In The End

     — Не пытайтесь, так самозабвенно рассуждая о кашемире, прослыть за леди, — сочатся из моих слов яды многообразных редких сортов, изощрённые, уготованные для особых случаев, когда я открываю рот в очевидном намерении сравнять подчинённую с грязью; их терпкий привкус дурманит изголодавшееся по жестокому отмщению за свою доблесть самолюбие, делая меня не в силах противоборствовать наложенным на моё положение путам норм и рамок разного характера, развязывая руки моей неумолимой и порой безрассудно не знающей пощады бессердечной красноречивости и предоставляя им полную свободу движений, дабы вербально удушить жертву как можно более изысканнее и свирепее. — Вы ею не являетесь и ни при каких обстоятельствах не станете, — проговариваю я чётко и слышно, так, чтобы каждое слово впивалось глубже острейших шипов, прорывая какую бы то ни было защитную оболочку, между делом изображая не сильную-то заинтересованность и по-исследовательски скрупулёзно, по-инспекторски взыскательно осматриваю выданную мне по поручению Аоянаги одежду. Вставать с кровати и не думаю: унижать кого-то, находясь в сидячем положении и, следовательно, ниже, позволяя собеседнику обманчиво возвышаться над собой, но при этом в царственно расслабленной позе опустить его буквально к своим ногам — истинное мастерство. Кричать на кого-то, как Щимомура, или усердствовать с разными позами, изобретать смертоносные визуальные контакты или пригвождать одним голосом к полу — мило, но вовсе необязательно, а уж первое я совсем не рекомендую и сама не практикую.      Нагата, по-прежнему и неизменно цветущая и благоухающая полной безмятежностью, глядела на меня едва ли настороженно, скорее безынициативно. Брюнетка очевидно мало была смущена тем, что я готовлю для неё новую порцию дерьма, и не озаботилась напрячься, как-то оборониться — стояла и располагала меня продолжить, точно охотно выслушает и примет к сведению всё, даже самые гнилые плоды моего попирающего словотворчества съест за милую душу и не подавится. Неужто она от безнадёги смирилась?      — Вероятно, латентные в заточении рассудок теряют. Такие одинокие, отвергнутые отщепенцы, не способные без страха и самобичевания оставаться один на один с самим собой. У всех подобное, надо полагать, по-разному проявляется. Кто-то, — ударила я неопределённое местоимение и выдержала паузу, грациозно и высокомерно склоняя голову вбок и лениво раскладывая брюки на коленях во всю длину, — на людей кидается, — вещаю о последней запомнившейся выходке ныне покойного Энфорсера таким тоном, точно опытный врач диагностирует пациента, перечисляя заурядные симптомы, словно и нет в этом ничего такого. — Кто-то — суицидом кончает, — почти распеваю я, приподнимая разровненные штаны за пояс и держа перед собой, — а вот вы… вы у нас личность творческая, — теперь несомненно ощущаю себя диагностом, — вы у нас склонны к фантазиям. Состроили себе мирок из собственных мечтаний и глупых иллюзий, вызванных внутренней неполноценностью, и плывёте себе в нём, как облака по небу — так мимолётно, беззаботно, никуда не оглядываясь, ни о чём не спрашивая. Лишь умалить собственное уродство. Вот и навоображали себе невесть что, возомнили себя той, коей вы ни за что на свете не станете, даже если разоденетесь в шикарное платье, отрастите и перекрасите ваши мерзкие волосы и божественным образом округлитесь там, где хотелось бы, — нежно, как если бы примирительно завершаю я, поворачиваясь немного вбок и укладывая брюки рядом со мной на кровати. Гладить их не нужно, конечно, но привычка осторожничать с вещами не гнушается себя продемонстрировать. Мне ни к чему поднимать голову: и без того известно, что брюнетка столь же безмятежно стоит, столь же безынициативно смотрит, столь же созерцательно кивнёт, если успеет вставить слово, посему, понимая, что она, вероятно, стерпит все надругательства над её не признанной никем кроме неё самой женственностью, я вполне предсказуемо нащупываю место, которое безошибочно отзовётся болью, стоит применить к нему лезвие нужного слога, самого острого. Я поднимаю на темноволосую глаза, застеленные пеленой пренебрежения, уже осевшего, очищенного от гнева и будоражащего эмоции непонимания, но от того не менее насыщенного и проникновенного. — Вы жалкая шавка Коанкёку, наученная, бегая на повадке, лишь выполнять команды, на которые вас надрессировали. И больше вы никто. Из вас такая же благородная девушка, как и Оно но Комачи современности.      Вероятно, достаточно сложно растолковать животному, почему оно является животным, а главное — что именно отличает его от людей. Особую трудность это представляет, когда животное и вовсе обнаглело, возомнив себя на каких-то неведомых и загадочных правах особью рода человеческого, и принялось отождествлять себя со своими хозяевами. Ума не приложу, откуда эта глупая девчонка нахваталась всей богомерзкой околесицы про то, что якобы она тоже что-то там заслужила и претендует на некие радости бытия, однако всенепременно следует напомнить ей, что удел её не мыслить, а повиноваться инстинктам.      Тот миг, когда и без того невесёлая сотрудница поменялась в лице и превратилась в ещё более насупившуюся и опечаленную, поддался моему вниманию охотно, я выцепила его из монотонности однообразия, несмотря на то что собеседница тактично старалась его скрыть, спрятать от меня за этой вездесущей безликостью её терпения.      — Аа-ра, — с девичьим кокетством произнесла я, упрочняя свой сквозной взгляд на девушке, бережно смягчая его под высокомерием сегодня по-настоящему накрашенных ресниц. — Кизутсуита но кащира… — напускная озадаченность, в которой паточной, тягучей ложью измазано каждое слово, пролилась подобно песни из моих уст. Для полноты образа внезапно возжелавшей осведомиться о чувствах своей подчинённой начальницы не хватало лишь глаза к небу закатить, мол, «На-анда? Соокка…» — Не стоит. В конце концов, это же чистая правда, — и завершила сказанное очередной переменой в голосе, как если бы совершенно без плохого умысла знакомила собеседницу с действительностью.      Нагата пребывала в некой отстранённости какое-то время, пережёвывая неприятный комментарий, затем принялась недоумевать, не способная разобраться, я шучу или серьёзно, приподняла тонкую чёрную бровь, и в тёмно-болотном кристалле отразился точно грязным пятном загадочного происхождения скепсис: вроде и не очевидный, не понаслышке мне знакомый, но в то же время явно говорящий о том, что и кретину ясно — её это обидело, и я умышленно перевела тему с целью задеть Энфорсера, а теперь имею бесчестие риторически изумляться, а не обиделась ли она вдруг? Что ж, пусть видит, за какое безголовое животное я её держу. Меня немного смутило то, как оливковая зелень мутнела, окрашивая свой тон в более бирюзовый, холодный, как брови выпрямлялись в вертикальные полосы, как сглаживались скулы по зову сползающих ниже кончиков линии губ — потенциальная преступница посерьёзнела, что было для неё совсем несвойственно в рамках нашего сугубо делового общения.      — Канщикан, я хотела бы у вас кое-что спросить…— вымолвила черноволосая беззастенчиво: и нет, не в смысле нагло, а именно не утяжеляя каждое слово килограммами нерешительности, что, да, для неё синонимично наглости. — Можно?      Конечно, не осведомиться о разрешении задать вопрос она не могла. Что ж, я заинтригована. И что же ты хочешь спросить? Жалкая букашка намеревается открыть на меня рот? Ну давай. Попробуй. Получи свою путёвку в ад на все оставшиеся собачьи годы. Я тебе VIP-издевательство устрою. Повесели меня. Давай посмотрим, насколько прочна у тебя кишка и как скоро она порвётся.      — Дозо, — поощрительно, даже подстрекательно отвечаю я, медленно и мягко, а не принимаю подобную словоохотливость в штыки, как поступила бы обычно. Между тем в пожаре любопытства устраиваюсь поудобнее на её кровати, изящно задирая ногу за ногу и складывая руки полочкой.      «И? Что же это?»      — Ано… — начала мямлить девушка-Энфорсер, ознаменовав этим недвусмысленным мычанием возвращение своей робости. Куда она так надолго — аж на минуту или две! — исчезала? Как всё запущенно. — Вам действительно так сильно не понравилось?      Я была бы горазда остолбенеть от безысходности, услышь я эту реплику от кого-либо другого, но никчёмный недочеловек передо мной всем своим трепетным видом не давал мне запамятовать о том, что дело приходится иметь с тупой бесхребетной латентной без чувства гордости и собственного достоинства, погрязшей в комплексах настолько же глубоко, насколько Когами вязнет в иллюзии своего, никем ни оценённого героизма. Стало быть, закрою на это глаза. Если только… если только под маской скудоумия не прячется немое обвинение в том, что мой вердикт был вынесен пристрастно или с намерением послужить удобным инструментом для прилюдного оскорбления юродивой подчинённой? Да нет, она слишком бесхитростна для подобного.      — Вы ещё сомневаетесь? — с долей изумления риторически спросила я в ответ.      — Просто… — хозяйка комнаты присрамлённо понурила голову, видимо, чтобы набраться сил и продолжить дальше: — Именно потому что обычно вы более нейтрально высказываетесь, я подумала, неужели до такой степени нечитабельно? — поделилась своими соображениями в тот момент Нагата, ища глазами подтверждение на моём лице не дающей ей покоя проблемы. Как мило, она видит меня в качестве истинного эксперта — сейчас разрыдаюсь. Хотя нет, дело не в эксперте, а в том, что я позволила пытке, осуществляющейся над моими ступнями, взять над собой верх и так неумело и непрофессионально отыгралась на подчинённой, что даже она с её умишком заметила. Безусловно, я не вижу ничего предосудительного в своей реакции, я давно собиралась вставить ей за это горе-творчество на работе, да всё руки не доходили, но не так, чтобы осталось подобное впечатление. Ладно, поругаю себя за свою несдержанность позже, сейчас, как выяснилось, она сыграла мне на руку.      — Как видите. Это невозможно. Пятилетние дети пишут лучше.      «Не то чтобы я читала, но это неважно».      — Значит, так не понравилось… — словно куда-то в пространство выдохнула девушка, безрадостно ловя моё отражение в своих зелёно-кареватых очах. Тогда она не выказала своего огорчения настолько приметно, поскольку, сдаётся мне, тешилась надеждами на то, что я преувеличила действительность в пользу красочного и смачного выговора. Теперь же пусть вкусит сполна чувство полной ненужности и бездарности, пусть осознает, как далека она и её писательская белиберда от реального творчества и что нормальные люди никогда не воспримут её всерьёз. Как глупо: не нашедшие себе применения, поломанные гвозди социума постоянно из кожи вон лезут, чтобы пристроиться, пусть криво и входя наполовину, пусть в старую, осыпающуюся стену, но главное пристроиться. Пребывая в благоприятной слепоте или же зная, что их усилия тщетны, а продукт этих усилий — бесполезен, они зачем-то настырно продолжают тратить своё время на изобретение совершенно бессмысленных вещей. Почему? Надеясь тем самым заполнить дыру внутри себя, однако сами же раскурочивают её ещё больше; мечтая спастись от одиночества, посвящая себя некому «делу всей жизни», тем самым отчуждают себя от внешнего мира ещё дальше. Находясь в блаженном неведении, Нагата не была готова к столкновению своего мирка с огромным реальным, которому и секунды хватило, чтобы подобно жадной и прожорливой чёрной дыре поглотить своего искусственного брата, пренебрежительно выплюнув остатки. Мне оставалось лишь насладиться этим пиршеством и удостовериться, чтобы жалкая шавка поплатилась за попытки обмана как себя, так и окружающих.      — Соо ё, — поспешила заметить я. — Вы тратите своё, прощу обратить внимание, рабочее время. Для меня нет никакой разницы, на что, имеет значения один лишь факт. Но время переводить тоже с толком можно. Только подумать, что вы его такое огромное количество извели за подобным бессмысленным, бесполезным, а главное оскорбительным для писательства занятием — написанием пустой и по форме, и по содержанию галиматьи. С её бездарности даже смеяться нельзя: страшно становится, что у кого-то рука не дрогнет производить сие убожество, а потом лицемерно и бессовестно с упоением зачитываться действительно прекрасной поэзией на виду у всех, строя из себя эдакого ценителя. Истинный ценитель никогда не посмеет опрофанить то, что так любит и чтит. Впрочем, такие, как вы, напрочь лишены понятия уважения.      Прекрасно. Просто замечательно. Я объяснила ничтожеству, какими жуткими вещами оно промышляет, достаточно понятно и нейтрально, не расщедриваясь на высокомерие, дабы не внушить ей, ищущей соломинку, за которую можно ухватиться и оправдать свою бесталанность, ненароком, что моё мнение не совсем объективно. Я рассуждала об этом так обыденно, как мы рассуждаем с Аоянаги о погоде или актуальные события перебираем, когда ту прорывает поболтать. Хотя, вероятно, скрыть своё презрение во взоре мне всё же не удалось, но не велика беда: для Нагаты это не новость, да и она прозорливостью не славится. Теперь страдай. Можешь самоубиться. Например, разбей себе голову каким-нибудь томиком с шедеврами поэзии, долби по ней продолжительно и сильно, пока не свершится вендетта за марание бумаги и килобайтов памяти. Внезапная мысль нагрянула в моё воображение: а какой бы наш пластинатор подобрал образец для этой поэтессы? Допустим, запластинировал бы ей в задницу, если он у нас так любит ягодицы, огромную палку в виде пера, которое бы проткнуло её полностью, пройдя сквозь тело и разрывая на своём пути все внутренности, а вылезало бы, например, изо рта… М-м-м, мило. Так, о чём я только думаю сейчас? Моё воображение иногда нужно на цепи держать, прямо как моих питомцев. У него, похоже, также имеются инстинкты: например, беспардонно захлёстывать мысли, погружая их хозяйку в глубины опасных вод.      — Тогда что именно вам не понравилось?      Вопрос оказался для меня неожиданностью: его не должно было возникнуть в принципе. Это Нагата: всё, что от неё должно было исходить, это полное, покорное согласие, кивок, в котором девушка, возможно, утопит всю обиду и печаль, и длительное молчание, нерешительность и дискомфорт вокруг меня. Ну а подробности того, как она переживает эту травму, я не должна лицезреть уже. Вместо этого латентная, несмотря на очевидную, пусть и изрядно смягчённую собственной бесхарактерностью омрачённость, тенью обесцвечивающую выражение её лица, изъявляет чёткое намерение задавать мне вопросы, напрямую касающиеся больной темы. Она похожа на какую-то тупую псину, которая внезапно, вместо того чтобы принести своему владельцу или же дрессировщику брошенную палку, зачем-то начинает самозабвенно играть с нею или обгрызает её взамен косточки. Неправильная собака.      Что мне не понравилось? Всё. Разве не понятно было? Я что, не достаточно уни… популярно объяснила? Какая ей разница, не возьму в толк, что мне не пришлось по вкусу в её хобби, на которое она плевала на самом-то деле? Пусть кому-нибудь другому поведает о том, как для неё это важно. Она сама может этого и не осознавать, но для девушки значение имеет лишь бегство от суровости собственной жизни, и совершенно не играет никакой роли способ достижения сего жизненно необходимого эскапизма. Да и вообще, какое может быть «именно», если человек скомкал бумажку и выкинул в мусорку на глазах у коллег и её начальства? Чего она ещё хочет? Это точно мазохизм какой-то. Если ей не терпится услышать десятки эпитетов и сравнений, которыми я могу подсластить описания её никчёмности, то пожалуйста, но мне что-то подсказывает, что предметом интереса подчинённой является отнюдь не это.      — Что значит «что именно»? Всё, — просто отвечаю я, глазами выражая своё недоумение. Нагата отчего-то вздыхает. От печали ли неуёмной?      — Это я уже поняла. Хорошо, всё, — мягко соглашается брюнетка, сопровождая сие малоприятное ей действие плавным кивком головы. — Но что именно… или хотя бы так: что особенно выделяется как очень плохое в этом всём?      Да какого чёрта? Что это за вопросики такие? Всё значит всё. Ты глухая? Всё одинаково ужасно. Почему я вообще должна отвечать на такие вопросы? Даже хуже: псина отказывается приносить палку и, хитро повиливая хвостом, намекает, что за ней идти надобно хозяину. Ну ничего себе. Да где это видано?      — Вы вконец отупели? Я вам уже не один раз сказала. Повторюсь: как лучшего из худшего не бывает, так и худшего из худшего тоже нет. Всё в принципе ужасно, — холоднее и настойчивее поясняю я, сузив взор, чем пытаюсь увеличить негативную коннотацию «ужасно» в сказанной фразе. К моей досаде, Нагата никак не реагирует, только что тлеющая в уголках глаз грусть куда-то то ли испарилась, то ли бесследна и больше не проявляет себя. Я невзначай озадачиваюсь. Уж не силой же воли такое объясняется.      — Разве может быть такое, чтобы вас одинаково всё отвращало в моих стихах? Даже если всё ужасно, больше всего вам бросилось в глаза что?      Какая настырная. Я прямо в шоке. Это противоречит вселенской логике, это противоречит всем известным пособиям и справочникам по дрессировке и анализу животного поведения: шавка пытается научиться тявкать человеческим языком. Боже мой, да я ей изначально тявкать не давала указаний — ни по-собачьи, ни по-человечьи. Питомец, вероятно, от рук отбился и стремится к паразитированию на проявленном когда-то по отношению к нему великодушии. Неслыханно. Очередной животный инстинкт у Энфорсеров, непременно знаменующий себя, если прекратить его постоянно подавлять, по-видимому.      Какая разница? Что это меняет? И вообще, я была в таком ужасе, когда было обращать внимание и анализировать, какой из тех кусков дерьма воняет сильнее другого? Я больше чем уверена, что воняли жутко все. Разве этих оснований не достаточно? С чего она так охотно выспрашивает меня об этом? Неужто не боязно ей открыть для себя новую, ещё более горькую правду? Да и о чём мне с ней говорить? Любитель, она в этом наверняка не разбирается, а книжечки эти для показухи почитывает, не иначе.      — Например, образам не хватает чёткости и яркости? — внезапно продолжила девушка, не дождавшись моего ответа. С какой это, интересно, стати? Разве я так повременила с ним, позволив ей себя опередить? — Может быть, лаконизм не достигнут? Порой мне кажется, что моё желание добиться наивысшей выразительности идёт в ущерб метру, и я теряю чувство меры, из-за чего отвлекаю от главной мысли, которая ведь должна лежать на поверхности и быть без сомнения понятной… — неуверенно сделала вывод темноволосая, не отрывая от моего лица пристального взгляда, за которым мелькал постепенно иссякающий огонь, возжечь кой, казалось, по силам было лишь одному слову из моих уст. Слову, которое должно было пояснить ей все её тревоги, подтвердить, оправданы ли те, и назидательно направить на путь истинный. Что. За. Бред. С чего это она так размышляет, как компетентный автор! Тоже мне. Теперь хочет показаться хоть немного профессионалом, чтобы не позориться и не падать лицом в грязь уже совсем, посему следует сделать вид, точно она и вправду над этим думала. Поздно, я вижу тебя насквозь.      — Какая вам разница? Можно подумать, укажи я вам на корень зла, это что-то изменит. Как были бездарностью, так ею и останетесь, — твёрдо проговариваю я, недружелюбно смерив силуэт Энфорсера взором. Та по-прежнему не шелохнется, а наоборот, по-моему, голову ещё выше вздёргивает. К чему этот спектакль? Чего она от меня добивается? Вот же привязалась!      — Ну как же… мне нужно знать, что у меня не так. Это важно. Оно поможет мне развиваться… — лепечет она несмело.      — То есть деградировать дальше, — в противовес вставляю я без доли ехидства: чистая правда, между прочим. На это юная писательница в растрёпанных чувствах распахивает зелёные глаза, затем берёт себя в руки и отвечает:      — Даже если это и не поможет мне улучшить своё работу… даже если я действительно негодна и мне стоит всё бросить… даже если я порочу само понятие стиха… уже ничего не воротишь. Что сделано, то сделано. Но разве не справедливо желание знать, что именно было у меня не так? Я столько сил и труда вложила в свои работы, и даже если они плохие, разве не правильным будет хотя бы осознать, в чём я ошиблась? Я очень много изучала поэзию, прежде чем браться за работу. Не то чтобы я села и необдуманно занялась графоманией. Мне очень много хотелось выразить в каждой строчке, вложить в каждое слово — ещё больше. Я постоянно стремилась усовершенствовать себя, штудируя разные труды и черпая вдохновение из классики и шедевров. Очень сложно было достать эти книги, но мир не без добрых людей. Я понимаю, что это всё, наверное, в итоге может оказаться напрасным, и получится, что я зря теряла время, переоценила себя или напридумала не пойми что и ничего не изменится, но так… — её голос опустился почти что до шёпота, — … так я хотя бы буду знать, в чём заключалась основная проблема. Это ведь лучше, чем слепо бросить всё как есть, убегая от признания причины собственной неудачи, разве нет? Не думайте, пожалуйста, что это очередная глупость, которыми порой в детстве болеют дети: как обожгутся, так сразу и переболеют, им неважно, что в итоге послужило провалу, просто забывают об этом и переключаются на что-то ещё… Поэтому… извините, если я, на ваш взгляд, так надругалась над литературой. Это не было моим намерением. Вот я и хочу знать, что именно неверно и где и как я могла бы хотя бы попытаться это доработать… Мне не с кем особо посоветоваться…      Вот оно. Вся я такая хорошая, для меня это важно, мне не с кем посоветоваться, помогите. Ха-ха. Конечно! Все мы такие, дорогуша. Для меня вообще-то новость, что Нагата может так долго и безостановочно говорить. Слава Ками, что она не расплакалась. По взгляду можно было понять, что в данную минуту латентная достаточно рискованно откровенничает со мной, балансируя на грани непозволительной формальности и обрамляя наши отношения сейчас в узкие горизонты чего-то чуть более личного, чем совет от начальника. Вот только, даже если я и поверю во весь этот фарс, ведь это как-никак неосознанный самообман, я не собираюсь ни на что никому указывать и ни в чём помогать. Или это она требует платы за оказанную мне услугу? Нет уж, увольте. Я благотворительностью не занимаюсь, особенно по отношению к особям мне несимпатичным. Улучшить? Смешно. Знать корень своей ошибки? А для чего, если ты бездарность? Это ничего не изменит, разве что утешит твою совесть, да усыпит её, коли ты у нас позиционируешь себя такой ответственной. Да и вообще, если она хочет конструктивную критику, то она уже прозвучала и не раз. Как часто я напомнила ей, что она латентная? Ей нужны другие аргументы? Ещё бы, ведь она у нас мнит себя милой и женственной девушкой, имеющей право на нормальную жизнь. Мечтать не вредно.      — С какой стати я должна это делать? Я вам не рецензент, мне за это не доплачивают, — легко отвертелась я, гордо поджимая губы.      — Соо нэ… — с разъедающей каждый слог грустью пробурчала собеседница, едва улыбаясь.      — И почему это вам нужно знать именно моё мнение? Выложите этот позор в блог какой-нибудь, и мы посмотрим, каково максимальное количество дислайков, которое можно собрать за свое стихотворение. Прославитесь. А если прочитавшие не будут чересчур травмированы, они вам пусть и распишут, что у вас не так. У народа полно свободного времени. Я лично не вижу для себя никакой пользы в разборе полётов. Мне оно зачем? Я и так вам уже с лихвой пояснила, в чём ваша главная проблема, — довольно молвлю я, медленно поднимая филейную часть с кровати. Я вновь на привычной мне высоте, вкушаю гнетущую сладость разницы в росте. Уж теперь-то, после этого, она точно от меня отвяжется.      — Я не хочу прославиться, и меня тем более не радует перспектива делиться своей душой с посторонними, которым нет до неё никакого дела. Да и если бы хотела, вы же знаете, не могла бы, — девушка, у которой сегодня обострённый приступ смелости, не заставила меня долго ждать с ответом, кой я и не думала ждать. Смерть Сасаямы так повлияла на неё, что ли? Побоялась умереть никому не нужной? Что её распёрло-то так?      — Ну да, точно, — якобы сетуя на подводящую меня память, произношу я. Не думаю, что для брюнетки так очевидно, что я в принципе не могла забыть о том, что латентным запрещено иметь эккаунты в сети, за исключением личного эккаунта Бюро, при помощи которого те и осуществляют все дозволенные им действия. — Можно подумать, мне есть какое-то дело. Вас нужно было в Ичигакари зачислять: там некоторые злоупотребляли отношениями с подчинёнными, — поминая Когами, говорю я. Вот же наивная…      — Возможно это и так, но… — доносится тихо из её уст, — но мне важно мнение близких для меня людей. Вы же знаете: все вы для меня семья, поэтому какого бы мнения вы ни придерживались, оно много значит для меня, как бы ни раскритиковали, я приму это только как поддержку.      Ах да, конечно. Наша несчастная, бедная Нагата, от которой все отвернулись. Я не грешу прочтением личных дел Энфорсеров: мне наплевать. Они все одинаковые, и причины, по которым они ими стали, тоже одинаковые, пусть обстоятельства и разнятся. Может, в чём-то и зря, в конце концов, я же первым делом составила рейтинг сотрудников соответственно их ценности и полезности, да и если кому-то нужен пример начальника, который определяет любимчиков не только объективно, но и по субъективным, с его точки зрения положительным признакам, то он перед глазами. По идее, мне должно быть очень свойственно копаться в биографии подчинённых и определять, кто в чём кого лучше. Однако я настолько демотивированна, что потеряла к этому интерес давным-давно. Ознакомиться с историей болезни подневольных детективов для улучшения командной работы мне не надо, командная работа у нас заключается в приказе и его исполнении, а всяких там слезогонных драм мне хватило и с ловлями и устранением разного рода мусора. Так что я не могу похвастаться широкими знаниями о прошлой жизни своих подчинённых. Я даже про Козуки ничего не знаю, да и знать не хочу. А вот о Нагате что-то, да мне известно: кусками от напарницы, сердобольной и сострадающей, частями от Козуки, хитрого и коварного, готового перевести опасную для него тему на что угодно.      Нагата девушка провинциальная, жила где-то в загородной части, которая, если мне не изменяет память, постепенно превратится в заброшенную зону, если дела там так дальше пойдут. Такие небольшие и стереотипно милые поселения, где жители друг друга знают в лицо, где сканеры находятся только в центре города и у административно важных зданий, где вечно происходит модернизация не пойми чего, поскольку муниципальным властям надо же как-то отчитываться за потраченный госбюджет, отведённый на благие дела, куда постоянно пытаются внедрить высокотехнологический прогресс, но происходит это чертовски медленно и неорганизованно. За столетия Япония не изменилась: Токё, ещё несколько огромных городов, небольшая, окружающая их территория, остальное — деревня, то есть всё, что, к счастью, под воду ещё не ушло и не затопилось. И в этой самой глуши, расположенной худо-бедно, но относительно близко от столицы, проживала наша недоделанная поэтесса, проживала в семье с достатком ниже среднего. Однажды случилось ей приглядывать за младшим братом. Тот, кажется, был не совсем вменяем, ещё совсем юн, шило в заднице и шлялся вечно со своими дружками, был больно любознательный. В общем, дегенерат по моим меркам. И вот безответственная сестра недоглядела и потеряла из виду неугомонных молокососов. Когда нарвалась на их след, обнаружила, что детей занесло на какую-то стройку. Разумеется, бросилась их оттуда вытаскивать, нашла — и вроде бы всё хорошо. Но пока они покидали это дикое место, что-то там то ли свалилось, то ли конструкция не выдержала, я уже не помню. Короче говоря, их всех там привалило. Нагата отделалась то ли переломом, то ли чем, однако она была в состоянии выбраться и попытаться спасти других. Ну естественно, что может слабый подросток сделать в такой ситуации? Не каждый здоровый мужик может. Вероятно, там без спасательных работ не обошлось же. Да вот только спасательными их не назвать — спаслась только она.      Помимо того что подобного рода семейная трагедия для подростка лет четырнадцати страшный шок, это ещё и моральная ответственность, а главное презрение не только со стороны собственной семьи, видящей в тебе убийцу своего же брата, но ещё и ненависть, если не жажда возмездия со стороны семей его друзей. Скорее всего, никто Нагате не поручал следить и за остальными, но по идиотскому извечному закону перекладывания родительской ответственности, негласно подразумевалось, что коли она следит за своим, ответственна и за остальных. С какой стати? В любом случае не думаю, что соседи жалостливо смотрели на девочку. Сразу, как я поняла, на сайкопасу Нагаты случившееся критически не повлияло. Наверное, это обратная реакция организма — та, которой лично я страшусь больше всего: неосознанное индивидуумом аккумулирование стресса. Тут даже не стресс, а психическая травма. Она непременно дала о себе знать через три года, подкреплённая, конечно же, вечной любовью и поддержкой родителей, которые до того момента могли отречься от дочери только морально, но вот стоило ей стать латентной, им подвернулся шанс отказаться от неё и официально. Это так удобно: нынешней морали это не противоречит, никто тебя не осудит и слова дурного не скажет. Они, должно быть, были рады. Спустя какое-то время Сибил сочла Нагату подходящим сырьём для зачистки Японии от преступности и определила её сюда. Девушка охотно и не раздумывая согласилась, так как в изоляторе одиноко, пусто, холодно и плохо кормят. Кто бы сомневался, ведь там тебе не позволят иметь шкаф с дорогой одеждой и в спокойной обстановке кроить стишочки. Брошенная всеми Нагата всерьёз убеждена, что мы её семья и что она в свою очередь всех нас безмерно любит и дорожит нами. И услужливая она такая не только потому, что тряпка бесхребетная, но главным образом ввиду искреннего желания всех любить и быть любимой. Теперь, когда она заявила мне это прямо в лицо, я подозреваю, что погорячилась, пытаясь докопаться до лицемерного мотива в её действиях. Всё гораздо проще, хотя это вовсе не означает, что я списала со счёта её подхалимство. Никто этого не отменял, люди все одинаковые, Энфорсеры тем более — я им не верю. Так или иначе всё это до отвращения сопливо.      Может, кого-то такой драматической биографией разжалобить ей и удастся, но уж точно не меня. Использовать своё прошлое в качестве оправдания эгоистичного желания всем нравиться — она не ищет извилистых путей. Отверженная самыми близкими людьми, ежедневно призирающая себя, гонимая в омут бессонных ночей разбушевавшимся чувством вины, проклятая подставленной под удар совестью Нагата внушает себе, что благодарна судьбе за подаренную возможность обрести наконец друзей, которые в силу ли своего положения таких же заложников, в силу ли близких по духу натур ауткастов никогда от неё не откажутся, и она, на подсознании страшась этого и желая снизить даже минимальный риск, вольна им во всём угождать и любить, простосердечно твердя себе о том, что всего лишь претендует на крошечное благо, коего была лишена — семью. Вот только первопричиной проявления такой душевной необходимости является не что иное, как попытка заглушить чувство вины, умаляя весомость совершённой ошибки посредством заверения себя в том, что вот, не такая уж она и плохая, раз её все любят, что на самом деле ничего предосудительного настолько, чтобы заставить своих родителей вычеркнуть её из жизни, она не сделала, а это они, наоборот, обошлись с ней не совсем честно. Не представляю, как нужно потрудиться, чтобы раскопать для себя такой запутанный лабиринт иллюзий и в итоге зачахнуть в нём настолько. Энфорсерам не нужны близкие люди, нужда в семье это очередное заблуждение, служащее для той или иной цели. Им просто хочется пожалеть себя и чтобы пожалели их. Увы, я могу выжать из себя больше жалости к одежде, попавшей в плен к такой хозяйке, чем к самой хозяйке. Брюнетка смущённо опустила голову, посетовав, вероятно, на то, что расслабилась в столь домашней обстановке. Я, демонстрируя расписной портрет отвращения на лице, прострелила девушку полным оскорблённости взором и безжалостно процедила:      — Не вздумайте причислять меня к этому сброду. Вы псина, а я назначенный отвечать за вас хозяин. И больше ничего. Противно слушать. Утрите сопли и стряхните с себя этот мерзкий вздор. Можете пудрить мозги кому угодно, но при мне воздержитесь. Если вам вдруг показалось, что наши отношения сдвинулись хотя бы на миллиметр с отметки рабочих, то советую немедленно проверить зрение. И что до моего мнения, то зарубите себе на носу, ибо повторяться я не привыкла: вы — ничтожество. Кусок дерьма, который по усмотрению Сибил вытащили из канализации и решили преобразовать в удобрение, как сие практиковалось прежде. Единственное, на что вы способны, — это гоняться за закононарушителями, и единственная причина, по которой вы ещё не опустились до статуса преступницы, состоит в том, что свои потребности вы способны удовлетворить посредством свершения суда от имени Сибил. Иначе бы вы давно уже своими руками кого-нибудь прикончили. Творить зло — ваша звериная натура. Не пытайтесь лгать себе и полагать, что в вас есть хоть что-то хорошее, что вы добрая, как и большинство из нас, хотите иметь семью, что имеете право на милые и людские способы самореализации типа того сумасбродства, которым смеете заниматься. Всё, что вы бы ни сделали, заведомо обречено на провал. Как вы ни старайтесь, как ни оглядывайтесь на собственные ошибки, как из кожи вон ни лезьте их исправлять, рождённый ползать летать не может. Из вас никогда и ни при каких условиях не выйдет даже что-то отдалённо похожее на писателя, если Сибил не решила так сама. А она узрела в вас лишь гончую — смиритесь и радуйтесь, что, по крайней мере, вы не в изоляторе.      Что-то определённо было не так. Все подходящие условия для полного морального уничтожения этой девчонки определённо располагали к успеху: я смотрела на неё сверху вниз, смотрела особенно довлеющим взором, пронизывающим насквозь и распотрошившим все самые грязные и болезненные чувства; я говорила спокойно, но до обморожения холодно, сковывая каждое слово в толстую сосульку презрения, которая своими острыми кончиками должна резать латентную в кровь; я уверенно и бесстыдно поднимала самые неприятные ей аргументы, хлещущие пощёчинами реальности один за другим — сейчас она должна была растечься в жалкую сопливую лужицу и мечтать о немедленной смерти. Тогда какого чёрта моему удовольствию от сложившейся ситуации ощутимо препятствует чувство, как если бы я пытаюсь раздавить червяка ботинком, однако он отчего-то сопротивляется, подтягивается вверх и оказывает мне обратное давление, не позволяя наконец впечатать в землю и растереть после него кровавое пятно? Как переполненный чемодан, который ты изо всех сил пытаешься закрыть, но какая-то часть вещей выглядывает или вываливается, не давая ему захлопнуться, а ты всё отчаянно и давишь, и жмёшь, но ни в какую — что-то снизу толкает его вверх. Это фрустрирующее ощущение было мне в новинку и абсолютно непонятно: вроде бы Нагата не выдаёт никаких признаков конфронтации, скорее наоборот, но в то же время, невзирая на всю её виктимность, меня не спешит покидать впечатление, что хищник никак не заглотит добычу до конца. Пытаешься наказать собаку палкой, а она, когда должна жалобно, беззащитно скулить в раскаянии, молчит и гордо выдерживает удары, будто выносливый холоп с завидным стоицизмом принимает на себя плеть за плетью, и вот тогда рождается яркое предвкушение того, что потом животное внезапно брыкаться начнёт, выражая явное несогласие с наказанием. Эта ассоциация жутко меня раздражает.      — То есть вы хотите сказать, что я ни на что не способна не столько потому, что мои работы кажутся вам бездарными, сколько потому, что Сибил в первую очередь не утверждала моей способности в этом деле? — посмела открыть рот мне в ответ подчинённая, чем вконец подписала себе смертный приговор. Хотя вопрос был прямым свидетельством её тупоумия, какого чёрта она вообще дерзает продолжать этот разговор? Почему её голос плавен и спокоен, как поверхность ночного озера, тогда как я приложила все усилия, чтобы тот дрожал?      — Долго же до вас доходит, однако, — ядовито отрезаю, растерзывая её хищным от презрения и желания изничтожить взглядом.      — Получается, если, например, я покажу вам свой сертификат об авторизации, подтверждённый системой, то перестану быть бездарной?      Сказанное прозвучало для меня немного странно. Она спрашивает меня какой-то бред. У неё не может быть никакого сертификата. Она же латентная. В жизни не поверю!.. Я распахнула на нахалку очи, как на дуру, и, глумясь, протянула:      — Масака…      К несчастью, даже это не возымело никакого эффекта, моя жертва была крайне настойчива и отчаянна:      — А если он у меня действительно есть? Я могу рассчитывать на ваше мнение? — мягко произносит брюнетка, и я вдруг ловлю себя на мысли, что хочу её удушить, что и минуты бы не раздумывала, предложи мне кто отдать её маньяку на растерзание. Она меня бесит. И самое омерзительное в этой трагикомедии то, что она ничего не требует, не перечит мне в ответ, она просто спокойно задаёт вопрос.      Это блеф. Нет у неё никакого сертификата, подтверждающего её способности и официально разрешающего ей работать в той или иной сфере деятельности. Латентная не должна быть авторизированным писателем, да и неавторизированным тоже. Это противоречит вселенской логике. Да и если он у неё и имеется… Я не особо доверяю всем этим лицензиям и сертификатам. Собственно, в результате теста на профпригодность гражданин Японии получает сведения о том, на какие виды работы он сгодится, иногда с точностью до определения ранга, иногда нет. В любом случае любой из нас может быть способным далеко не в одном направлении, а в нескольких. Следовательно, выбирая ту должность, на которую человек лучше всего подходит (а так, как правило, и поступают), он заодно получает лицензии и сертификаты, позволяющие ему работать и в других направлениях, в которых для него Сибил видит потенциал. В некоторых сферах, таких как та же медицина, одного одобрения Сибил недостаточно — нужно учиться, в других можно прямиком отправлять своё резюме в отдел кадров. Как правило, определение таких вспомогательных способностей закономерно: способности гармонично соотносятся с увлечениями человека или его предпочтениями. Мои дополнительные сертификаты, не считая лицензии юриста, полагающейся мне при выпуске, я получила в соответствии с теми областями или вещами, которые мне интересны или хорошо у меня получаются. Всё верно, и я это понимаю. Однако нередко бывают случаи, когда при обычном анализе того или иного жителя, Сибил определяет ему способности в совершенном неожиданном для него или неподходящем, казалось бы, ему профиле, а порой это всё происходит и в ещё менее ожидаемом возрасте. Например, поддаётся ли здравому смыслу факт, что у десятилетнего ребёнка, который и ножа в своей руке не держал и не имеет и малейшего представления даже о том, как готовится еда вручную (а сегодня в этом современная молодёжь, не то что дитё, ничего не смыслит), может обнаружиться высокая способность к работе в области кулинарии, а за это ему тут же полагается свидетельство своего таланта? Не думаю. Не располагаю научными или же повседневными примерами того, насколько точными в таких случаях пророчества Сибил являются и насколько квалифицированными становятся повара с такими вот сертификатами — не проверяла, но разумным мне это отнюдь не кажется. Сейчас уж точно. Чтобы определить у человека в столь юном возрасте, воспитанного в специфической атмосфере, в мире, где тебе почти всегда готовит AI-секретарь, то есть еда падает с неба, способность стряпать шедевры для гурманов, Сибил должна быть волшебницей, а в волшебство я не верю. Поэтому можно легко допустить, что Нагате повезло получить авторизацию лет в десять — и что теперь? Начнём с того, что у неё и оной нет. Бесполезный разговор. Очередная попытка латентной дискредитировать Сибил за неугодность и несправедливость её решений.      Как меня всё это бесит. Почему я должна отчитываться перед ней и что-то объяснять? Что это, в конце концов, такое? Если я сказала, что она бездарность, значит, так оно и есть! Из грязи в князи жалкой латентной не вылезти! Она не обладает необходимым интеллектом! Как она смеет ставить под сомнение моё мнение, прикрываясь самой системой и блефуя? Так, пока я совсем не сорвалась на неё, мне нужно…      — Чи! Прекращайте этот вздор. Я думала, стать более жалкой было некуда. Я заблуждалась. Я не собираюсь с вами ни о чём разговаривать, а если узнаю, что вы снова занимаетесь этим на работе, вам несдобровать, — холодно отчитываю я эту идиотку, сверля дырки в её голове взором. Она заметно напрягается и осмотрительно делает шаг назад. Бесправное подобие человека, подстилка общества. Это и есть твой удел. — А теперь выйдете, я буду переодеваться в ваше барахло. И мне плевать, где вы это найдёте, но достаньте мне коробку или пакет для обуви и бумагу, куда можно обернуть моё платье, — командно процеживаю я сквозь зубы, про себя отмечая, что телесные наказания некоторым латентным всё-таки пошли бы на пользу. Так и пнула бы. Нагата немного испуганно уставилась на меня и смотрит, не понимая якобы причину, заставившую начальницу праведно прогневаться. — Чего стоите как столб? Живо!      Она тут же опускает голову и бормочет:      — Ха-ай!      Слава богу, скрылась с моих глаз. ****      По мере того, как я осматривала себя переодетую — в свитере, брюках и кроссовках — в зеркале и взвешивала риск кого-то встретить по дороге в кафетерий, ибо, так как закон подлости эту неделю по-матерински внимателен ко мне, я оставила кос-девайс на зарядке в офисе, спокойствие, по-видимому, полностью овладело мной и остудило. Я пришла к выводу, что возвращаться в офис за пудреницей так же опасно, как и отправляться в таком виде за кофе — поэтому без разницы, наивно понадеюсь на то, что все без исключения спят. Оттого, будучи отвлечённой куда более насущными проблемами, я поспешила встретить подчинённую с прохладной флегматичностью на лице, упорно и бесцеремонно делая вид, словно между нами ничего не произошло. Думаю, ей стоило бы благодарить меня за сию редкую благосклонность: ничто ведь не являлось препятствием для бесконечных дальнейших сношений девушки, вплоть до какого-нибудь чреватого штрафом рапорта в её сторону, а она же послушная. К счастью, изолятор не тюрьма — оттуда за хорошее поведение досрочно не выпускают, да и о политике амнистии и душа не ведает. Хоть срываться таким словоохотливым способом на Энфорсерах не есть в моём характере, в данной ситуации я поступила правильно: заслужила, а моя репутация и пораниться от сего экстраординарного действа не может, поскольку кроме Нагаты его ни один сотрудник не видел, зато ей непременно урок будет. Новые симптомы дискомфорта по вине моей компании рано заявили о себе: Нагата вышла ко мне с коробкой и упаковочной бумагой, осторожно обходя меня, точно курящий — канистру с пролитым бензином: одно неверное движение, губительное слово, и выскользнувшая ненароком сигарета извергнет инфернальную, огнедышащую стену. Брюнетка, будучи бережной и чувствительной, обжечься сейчас особенно не желала, вот и беспомощно прятала глаза, стоило мне с подозрением осмотреть предметы, зажатые между её рук. Я молча и дисциплинированно обернула свёрнутое платье в бумагу, на выходе аккуратно утрамбовала обувь в коробку и, навалив на неё платье и прихватив всё это в охапку, деловитым и пафосным безмолвием дала цепной псине Сибил понять, что задерживаться в её конуре дольше не намерена, посему пусть та с безвольным послушанием семенит позади. Собственно, отсутствие каких-либо слов сопровождало нас и в лифте, что для меня являлось естественной средой обитания по одну сторону с подневольными сотрудниками и нисколько не могло бы напрягать. Наоборот.      На входе в кафетерий я мысленно напряглась и с зоркостью голодного ястреба взялась за глубокое изучение отведённого нам для бесплатного питания пространства, намереваясь запустить острые коготки моей внутренней хищной птицы в самые отдалённые уголки, даже если придётся выцарапать воздух, дабы углядеть, какой некормленой скотине не спится или не работается-то по ночам. Не смертельно, увидь меня кто-то из нашего отдела, хоть и, нужно признать, неприятно, а вот коли сюда наведается кто из отделов повыше да попрезентабельнее… Комично и очень неудобно с моей стороны будет объяснять, почему в здании, где люди обязаны носить костюмы и непреклонно следовать дресскоду, внезапно обнаружилась девушка, одетая как чёрт знает что и держащая какую-то штуковину… Мои глаза опасно сузились, направляя прицел, и, ничего, вызвавшего бы сигнал тревоги в голове, не зафиксировав, позволили мне расслабить плечи и руки, которыми я крепко обнимала глянцевую белую коробку.      В кафетерии никого не было, только кое-кто, похоже, воспользовавшись ситуацией, нахальничает, отлынивая от работы. Я подозрительно подняла бровь. Невероятно… И не стыдно. Особенно этому… Гиноза-сан работает не покладая рук, а он тут языком треплет! Впрочем, выражение лица собеседника Козуки, стоявшего рядом со столиком брюнета, вовсе не намекало на беззаботность их беседы: улыбка была так неумело пришита к лицу, что, казалось, вот-вот пойдёт по швам… Спасибо, что он хоть не разрыдался, ибо, как по мне, этот Энфорсер именно тот типаж.      Латентные почему-то любили сидеть в кафетерии — это что-то из моих ежедневных, случайных, но закрепившихся благодаря частоте своего происхождения наблюдений. Видимо, это место магически окрашивало атмосферу в некие лёгкие цвета, вдыхало в неё ветер свободы, иллюзию бескрайности пространства. Наш кафетерий представлял из себя огромное во всех отношениях помещение: высоченные потолки, зависающие так далеко вверху по сравнению с нашим офисом, что чудилось, будто их нет вовсе, а взгромождённые через столик или два коричневатые колонны, отражающие всё вокруг подобно мрамору и впитывающие в свой нежно-тёмный цвет сеяние разбросанных по потолку, а также установленных на самих столбах и стенах ламп, что блеск их почти что наряжался в золото отливов, только способствовали обманчивости высоты потолка. С той же целью здесь наличествовала местная достопримечательность — панорамные окна, что в конечном итоге заставляло обедающего думать, что зал не только большой и просторный, но ещё что ты трапезничаешь в каком-нибудь ресторане класса люкс на крыше небоскрёба. Я-то знаю, не дам соврать. Из окон ведь столь захватывающий дух вид открывается, но люди, будучи глупыми свиньями, строго живущими по принципу «я есть, чтобы есть», никогда не оценят предоставленную им роскошь по достоинству — они жрут и смеются, жрут и обсуждают какую-то ересь, не потратив и секундочки, чтобы вкусить красоту за окном. Вот тут-то Энфоресеры проявляют себя иначе: их часто можно застать глазеющими в окно.      А ведь ночью отсюда ещё зрелищнее вид: ночной город обшит огненно сеяющим орнаментом, точно ковёр из чёрного шёлка декорирован драгоценными камнями, чей свет дышит неугасимостью и благоговейно ослепляет, пленяя взор, и тот теряется в калейдоскопе неоновых сетей, голограммных подсветок и лабиринтах фонарей — словно город надел на себя королевское убранство, а ночь, своенравно и царственно ознаменовав свою власть, надела на его голову ювелирную корону, сделанную из россыпи разного рода бриллиантов. И лишь только скромное небо, благородное, достойное, в контрасте с жаждущим пафоса и роскоши городом, вбирающим в себя все изыски световых игр, точно простолюдин обошлось помигивающими пиками башен, одиноко разделяющими с ним высоту, но по-прежнему неспособными постигнуть её края, и степенно и плавно ласкающими его белыми лучами, тянущимися к нему с земли — так чванливый город спешит самодурно донести до неба своё хвастовство — точно маяк, задуманный с целью притягивать к себе бродящие в ночной пелене судна. И мы, находящиеся так высоко над вечно бодрствующим мегаполисом, меж этих стен абсолютно к нему глухи, не наделены слухом, чтобы расслышать его раздающийся без умолку гомон, ведь внутри здания столь тихо и спокойно, оно разрешает нам видеть лишь пёстрый пейзаж, но дальше него, дабы понять, где и как именно орудует ночь, дабы постичь причину, по которой небо благоразумно отстраняется от этого бессонного пиршества, проникнуть дано лишь избранным. Возможно, в эту минуту за покровами этой неуёмной зачинщицы городского веселья маньяк-пластинатор лепит очередной шедевр…      Может, именно поэтому люди предпочитают смотреть в тарелку? Чтобы окна не украли их мысли так же, как безнаказанно и незаметно секунду назад украли мои? В общем, местечко это у нас было весьма расслабляющее, это даже такой взыскательный человек, как я, подтверждаю. Тёплые, бежево-коричневые тона, столики, находящиеся один от другого на достаточном расстоянии, чтобы не пресекать личное пространство, оригинальные, хоть и не самые удобные стулья: седушка квадратная, в дырочки, кругленькие и маленькие, а металлические ножки прогибаются вверх под ней, сливаются в один ободочек и служат одновременно спинкой стулу в виде такого низкого перильца погнутого, о которое спину опирать и полагается — вот поэтому и неудобные, подлокотников опять же не имеется. Вечное проклятье этого места работы. Комфорт не может уступать дизайну! Кормят здесь тоже хорошо: порции большие, для собачек это просто рай… ну, или для людей, которым за счастье есть тот синтетический кошмар, кой производит их домашний ассистент. Не жалующая такую еду, вольная отдавать за настоящие продукты всю, если понадобится, зарплату я здесь заказываю избирательно, отдавая предпочтение безопасной еде, то есть никогда и ни при каких условиях моей любимой рыбе или овощам, маринованным или же свежим — синтетическая гадость. Впрочем, кофе у них отличный.      Кажется, разговор двух Энфорсеров подошёл к своему завершению быстрее, чем я ожидала, посему нужно было сдвинуться с входа и отойти куда-нибудь к стене с намерением не попасться на глаза ненужному свидетелю, однако свидетелю было так до лампочки: опущенный в воду юноша едва подавал признаки жизни и шёл весь в себе, совершенно не обратив на нас с Нагатой никакого внимания. Подозреваю, и не заметил бы, стой мы на выходе. Тупая латентная жалостливо проводила взглядом его удаляющуюся спину, тогда как я оборонительным — поприветствовала сидящего Козуки, который с такого расстояния меня ещё и не учуял: ничего, пусть мои устрашающие флюиды доберутся до него заранее, прежде чем этот мерзавец вздумает…      Собственно, мы неспешно приближались к столику, а брюнет задумчиво потягивал кофе с на удивление серьёзным выражением лица, и когда дело дошло до распознавания движущихся в его направлении шагов, поднял голову, затем распахнул глаза, отчего бровь решила не оставаться в стороне и, увлекая за собой вторую в идеальной синхронности, также поднялась, чашка с кофе так и не доехала до пункта назначения, застыв вместе с рукой детектива на уровне груди. Из ступора Козуки вышел быстро, поскольку мой раздирающий взгляд его явно беспокоил. Опытный, парень живо привёл себя в чувства и сделал такой же фасад, за коим и прятался секунды назад, только этот, невзирая на всю сосредоточенность, явно нашёптывал мантру «ничего не видел». Я для его же блага надеюсь, что подчинённый и впрямь ничего. Не. Видел. Потому что если он посмеет извергнуть из себя хотя бы одно слово… Приблизившись вплотную к столу, я с неимоверной тяжестью и растекающейся угрозой потянула за недоспинку стула напротив и принялась сдвигать его с такой силой, что тот неловко зацарапал по полу, а эту процедуру сопровождала сотрясающим стены взором, не смея убирать его с силуэта юноши и на секунду. Стул сдвинут, однако я не собираюсь садиться, я крепко впиваюсь в его ободок рукой и недвусмысленно гляжу на спасающегося ото сна молодого человека, намекая, что с такой же жестокостью оторву ему голову, если из его уст вылетит хотя бы слово относительно моего внешнего вида. Так как он отличался понятливостью, я достаточно скоро определила, что в ближайшее время никакой ироничной реплики в мой адрес не поступит.      — Прохлаждаетесь? — недовольно обращаюсь я, смотря на брюнета сверху вниз. Тот миролюбиво отвечает мне глазами и отпивает немного чёрной жидкости.      — Ну а что? У нас перерыв. Не одной же вам ходить… воздухом дышать.      К слову, проветриться мне так и не удалось. Я покосилась на онемевшую Нагату и пробурчала:      — Чего стоите? Неужто забыли, что у вас получается лучше всего? — требовательно вопрошает мой холодный голос, и брюнетка, немедля читая намёк, удаляется. Я устало присаживаюсь на стул боком, водружаю на соседний коробку и поворачиваю голову к Козуки, внимательно его исследуя. — И о чём вы тут с Найто болтаете в рабочее время?      — Мэзуращии наа, — парирует он сходу, — вы интересуетесь, о чём тявкают жалкие шавки. Что-то случилось?      — Бэтсу ни, — оправдываюсь тоном, который иссушит и капли заинтересованности в голосе. — Вид у вас необыкновенно удручённый что-то, — рассекретить мою положительную оценку такого положения дел для Козуки как орешки щёлкать. Впрочем, комментариев типа «а вы и рады» не прозвучало.      — Маа… — протягивает он изнурённо и с ленцой, задирая локоть на стол и опираясь на него. — Новости до меня дошли… Для вас они, надо думать, уже неактуальны, — брюнет сухо опускает глаза к чашке, всматриваясь в содержимое и точно отстраняясь от разговора.      «Ах вот в чём дело…» — предовольно заключаю я, как только опознаю виновника сего интересного феномена — Козуки в не лучшем расположении духа. Дивненько.      — Чёртов коротышка, — демонстративно сетую я на Найто, которого потянули же за язык, — я ведь хотела вам с утра пораньше сообщить эту чудную новость собственнолично, — раздосадованно слетает с губ. Юноша, не поднимая с кофе глаз, отвечает весьма индифферентно:      — И правда, лучше бы это были вы, — я призадумываюсь на мгновение, серьёзно он или это очередная колкость, — ну да ладно… — тёпло-голубые от золотисто-белого освещения озёра устремились наконец в мою сторону, когда озадаченный Энфорсер поднял голову, — не то чтобы это действительно новость. В сложившейся ситуации я подозревал, что что-то не то. Аоянаги-сан просто не успела выбрать правильный момент, чтобы объяснить.      Казалось, Козуки на самом деле этот факт и не удивил, по крайней мере, он чётко понимал, что обстановка к такому весьма располагала — это я видела ясно. И одновременно смятение не покидало его мыслей, делая привычную беспристрастность больше похожей на хмурость — это я различила не хуже.      — Неужели? И вас даже не шокирует, что Когами-сан, которого вы так уважаете, кого извечно норовите если уж не оправдать, то поставить в пример, вот так взял и ушёл, как последний предатель? — растекается волной удовольствия мой голос, ибо вопрос воистину сладок, столь сладок, что в жажде любопытства губы невольно сворачиваются в ухмылку победителя.      — Не шокирует. Почему меня должно шокировать такое? Я же латентный. Другое дело, что я не совсем понимаю такой поступок… — брюнет постепенно отводит взор к окну, хотя между нами по-прежнему главенствует ощущение, как если бы он смотрит прямо на меня. — Но если Когами-сан так решил, значит, у него были на то причины.      Прекрасно. Опять начинаем оправдывать. Какие ещё причины? Хотя, может, Козуки и в состоянии понять беглеца, поскольку Энфорсры спят и видят такое счастье — всё бросить и сбежать. Нет, о чём это я? Не Козуки же! Тогда понимание кроется в дружбе с Сасаямой. Он понимает и одобряет желание Когами отомстить? Мне так претила собственная мысль, что во мне закипела необходимость расспросить подчинённого и разубедиться.      — О-о-о… Например? — испытующе допрашивает мой голос. Козуки в порыве зевнуть прикрывает рот рукой и откидывается назад.      — Например, — сопровождает латентный преступник вздохом то, что грядёт быть озвученным, — ему оказали поддержку такие руководители, как вы с Гинозой и Щимомурой, — не на шутку посмел брюнет сказать с твёрдой серьёзностью, но в то же время точно между делом, словно размышляя о вещи, которая более значения не имеет. — Я понимаю поступок Когами-сан, потому что знаю, что он чувствует, но я не могу одобрить этот поступок, потому что не вижу в нём никакого смысла. Это не похоже на него — принимать такие скоропалительные и глупые решения. Поэтому я не вижу другого развития событий, как то, при котором у него не было иного выбора.      Что ж, радует, что Козуки не совсем ещё деградировал, чтобы опуститься до жажды отмщения, однако же экая наглость!      — Во-первых, для вас «Гиноза-канщикан» и «Щимомура-канщикан», «сан», если вам так будет угодно, но никак иначе, — заступилась даже за Щимомуру я, хотя мне фиолетово, как он там к нему обращался. — Во-вторых, безусловно, вам, латентному, существу по природе своей безответственному — ибо ваше состояние есть, как правило, результат безответственности по отношению как к окружающим, так и к обществу в целом — не ведомо, как должен чувствовать себя Гиноза-сан, которому всадили нож в спину и бросили в одиночку разгребать кучи грязного белья, или тот же Щимомура-канщикан, с которого в первую очередь спрашивалось, будь то успех или будь то провал, не обязанный ни по долгу службы, ни по голосу разума идти на поводу у Когами с его ненадёжными методами, — укорительно выпалила я, возмущённо сводя брови. — И, наконец, в-третьих, вы снова принялись за оправдания. Если оправдывать поступок Сасаямы в условиях дела ещё допустимо, то выгораживать открытое дезертирство…      — Но ведь Сасаяма-сан никого не предавал. Он никогда бы не сбежал. До самого конца он…      — Откуда вы знаете, что он — допустим, теоретически — не был в сговоре с той же Кирино? Его труп ничего нам не объясняет, кроме того, что он доигрался до ручки, ибо идиот. Неизвестно, между прочим, что их за отношения связывали. Раз ваш Сасаяма такой хороший, то объясните мне, что же он по-человечески всё не сделал? Зачем надо было своего начальника оглушать? Когами весьма своеволен, знает себе цену, не дурак. Если они такие друзья-то с Сасаямой, то я не вижу причин для него не войти в ситуацию. Сасаяме ничего не мешало объяснить своему Инспектору, что Щимомура-канщикан совершает страшную ошибку, не допуская именно его, знающего, куда надо идти, к делу, которое и минуты отлагательств не терпит. Если Когами такой весь замечательный, он должен был понять. Из вышесказанного следует, что для покойного было бы не совсем удобно брать Инспектора с собой, то есть к этому, по мнению убитого, мы, Бюро, не имели никакого отношения, — гордо подытожила я свою версию, с нетерпением ожидая ответа моего подчинённого в защиту нашего прекрасного трупа. Тот инертно глядел на меня, достаточно пронзительно, я бы сказала, но ни слова не вымолвил. — Что же вы молчите, Козуки-кун? Плохой из вас адвокат, скажу я вам.      — Зато из вас отличный прокурор бы вышел. Они, как показывала практика, редко прислушивались к обвиняемым.      — Дело стороны обвинения — обвинять. Это основы состязательного процесса. Система эта давно уже не существует, — отвечаю я с долей досады. Всё-таки мне как юристу очень хотелось бы поучаствовать в старом процессе, ибо определять преступников Доминатором весьма скучно.      — Разве? Я бы так не сказал.      Я бы могла вовлечь себя в полемику, да ещё и по моей любимой теме — праву, из которой непременно вышла бы победителем, но воздержусь: Козуки слишком субъективный оппонент. С его точки зрения, Сибил, подобно бесчестному прокурору прошлого, имеющему интерес лишь в обвинении и достижении предусмотренного кодексом вердикта, не желающему вникать в обстоятельства преступления и не стремящемуся устраивать излишние разбирательства по делу, печётся лишь о том, чтобы запрятать латентного — засадить преступника — почти без суда и следствия в изолятор, выполняя тем самым свою истинную функцию — зачистку населения, и якобы не даёт виновному и шанса на самозащиту, на предоставление доказательств в пользу его невиновности, и что процесс на самом-то деле не состязательный, а обвинительный. И потому, ввиду своей некомпетентности, ведущий арбитр нашего времени допускает сотни ошибок, несправедливо и необоснованно маркируя людей потенциальными преступниками и изгоняя сим приговором из социума. Что за чушь! Конечно, им, собачкам, лишь бы оправдание найти собственным демонам, они с пеной у рта будут доказывать, что являются нормальными, а виновница у нас система — и не переупрямить их. Сибил, как раз в отличие от коррумпированных судей, субъективных прокуроров и неумелых адвокатов прошлого, никогда не ошибается, постоянно точно исследуя — с истинной объективностью и выверенностью математики — каждого подсудимого, беря в расчёт все возможные обстоятельства. Если Сибил нарекла кого-то виновным — значит, приговор не подлежит обжалованию, ибо он единственно верный.      — Стало интересно, о чём вы, латентные, между собой разговариваете. Складывается впечатление, что только о том, как Сибил несправедлива и неправа, как вы такие несчастные страдальцы, жертвы одностороннего судопроизводства и как можно найти сто оправданий своей ситуации за пять минут, — разочарованно позволяю юноше услышать мои соображения, пока прибывшая секундой ранее Нагата ставит передо мной чашку с кофе, затем усаживается на последнее свободное место между нами и кладёт на стол свой стакан с чаем. В ответ мне брюнетистый детектив доброжелательно вздыхает и легонько ухмыляется, приподнимая свою чашку и опустошая её.      — Давайте лучше о том, о чём вы, студенты, между собой разговаривали. С Тома. Это куда интереснее, — внезапно произносит собеседник, в который раз передразнивая меня моими же словами. Ненавижу эту его технику. Что, сам не может что-то изобрести? — Вернёмся же к профайлингу, ведь нехорошо прохлаждаться на рабочем месте. Сами сказали.      Я тут же помрачнела и изнеможённо прикрыла глаза, ощущая, как, удручённая таким радужным предложением, позволила себе видимо опустить плечи при вздохе.      — Опять, что ли? Нет уж, — отчеканила я отрицательный ответ, строго пялясь на подчинённого. — Я больше не намерена тратить время на это бесполезное занятие. Мы вернёмся в офис, посмотрим видео, а потом утром проведём тщааательнейшее расследование. Данных для профайла у вас будет предостаточно, — отмахиваюсь заверяющим тоном.      — По-моему, это халтурой называется. Как считаешь? — внезапно обращается Козуки к Нагате. Та растерянно поджимает плечи. Брюнет надменно оценивает меня взором.      — Уж не вам мне про халтуру ли рассказывать? — спокойно парирую я. — Я с радостью буду выполнять любую работу, даже если это будет значить измерять глубину луж в Огиджиме, до тех пор пока она имеет смысл. Ваша идея высасывать ничего из пальца не шибко перспективна.      — То есть вы сейчас хотите сказать, — немного повысив тембр своего баритона, начинает упрямый Энфорсер, словно я ляпнула чушь, а ему неймётся теперь уточнить, — что я должен поверить в то, что о таком порядочном и прекрасном гражданине, именуемом Тома Козабуро, с которым вы на протяжении как минимум триместра посещали один курс и которого до последнего, не без оснований, разумеется, защищали, вы можете сказать лишь то же, что написано в его личной рабочей или школьной характеристике? — немного наклоняется в мою сторону парень, и от этого жеста становится чуток неспокойно. Вопрос звучит сильнее, чем кажется на первый взгляд, как будто брюнет снова допрашивающий, а я — допрашиваемая.      И только я собираюсь открыть рот, как неожиданно напор с его стороны продолжается:      — Получается, что компетентному, прирождённому Инспектору вроде вас, а значит, и тонкому, наблюдательному психологу с острой памятью и развитым аналитическим мышлением, не достаточно войти с человеком в контакт хотя бы раз, чтобы составить о нём мнение, которое стало бы более информативным для нашего расследования, чем какая-то там стандартная характеристика? — глядя на меня в упор, с энтузиазмом продолжает собеседник. Я молча смотрю на него, пока что не в силах придумать, что бы такое подходящее ответить. — Раз вас выбрали идеальным Инспектором, эти качества должны были проявиться уже тогда, отдавай вы себе в них отчёт или нет. И уж тем более я никогда не поверю, что вы бы решили настаивать на непричастности главного подозреваемого, основываясь исключительно на показателях и факте, что да, был такой в вашей группе, говорили вы с ним несколько раз и всё. Человек, заявивший мне час или сколько назад, что нет, будь Тома пластинатором, он бы обязательно имел мотив, не может претендовать на второстепенную роль в деле, ибо мне — не знаю, как другим — очевидно, что вы входили с ним в тесный контакт не единожды. Не знаю, насколько близко вы общались, но подозреваю, что это было не шапочное знакомство, а беседовали вы, вероятно, не только о погоде.      В такие мгновения лёгкая тревога охватывает меня: насколько хорошо на самом деле знают меня мои подчинённые? Если вспомнить, что латентные в некоторых аспектах превосходят нас, то почему я подсознательно исключила вариант, что Козуки давно перестал наблюдать за мной? Ведь ему ничего не мешает продолжать анализировать моё поведение так, как он это делал в мой первый рабочий день; так, как проверял меня на первой миссии, специально использовав как приманку, и наблюдал со стороны за происходящим, а я тогда, наивная, и не заподозрила; так, как это делала я в течение первых недель, по-прежнему сильно опасаясь отданных под мою опеку сотрудников. Я так расслабилась и привыкла к компании этих безобидных людей, что, похоже, списала со счёта их истинную природу, задействованную именно по отношению ко мне. Я в смятении: неужели я позволила себе слишком яро заступаться за Тома, не заметив этого, или сам брюнет сделал такой вот вывод? Был ли часовой давности вопрос нацелен на выискивание у Тома наличие мотивов или был он уготован для меня, дабы очертить более точно мои с ним отношения? Мог ли вообще Козуки с самого начала предполагать мою субъективность, возможность близкого знакомства или даже, допустим, дружбы? Достаточно посмотреть, с какой уверенностью он сейчас рассуждает о том, что бы я сделала, а что не сделала бы, и как оказывается без сомнения прав, и становится поистине не по себе. Я никогда не раскрываю о себе ничего лишнего, даже Аоянаги, я неуклонно держу дистанцию, следуя этике и прочим формальностям, а в случаях с собачками это в первую очередь вызванный презрением и брезгливостью инстинкт. И тем не менее отчего-то…      Я мысленно отдёрнула себя. Так нельзя, иначе паранойя какая-то. Постаралась сделать вид, словно и не заботит меня даже самую малость такой вот допрос, и не прав голубоглазый Энфорсер вовсе, и не обязана я ничего…      — Вы ничего обо мне не знаете. Не спешите делать выводы. И не забывайте, Щиккокан, что в первую очередь координирую расследование я, будучи Инспектором, а не вы, будучи гончей, поэтому не вам решать, как и что нам делать. И я не обязана ничего вам рас…      Впервые в жизни у меня по телу прошли мурашки от собственного подчинённого, не бешеного Сасаямы, не левого урода-преступника, а самого спокойного и на вид безопасного Козуки. И дело не в том, что он взбесился — по-прежнему спокоен, вот только спокойствие это такое леденящее душу, а взор — пронзительный, уверенный, подчиняющий, пылающий решимостью, что мне… Боже, да взгляд же совсем как у Когами, когда тот утверждал мне о непричастности Сасаямы к дезертирству. Почти такой же, у Козуки он более мягкий, ему недостаёт хищности этой… Однако уже то, как юноша тянется ко мне ещё ближе со своей стороны стола, дабы, кажется, я внятнее распознала его послание, достаточно для введения меня в небольшой ступор.      — Канщикан, — привычно обращается ко мне он, рубя слово так, что оно с тяжестью падает, неприятно отзываясь эхом сквозь воздух, — канчигайщинайдэ кудасай, — я замираю, вынужденная созерцать своё застывшее в удивлении лицо в голубом хрустале очей собеседника, — но я не собираюсь мириться с такой же ситуацией, какая получилась по вине Щимомуры. Я собираюсь поймать преступника, кем бы он ни был, и не только потому, что это мой гражданский долг или очередной приказ сверху. Я не понимаю, для чего Когами-сан принял такое опрометчивое решение и не оправдываю его. У него, скорее всего, ничего не выйдет, но это уже не имеет значения. А имеет лишь то, что мы с вами сейчас здесь, и вы хорошо знакомы с человеком, которого я подозревал ещё до того, как вы вспомнили его имя, которого Сасаяма-сан, вероятно, подозревал с самого начала и который сейчас, да пусть хоть по воле несчастливых обстоятельств, является у нас главным подозреваемым. Когами-сан позволил Щимомуре оторвать последнюю, связывающую нас с Тома ниточку, я не позволю вам сделать то же самое снова. Мы его поймаем. Поймаем, потому что это мы, — пауза, словно удачное прикрытие одного личного местоимения другим — и должны сделать. Поймаем, потому что этого от нас и ждёт Кёкучо. Поймаем, потому что сейчас вы спокойно и хорошенько напряжёте память, вспоминая всё, абсолютно все ваши с Тома встречи и разговоры, даже если для этого вам придётся найти свои конспекты и воспроизвести в голове каждый из дней того факультатива, и перескажете мне это настолько подробно, насколько это возможно, включая и самое абсурдное, вплоть до глупых мыслей, странных впечатлений, внезапных ассоциаций — всё, что вам под силу вытрясти из своей памяти.      Сколько мои подчинённые знают обо мне и как мало знаю я о них. Никогда не думала, что Козуки может быть таким уверенным в себе и напористым; что он в состоянии приковать меня к себе целиком — зрение, слух, мысли — и к стулу в частности; что замру в полной прострации, беспомощно загипнотизированная, и стану внимать каждому слову; что в непонимании происходящего позволю себе тревожно содрогнуться, пытаясь осмыслить картину перед глазами; что забуду о должном охватить меня возмущении и недовольстве и не найду и фразы в ответ. Это было так неожиданно и жутковато, но одновременно так странно и как-то… не могу передать это чувство, но знаю: заставить себя злиться на брюнета за подобное поведение, за императивное наклонение в речи, за подавляющий взгляд просто не могу или не хочу или же не ведаю как…      Беспокойством разрослось во мне противоестественное, чужеродное, неправильное и не поддающееся логике ощущение, спутавшее и обездвиживающее, обесценивающее какие бы то ни было слова и обессмысливающее аргументы: передо мной только что предстало совсем не моё животное. Я, будучи достаточно внимательной хозяйкой, не нахожу в себе сил узнать его. Ощущение поистине странное, порождающее удушливое смятение и постыдную нерешительность. Я прежде не видела Энфорсера таким, даже непосредственно во время самой грязной работы: молодой человек уничтожал преступников посредством Элиминатора с энтузиазмом, идентичным тому, который он испытывает на рабочем месте в стонущих от скуки четырёх стенах офисного помещения. Однако сейчас... впервые за долгое время мне явилась обратная сторона монеты. И она меня, нужно заметить, не привлекала. Словно собака, которую я дрессировала и воспитывала, к верности и не подлежащей сомнению покорности которой я привыкла и кою принимала как должное, ни с того ни с сего начала рычать и скалить зубы на меня. Вероятно, столь же малоприятное чувство испытывает собаковод, когда его питомец на его же глазах атакует или загрызает кого-то, пусть и с целью защитить своего хозяина: начинает невольно задумываться, а насколько велик риск, что однажды с ним произойдёт то же самое? Зарегистрировано немало случаев, когда собаки не самых домашних парод, например, какие-нибудь доберманы, загрызали до смерти своих же хозяев. Животными движут инстинкты: их можно притупить, сдержать или как-то перенаправить, подавить, однако искоренить полностью — нельзя, они не поддаются дрессировке, их нереально привить — они всегда есть внутри тебя, глубоко и беззаботно дремлют или находятся на стрёме, выжидая подходящего момента для того, чтобы завладеть своим сосудом полностью и пуститься с ним во все тяжкие, отбирая у разума руководящее положение.      Перестал Козуки себя сдерживать вольнодумно или же это нелепая случайность сорвавшихся со сдерживающей их петли инстинктов? Сложно точно сказать, но знакомство с его новой стороной меня, мягко говоря, настораживало. Как скоро при таком положении дел проявится его истинная натура и как скоро мне стоит опасаться его как потенциальной угрозы? Вероятно, оберегать себя надо бы уже сейчас. То, как я беспомощна и обезоружена темновласым Энфорсером, повод включить собственный инстинкт — инстинкт самосохранения. Что бы ни объясняло такое поведение, оно может непременно привести к летальному исходу, когда для меня поводок покажется чересчур тяжёлым, а я не имею права этого допустить.      Осознаю затем же вдруг, насколько по-разному люди могут переносить горькие моменты в жизни и справляться с утратами. Он за сегодня ни разу не показал, что имеет вообще какое-либо отношение к Сасаяме, он мог смеяться и улыбаться, мог лениво молчать, а мог саркастически подтрунивать надо мной — я бы никогда не уличила его, могла только догадки строить, что он хочет выглядеть отрешённым и профессиональным во избежание осуждения с моей стороны. Но после услышанного я, вероятно, не ошибусь, выдвигая версию о том, что для Козуки это дело может значить больше, чем для кого-либо из нас в Нигакари.      Я по-прежнему была неподвижна, слова разбросались где-то в недосягаемом моему разуму отрезке времени-пространства, и собрать их так сразу не представлялось возможным. В кафетерии повисла бездыханная тишина, и Козуки расслабленно откинулся назад, полностью и самовольно теряя контроль над ситуацией, будто ему уже не интересно, словно уже выразил желаемое, и милые черты лица его сгладились. Насытившееся напряжение удовлетворённо покидало нас, его уход не остался для меня незамеченным, и всё же легче от этого стало не сразу. Я ещё находилась в прострации, тупо смотрела на брюнета и молчала.      — И не отнекивайтесь, что у вас плохая память. У выпускников с результатом под семьсот её просто не может быть, — резкая перемена в его голосе и настроении, словно отрезвляя, способствовала нормализации моего мыслительного процесса. — Да и только представьте, как будет круто, когда вы перещеголяете Когами-сан, и мы закрепим за собой статус самого крутого отдела, закрывшего беспрецедентно жуткое дело, — на симпатичном мужском лице спешно и размашисто проступает невесомая, но всеобъемлющая улыбка, а голос тает от теплоты и привычной ему беззаботной лёгкости, что хочется вычеркнуть из памяти только что произошедшее. Теперь он мне льстит, открыто и без капли фальши, и если я обвиню его в этом, Энфорсер не станет отрицать. А если вся эта сцена — разыгранная для меня манипуляция? Да, наверное, так оно и есть. Он бы не стал распахивать передо мной душу, ему не ведомо сострадание, ему противоестественна человечность. Зачем тогда ему так необходима моя кооперация? Для чего весь пафос и байки о решимости вершить закон? Аа, ну да, конечно: на подсознании ему наплевать на смерть друга, он лишь хочет прослыть незаменимым сотрудником, поймавшим и обезвредившим злостного убийцу, по совместительству неавторизованного Щинигами своего товарища. Я не позволю хитрому латентному затуманить себе голову, подарить мне эти обманчивые впечатления, мимолётные сомнения. Все вы одинаковы.      «Канчигайщинайдэ ттэ? Соо ё. Кангачигайщинакатта ё».      Я прикрыла глаза, свела ноги вместе, поднесла чашку с кофе и отхлебнула, медленно вернула её на место. Что ж, каковы бы ни были твои намерения, Козуки, мне от такой отдачи работе вреда уж точно нет, хотя не доиграйся. Меня не прельщает делиться с тобой своими воспоминаниями, но я могу перетерпеть, дабы посмотреть, как ты непременно его поймаешь и чего на самом деле стоишь. Я даже снисходительно прощу тебе подобный недопустимый выпад. Мне нужно найти пластинатора. Нужно больше из собственного желания, нежели поскольку это моя работа, поскольку успех сулит мне множество почестей и всеобщее восхищение. Более того, с недавних пор нас с ним связывает один общий знакомый, на которого я тоже горазда посмотреть. Возможно, Козуки прав: я где-то халтурю. На словах я вся в нетерпении, а на деле, видимо, не адаптировалась к такой перемене в своей жизни — прямо акклиматизация, когда привычная ежедневная погода за последние дни разрослась в шторм.      — Вы так пафосны в своих высказываниях, прямо бросаете вызов судьбе, — ехидно констатирую я, не расцепляя пальца от ручки чашки. — Хорошо, договорились. Посмотрим, чего вы стоите, — высокомерно и с вызовом бросаю я, но Козуки с наплевательской апатией искоса поглядывает в мою сторону. Где, чёрт побери, святая благодарность? — Однако взамен… — мягко продолжаю я, кокетливо склоняя голову и томно приопуская ресницы, — вы мне расскажете о том, о чём сами умалчиваете.      Юноша невинно вскидывает бровь:      — Это о чём? — снова бесстыдно придуривается.      — Вы же располагаете кое-какими предположениями насчёт того, что могло бы связывать Кирино и Сасаяму. Чигаимас ка? — голос тянется как мёд, мягкий, негромкий, спокойный. Собственно, как и положено воспитанной девушке из приличной семьи. Это, Нагата, покупкой платьев не привьёшь.      — Маа наа, — тянет ответно собеседник, лениво разворачивая черноволосую голову к проезжающему где-то позади меня дрону. Не то чтобы я рассчитывала получить иную реакцию.      — Вот ими со мной и поделитесь, — уклончиво заключаю я, побуждая подчинённого вернуть на место всё его внимание. Козуки легко ловит мой взор, безмолвно принимая такое условие. Впрочем, в чём-то мы друг друга стоим.      — Джя… — как-то это звучит пугающе, когда Козуки моментально пододвигается ко мне, как он это любит, в предвкушении смыкает пальцы в замок и с выражением ожидания интереснейшей истории на лице охотно принимается за дело: — Начнём с того, что я не успел спросить, так как мы прервались. Что это был за курс? Расскажете мне всё о нём.      — Это был курс по теории конфликта…      — Как мило, — удивлённо протягивает Энфорсер, сдерживая усмешку.      — Не перебивайте. Иначе передумаю.      — Хай-хай…      В тот момент, видимо, я была слишком занята осмыслением и анализированием инстинктов моих животноподобных подчиненных, а также выстраиванием планов по избежанию опасности, ими грозящей, что не успела подготовить себя к встречи с собственными. ++++ *Оно но Комачи — одна из Роккасэн, то есть шести великих поэтов жанра вака. *Кизутсуита но кащира — неужто обиделись? *Чи! — в данном случае пренебрежительное «пфф» *Мэзуращии (наа) — какая редкость *канчигайщинайдэ кудасай — не поймите превратно *Канчигайщинайдэ ттэ? Соо ё. Кангачигайщинакатта ё — не понимать превратно, говоришь? Да нет, всё правильно я поняла. *Чигаимас ка — верно? Я права? И т. п. *Джя… — тогда…