнение кого-то интересует. Она только кофе мне приносить горазда и дронами руководить, не считая порчи макулатуры, где ей нет равных.       — В яблочко. Как-то быстро он отказался от своих корней, поисков себя и бла-бла-бла, учитывая, как он распинался про сохранение всего и вся… Модернизация — это плохо, эпоха потребления — фу какая гадость, но вообще мне пофигу, кем я там был в этом захолустье, теперь я Тома Козабуро, у меня есть всё, но да, заброшенные зоны жалко, корни теряются, ах как грустно… Двойные стандарты. Или логика сломалась. Или кто-то заврался.       Бесят. Они меня бесят. Оба. Неужели было непонятно, что имел в виду Тома, сказав, что неважно, кем он был, главное — кто он сейчас? Неужели мне всё нужно разжёвывать для них? Ладно эта идиотка, но Козуки! Козуки! Какое разочарование…       — Вообще-то, — начала я, немного прищурившись, — это…       Звонкая трель канщикан-девайса нагло встряла, забирая себе внимание всех нас. Вызволив левую руку из позы крест-накрест на груди, я опустила глаза на причину сигнала, заявившую о себе на голограммном окошке: Аоянаги отправила мне файл. То самое видео с вечера. То ли она на славу оперативна, то ли наши посиделки здесь изрядно затянулись. Однако моя коллега умудрилась дистанционно не дать косе найти на камень, за что, наверное, ей не мешает сказать спасибо. Я так устала бороться с этими псевдо-детективами, что и вовсе не могу предсказать, что бы им тут могла наговорить. Как-то обстановка сама собой разрядилась: вероятно, и у неё нервы не железные, и даже остановки устают накаляться время от времени. Конечно, ведь это представление одного клоуна уже достигло апогея абсурда.       — Пора возвращаться в офис, — говорю я абсолютно спокойно и быстро опустошаю свою чашку с кофе с очевидным намерением встать.       — Подождите-ка секундочку. Видео же, видео! — внезапно доносится от Козуки, которому приспичило видео посмотреть. Прямо до офиса не дотерпит. Что, Аоянаги забыла тебе прислать, да? Не посчитала нужным. Ах бедный, твоей значимостью пренебрегли.       — Маттаку… — слетает с моих уст после очередного вздоха, и я передаю файл с записью на терминалы подчинённых, затем и сама запускаю его.       Современные технологии открывают перед нами дверь в небольшой отрывок из недавнего прошлого. Будь посмертно счастлив, о гениальный создатель систем видео-наблюдения. Насколько бы можно было упростить работу нам, детективам, будь каждый дом снабжён камерой. К несчастью, это было бы посягательством на свободу индивидуума, но было бы занятно пронаблюдать за тем, насколько меняется поведение людей под полностью прозрачным, стеклянным колпаком?       Приём по случаю двадцатилетия Тома Гакуэн — ничего интересно, я бы даже сказала, всё очень скромно и скучно, как, в целом, и положено организации подобного уровня. Собраны все «сливки» благотворительной общественности и представители разных мастей интеллигенции: педагоги, преподаватели, врачи, адвокаты, меценаты, деятели искусства и иже с ними, а также, судя по странным цветкам, прикреплённым на груди, точно на выпускной церемонии, и молодым мордашкам, некоторые, надо думать, избранные студенты академии. Разодетые в строгие классические костюмы мужчины и наряженные в скромные и чопорные платья женщины то по парам, то в небольших компаниях из трёх-шести человек были увлечены в разного характера беседы, кто-то представительно держал перед собой бокал с каким-то безалкогольным напитком, кто-то плавно разводил руками, точно стилусом по воздуху расписывая подробности грядущих планов, вероятно, привлекая потенциальных «вкладчиков» золота в добрые дела, а кто-то осторожно придавался грехопадению у небольшого столика с аперитивами, идиотскими канапе и прочей ерундистикой. Так называемое культурное мероприятие у меня вызывало только скуку: да там же даже поесть нечего! Вот на тех, на которые меня брал иногда папа, можно было поесть даже натурально выращенные продукты или изготовленное из них, такое как сыры; говорили, некоторые из них даже импортные. Тогда я в это не верила. А тут… Благо, фрагмент видео, судя по индикатору продолжительности, был недолгим — вот-вот должен был появиться наш виновник торжества, который ещё не попал под поле зрения этой конкретной камеры. Зато она поймала кое-кого другого: Абеле Альтромаджи в гордом одиночестве спускался вниз со сцены, вероятно, только что толкнув какую-то речь. Его взгляд был расслаблен, а выражение лица наполнено умиротворением; периодически он поправлял ворот лавандовой рубашки. Я заприметила три силуэта, идущих ему вслед. Один принадлежал какой-то женщине средних лет в тёмно-синем костюме, второй — приблизительно того же возраста мужчине с чёрными волосами, третий — по каштановой макушке владельца было определить несложно. Тома ничуть не изменился с тех пор: вся та же причёска, та же мягкая, осторожная походка, тот же лёгкий и располагающий взор шоколадных очей. Молодой преподаватель социологии и куратор клуба фотографии из престижной частной академии Осо был облачён в тот вечер в серый костюм, пиджак которого был расстёгнут и обнажал такого же цвета, но на тон светлее жилет; всё это дополнял чёрный галстук на фоне тёмно-вишнёвого цвета рубашки. С виду было очевидно, что бывший сирота ощущал себя на данном приёме словно рыба в воде, и не заподозришь ничего о его происхождении. Троица остановилась возле Абеле, и Тома, кажется, окликнул мужчину. Отец Кирино соизволил обернуться и встретиться лицом к лицу с потревожившими его покой гостями. Физиономия одного из ключевых персонажей торжества выказала замешательство, и он, что-то, кажется, спросив, приподнял бровь в недоумении. Незнакомка в костюме заговорила с Абеле и жестом руки указала в сторону Тома.       — «Ки-ми ва?» —спрашивает Абеле, женщина что-то говорит ему. «То-у-ма Ко-у-за-бу-ро-у дэ-су», а дальше мне не разобрать, — внезапно выступил в роли своего рода сурдопереводчика Козуки, пытаясь дать нам хоть какое-никакое, но понятие, о чём ведётся разговор. Хэ-э-э-э, не знала, что он такое умеет.       Однако я не успела толком поудивляться скрытому умению подчинённого, как моё внимание привлекло нечто другое: после того, как Тома представился, лицо покойного изменилось весьма быстро. Вместо изумлённой улыбки, которую я ожидала увидеть от человека, пред глазами которого спустя десять лет предстал совершенно изменившийся и повзрослевший мальчишка, спасённый некогда им, я узрела некое немного взволнованное выражение, дискомфорт, растерянность, проступавшие в движениях скул. Тома же издавал самые позитивные флюиды, словно можно было их через запись ощутить. Уголки его губ изогнулись в сладкой улыбке, а глаза доброжелательно сощурились. Он начал что-то говорить сквозь эти милые улыбки и приветливо-тёплые взгляды. Вслед за этим Абеле как-то резко улыбнулся, точнее улыбку натянул: её неестественная природа могла быть незаметна этим беззаботным, наслаждающимся прекрасным вечером людям, но не нам. Мужчина даже засмеялся, совсем немного и почти незримо, однако и это действие больше смахивало на меру необходимости, норму вежливости, чем на непринуждённую реакцию. Я-то знаю: слишком часто натягиваю улыбки. Тем временем эстафету принял Тома и опять пустился в обсуждение чего-то. Было видно, что шатен наслаждается беседой. И снова Абеле меняется в лице, растерянность ярким пятном расплывается по его физиономии.       — «Да-мэ дэ-що-у ка?», думаю, — доносится от переводчика-самоучки после того, как Тома что-то спрашивает с такой миной, словно ему только что разбили сердце. Помню это выражение, отчётливо помню. Абеле на вид становится заложником растерянности и какой-то безысходности, потом присутствующие рядом эти двое начинают что-то говорить с улыбками и воодушевлёнными жестами рук, на что отец Кирино лишь улыбается, по-прежнему натянуто, но уже более скрыто, и что-то говорит, одобрительно кивая. На сим кусочек видео обрывается.       Меня мало задевают нелепые обвинения со стороны моих юродивых подчинённых, они ничего не значат, а вот данное видео оставило неприятный осадок. Поведение Тома идеально, оно в точности такое, каким я его себе представляла. Он с воодушевлением смотрит на Абеле, с неприкрытым восхищением и пламенной благодарностью — у него абсолютно нет причин его ненавидеть или мстить за всякие надуманные кое-кем вещи. Тома относился к Абеле как к приёмному родителю. Но почему же этот приёмный отец так изменился в лице? Он был растерян, что странно для публичного человека. Что такого Тома мог сказать ему и отчего те двое не среагировали соответственно, а наоборот? Даже там, где, казалось бы, не может ну совершенно никак возникнуть противоречий и разладов между людьми, на почве неизвестно чего они могут вспыхнуть. Человек по натуре существо конфликтное, оттого и антропофилы типа Абеле не исключение.       — Если вы мне не верите, то реакции жертвы хотя бы должны… — повседневным тоном протянул Козуки, пересматривая видео в ускоренном темпе. — Только посмотрите, как он изменился в лице. Из диалога надо понимать, что Абеле его даже не узнал. А когда понял, кто он, даже не смог скрыть неприязни или страха или чем может быть вызвана такая растерянность… Очевидно, не потому, что Тома так изменился и подрос. Странная реакция на человека, который подошёл и поёт тебе дифирамбы. Вот, посмотрите, видно же по нему, не надо уметь читать по губам, чтобы догадаться, о чём ваш невинный Тома-кун ему втирает… Он должен был искренне улыбнуться, порадоваться, хлопнуть того по плечу и поздравить с успехами. Однако он смутился. И ещё больше сконфузился после чего-то, что Тома спросил, а потом ещё переспросил разрешения… И все эти фальшивые улыбки.       Благо голубые очи подчинённого были слишком сосредоточены на видео и тот не смотрел на меня. Я правда не совсем понимала, что сказать. Тома выглядел кристально-чистым, Тома не подвёл моих ожиданий, но… всё портил вот этот экспонат номер три, и мне крайне сложно было сейчас найти, что предъявить Козуки в ответ. Какие мотивы могут быть у Абеле невзлюбить Тома? Мы уже битый час обсуждаем, почему Тома может иметь зуб на Абеле, когда с записи всё кажется совсем наоборот… мы не там искали? Может, настоящий убийца как раз и воспользовался странным отношением Абеле? Может, Тома случайно в это впутали?       В голове всё запуталось, и мне на секунду показалось, что я больше не хочу иметь дела с этим расследованием, заберите меня домой. Я мысленно тряхнула головой. Нет, Мисора, нет. Соберись. Это твоё первое серьёзное расследование. Твоя карьера от него зависит. Сама Кёкучо лично пригласила тебя к себе и оказала доверие, возложила надежды. Судьба Тома, твоего одногруппника, возможно, зависит от этого. Я не могу так быстро сдаться и пойти на поводу у какой-то улики. У меня по-прежнему есть непобедимый контраргумент, моя козырная карта. Пытаясь как-то оспорить или, вернее, объяснить её, Козуки противоречит сам себе, ибо противоречит непреложной истине Сибил.Нужно верить в себя. Чем запутаннее, тем интереснее. Да, пока счёт не очень в мою пользу, и для кое-кого мой авторитет пошатнулся, но это не беда. Сила их чутья символическая, а приказы отдаёт здесь Инспектор.       — Это стало намного интереснее. Между Абеле и Тома что-то ещё произошло. Вероятно, одностороннего характера. Возможно, Кирино как-то с этим связана. Как знать, именно это что-то могло стать причиной её смерти, или, наоборот, она сама стала причиной такого отношения Абеле к Тома… — очень серьёзно проговорил Козуки, не отводя глаз с экрана.       — А вдруг она правда в него влюблена, а тот и не против, и поэтому…       — Да ну. Тома же не идиот. Хотя… Но после этого видео можно сказать, что вполне вероятна та моя версия, в которой Абеле мог стать жертвой как раз потому, что помешал или прознал, что Тома хочет запластинировать Токо. Поэтому запластинировали его, а не её.       — Не вы ли нас тут всех уверяли, что Тома ненавидит Абеле потому, что тот вытащил его из родного дома? — придралась я, ибо ещё больше начала путаться в версиях. Козуки много ерунды говорил за последние трое суток: со счёта сбилась.       — От той версии я также не отказываюсь. Может, они вообще обе верные, — рассмеялся юноша впервые за долгое время. Похоже, то была шутка. Я нахмурилась.       — Попросим ещё видео, дабы чётко увидеть лица говорящих с других ракурсов, и подключим специалистов, чтобы воспроизвести диалог, — монотонно сказала я, сворачивая голограммное окошко.       — Вероятно, это единственное. Иначе бы Аоянаги-канщикан приложила и остальные, — сделала Нагата верное замечание, от чего мне захотелось треснуть её головой об стол. Логично. Это же Аоянаги. Значит, мы остались без дешифровки.       — Да и какая разница? У него на роже всё написано. Если с мотивом для Хащиды уверенными на сто процентов быть нельзя, то тут всё ясно…       Какой самоуверенный, а! А ничего, что приписанный им Тома мотив для Абеле оказался с точностью до наоборот мотивом Абеле против Тома? Сразу начал оперировать более убедительной версией, у которой имеется фиксированное видео-подтверждение. Разумеется, так гораздо удобнее.       — И для чего тогда была вся эта бесполезная затея с профайлингом? Кроме дурацких теорий про амнезию вы же ничего не выяснили, — ядовито напомнила я, поджимая губы. — А шуму-то было…       — Ну как же. Я выяснил более, чем достаточно, — уверил меня черноволосый, наконец-то тоже закрывая видео и растягивая рот в ухмылке.       — Хм? — явственно подставляя под сомнение им сказанное, протянула я. — Например, как Тома скучает по дому?       — Например, где его искать, — как будто говоря о погоде, ответил Энфорсер. А вот это что-то новенькое. Блефует, не иначе.       — Хэ-э? — нарочито изумилась я, широко раскрывая губы и растягивая слог словно от нечего делать. — Извольте просветить: и где же это?       — В Огиджиме.       Честно говоря, впору было расхохотаться на месте, собрать вещи и пойти спать. Делать тут больше всё равно нечего. Козуки, наверное, по моей съехавшей вверх брови и приоткрытому немного рту заметил, что я думаю касательно выбранного им места, и поспешил реанимировать себя в моих глаз, пояснил:       — Человек, готовый пойти на убийства за свой дом, непременно туда вернётся.       — Утром съездим в Осо и Тома Гакуэн. Расспросим про Тома. И ещё Абеле…       — Канщикан, киитэ кудасай ё, — перебил меня черноволосый, явно недовольный тем, как я притворилась, что не слышала его. — Это важно! Когами-сан и Сасаяма-сан не просто так говорили про Огиджиму. Хащида и Абеле были связаны с Огиджимой. Кирино бывала в Огиджиме. Сасаяму-сан там убили. Кирино там нашли. Тома принёс свой хаос из Огиджимы. И если он действительно придумал амнезию, в чём я уверен, то он непременно вернётся туда, в свой дом, единственное место, которому он действительно принадлежит.       Меня порядком выводила из равновесия эта его серьёзность. Такая же, как когда он меня почти напугал своими полными амбиций речами… Серьёзный и озабоченный Козуки мне совсем не нравился.       — Вы там были. Я там была. Дроны там тоже были. Патруль по-прежнему ведётся. Мы там никого не нашли. Пусто. А опросить каждого местного отщепенца мы физически не можем, — воздержавшись от сарказма на этот раз, спокойно промолвила я. Козуки молчал, но что-то мне подсказывало, что я его не заткнула: он явно о чём-то размышлял. — Допустим, вы правы, — снисходительно пошла навстречу я, даже предположив его правоту. Пусть будет благодарен за понимание. — Где прикажите его искать? Опять всю Огиджиму обойти?       — Я бы начал с того самого места, где мы нашли кровь Сасаямы-сан, — без особого энтузиазма, более спокойно ответил он. Уверенность твёрже стали в его голосе.       — Увольте, больше я под землю не полезу, — с отвращением отчеканила я каждое слово, скривившись от одной только мысли. Словно в ту же секунду темновласый Энфорсер, точно услышав что-то странное в моих словах, показался мне ещё уверенней: голубой взор его прояснился, черные тонкие брови слегка дёрнулись вниз, челюсть напряглась. Атмосфера сама будто пала перед его возвышающейся над нами фигурой, когда он встал, и словно бы тень его накрыла нас, а от одного лишь присутствия хотелось спрятаться. Я поёжилась. Снова это ощущение. Почему мне некомфортно при виде собственной собаки, когда я крепко держу поводок? Латентные — загадочные существа.       — Он туда вернётся. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так… Под землю. Я хочу ещё раз обследовать это место и установить там датчики движения, на случай, если нам придётся долго ждать. На высоте опасно, так? Отличные примеры он привёл того, как люди охотятся за легко обозримыми мишенями. Мишенями, которые опасно открыты для врага и неба. Снаружи — камеры, сканеры, дроны. Всё равно что невидимые глаза. Небоскрёбы высоки и легко видны со спутника. Тома не любит такое. Тома осуждает такое. Под землёй же совсем другое дело. Там безопасно. Там никто искать не будет. Нет дронов, нет камер. На том самом заводе пропал сигнал Сасаямы-сана, потому что там, внизу, вы сами видели, частично мёртвая зона. Он спускался вниз, в то самое место. И там на него напали. Огромное-огромное подземное жилище. Что, если именно там Тома скрывался от нашего мира? Там неопасно, там уютно и хорошо, спокойно и защищено — прямо как дома. Похоже, он отлично знает, каково жить под землёй. А потом приходят люди с самой небезопасной поверхности и забирают его из милого домика под землёй. Нам нужно тщательно расследовать это место. Сделать экспертизу. Восстановить картину до взрыва и определить его точную причину. Возможно, мы сможем установить, действительно ли он там жил. И если да, то он несомненно туда вернётся…       — Ии каген ни щинасай ё! — на повышенных тонах перебила я Козуки, чувствуя, как реально закипает кровь. Пора положить этому театру абсурда конец. Я не намерена слушать этот бред про кротов под землёй. Не смог найти ключи к разгадке — так и признай это честно! Достойно нужно признавать свои ошибки и выходить из игры, а не пытаться выкрутиться за счёт недоделанных версий. Ненавижу таких людей. Если он думает, что сможет держать меня за дуру, то глубоко заблуждается. — Что за нелепые утверждения вы делаете, основываясь на простых, ничего не значащих высказываниях? Жил под землёй? Да что вы! Как вы вообще до такого додумались! Всё, что он говорил, была констатация фактов! Под землёй действительно безопаснее. И что теперь? Перестаньте вести себя как ребёнок. Вы тут не в школе, и это не конкурс на самую увлекательную историю! Прекратите высасывать вещи из пальца и признайте уже наконец, что нет у вас никаких зацепок. От отчаяния вы не знаете за что ухватиться, а мы должны тратить бесценное время и драгоценные ресурсы на то, чтобы потакать вашим прихотям и капризам вместо того, чтобы реально искать убийцу. Кем вы тут себя возомнили, Шерлоком Холмсом? — выпалила я всё это быстро и на одном дыхании, уже не так сильно повышая тон, но смачно так отчитывая Энфорсера, что тот малость опешил, но, похоже, только на мгновение. Моя тирада его не пугала — она его злила. И хотя пока это не проявилось на его лице, оно уже заполонило воздух точно едкий сигаретный дым.       Бывают отношения, которые изначально зиждутся только на противоречиях: между Энфорсером и Инспектором. И пока некоторые наслаждаются заблуждениями и получают удовольствие от жизни с завязанными глазами, называя их «кооперацией», «взаимовыгодной» или того хуже — «дружбой» — в действительности там нет ничего, что могло бы сойти за серое, потому что чёрное и белое столь далеки друг от друга — им никогда не смешаться. Бытует мнение, что такого типа нездоровые отношения самые эффективные и плодотворные, потому-то и, положим, Инспекторам, вечной опоре порядка, в пару ставят им полную противоположность — людей, находящихся в полушаге от преступления, однако на практике оказывается, что противоречия могут стать столь велики и непреодолимы, что из фундамента и без того ветхой башни, могут превратиться в смертоносную и разрушительную руку Бога, что снизойдёт сверху, дабы камешек за камешком эти отношения уничтожить.       — Канщикан, я тут не шучу с вами. И других вариантов у нас всё равно н…       — Это я с вами не шучу, Козуки-щиккокан. Если бы Тома сказал, что обожает горы, вы бы поехали за ним в Яманащи-кэн. Прекращайте этот идиотизм. Если вашему покойному дружку Сасаяме позволили вольнодумствовать и делать что ему в голову взбредёт, то я не позволю. Ваши глупые теории высосаны из пальца.       — Канщикан…       — Разговор окончен. Точка. Я больше не намерена это слушать, — не дав ему закончить и, пожалуй, даже начать, холодно отрезала я и вперила свой гнетущий, подчиняющий взор. На место, гончая. Вот только гончая была явно не согласна подчиняться. Ни от кого бы сейчас не скрылся полный слепого отчаяния, ледяной злости и горького разочарования взор потемневших голубых озёр: тяжёлая ночь опустилась на их поверхность. Разочарование? И в чём же это? Да как он смеет? По-моему, парень и вовсе не пытался спрятать напряжённые скулы, означавшие стиснутые зубы, суженные аж до морщин на переносице глаза, а также сжавшиеся кулаки… Я никогда в жизни не видела его таким. Свои малоприятные ощущения я тщательно замаскировала, приготовясь обороняться. Однако атаки не последовало. Козуки сглотнул.       — Вакаримащта, — заявил он мне, — Раз так… То Аоянаги-сан меня выслушает! — бодро закончил подчинённый, уведомляя меня о своих планах, после чего размашистым и быстрым шагом прошёл мимо меня.       — Дозо. Оски ни, — я с отвращением отвернула голову к окну и закрыла глаза, пытаясь потушить огонь негодования.       Как он посмел! Да как он!..       Вдох, выдох. Спокойствие. Чёртов ублюдок.       — Козуки-кун! Маттэ!       Ты у меня ещё за это ответишь. Вперёд. Иди опозорься перед своей Аоянаги. Поглядим, как она тебя поддержит. Я посмеюсь с этого бесплатного комедийного представления. И заодно напишу докладную, где всё тебе припомню. За непослушание собак нужно наказывать. На цепь посажу, тварь неблагодарная.       От переполняющей меня злости, кипящей, огнедышащей, полыхающей, я даже не обратила внимание, как встала. Об этом проинформировал голос Нагаты, он же и привёл меня в чувства, точно ведро холодной воды обрушили на голову:       — Гомэннасай, — уставились на меня её запуганные и взволнованные очи, тогда как голос почти что дрожал. Я расслабленно опустила доселе отекающие от напряжения плечи, затем провела рукой по волосам, демонстрируя, что в полном порядке и абсолютно спокойна.       — Ии но ё, — на удивление мягко ответила я Нагате. — Сам себе яму вырыл, — я подобрала коробку со своими вещами со стула и последовала к выходу. — Аоянаги-канщикан ни за что не поверит в эту чушь.       В итоге противоречия меж нами стали столь непримиримы и неразрешимы, что та Вавилонская башня, которую мы нехотя, ради общей цели, договорились и пытались построить, начала обрушиваться на наши головы, ударяя больно то по не желавшему быть уязвлённым самолюбию и страшившейся провала гордости, то по зыбкому доверию и безликой надежде; наши противоречия были то ли нежеланием, а то ли неумением верить в друг друга и понимать, и хотя мы говорили на одном языке, наши пороки — на другом.        +++ * как бы устарело это ни прозвучало, ДТП Героиня говорит о ДТП так, поскольку теперь это называется «дорожно-транспортная неисправность», ибо теперь если какое-то ЧП и произойдёт, то виной тому может быть только неисправность в их транспортной системе, а не по вине водителя. ДТП в их привычном понимании были почти сведены к нулю благодаря Системе Беспилотного Управления Центра Дорожного Контролирования. Об этом говорится в ранобэ, посвящённому Щинье. * Нандэ (дароо)?.. — почему же? * Тащка… — если я правильно помню * Соо да (ё)! — Вот оно что! Точно! That’s it, короче XD * Ёсэ (ё) — прекращайте/ хватит. * Кэнди (Кэндис Уайт Ардлэй) — героиня романа Мизуки Кёко «Кэнди Кэнди» (キャンディ・キャンディ) (1975-1979) * Кагуя-химэ — героиня японской народной сказки «Такэтори моногатари» (竹取物語), в народе больше известной как просто «Кагуя-химэ». Кагую нашли в бамбуке и пытались вырастить как земное дитя, но вскоре она поняла, что на самом деле с Луны (ничего не напоминает?). Сравнение тут к тому, что, если бы она не помнила, откуда на самом деле, считала бы бамбук «домом», только потому что воспитавшие её дедушка с бабушкой так ей сказали. Т. е. человек испытывает потребность иметь дом и будет считать им любое место, даже то, которое не видел и где не был. * Кими ва? — кто вы? Хотя если переводить по контексту, то будет больше что-то типа «а вы кем будете, молодой человек» и т. п. * Дамэ дэщоо ка? — Нельзя? Но опять же, если прямо по контексту их оригинального диалога, то Тома вежливо так поинтересовался, будет ли Абеле то, о чём он просит, неудобно, ну, или типа не просит ли Тома чересчур много и т. п. * киитэ кудасай (ё) — ну выслушайте * Ии каген ни щинасай (ё)! = иикаген ни щиро * Яманащи-кэн — префектура Ямнащи, это там Фуджи-сан и горы, горы, горы)). * Дозо. Оски ни —пожалуйста. Как вам угодно (очень вежливо).