In The End

     — Мы что с вами, в младшей школе? Когда вы не знаете, как надо себя вести на уроке, и боитесь поднять руку?! — громогласный вопрос подобно разрушительной силе урагана ударил по стеклянно-металлическим стенам, от чего те повержено скукожились, принимая на себя всеобъемлющую волну дрожи и, трепеща в ужасе, который невозможно передать словами ввиду их нечеловеческой природы, принялись отпружинивать от себя его эхом. Мои барабанные перепонки не больше и не меньше разделяли их страдания, однако в отличие от моих заклятых друзей-стен я звукоустойчивостью не обладала, посему сея вербальная пытка, проводимая мощными голосовыми связками моего мучителя, не щадила чувствительную к такого рода процедуре меня.      Меня в жизни никогда не отчитывали таким нахальным и бескультурным образом. Да, то, что Щимомура не грубит мне и не опускается до оскорблений, по-прежнему делает его манеру общения с официально равной по должности — но внеуставно, конечно же, нет — коллегой бескультурной. Настоящий начальник выговор делает спокойно и ни в коем случае не на повышенных тонах — так мне всегда говорил папа, да и у меня перед глазами тоже пример имеется. Повышать голос ещё можно понять, но орать!.. Даже на собачек орать карается чувством собственного величия и превосходства, а тут Инспектор на Инспектора орёт! И совершенно не имеет значения, что я гораздо младше и опыта за плечами меньше — тем более критически важно держать себя в руках. Когда учитель испытывает силу своего голоса на ученике, то можно отбить у несчастного всё желание грызть гранит науки таким нехитрым способом — то же и здесь. Да даже если бы я ему попыталась сказать ещё на совещании, он бы признал меня дурой, не позволив бы и начать, наорал, отчего бы я озлобилась на него и молчала бы принципиально, из вредности. За всю жизнь на меня никто так не горланил. Безусловно, я, вероятно, просто причин не давала, всегда соблюдая возможные и невозможные правила, писаные и неписаные уставы, слушая и уважая авторитет и старших, но даже так — это из ряда вон. Так конвульсивно насаживать гордо, не давая мне и слова поперёк его вставить — это не иначе, как самодурством называется. А я очень, ну просто очень не терплю, когда на меня голос повышают, да а кто, спрашивается, любит?      Щимомура Масаказу, ныне Инспектор Третьего Отдела и временно назначенный самими верхам глава расследования дела под номером 102 — мужчина лет так уже за сорок и, очевидно, остро переживающий кризис среднего возраста; жена, должно быть, не в силах выдерживать припадки своего супруга, поэтому рискую поставить заключение о том, что с половой жизнью у нас тоже кризис, а значит самое время оторваться на работе, особенно на молоденьких сотрудницах. А-а-а-а, так вот что он с Когами не поделил, думается мне! Теперь понятно. Так вот, этот очень сдержанный мужчина имеет за плечами огромный опыт, поскольку самый старший Инспектор в отделе — верно несёт службу стране уже десять лет — и за всё время государственной карьеры в нашем Отделе его сайкопасу умудрился сохранить чистоту и ясность. Что ж, есть перед чем склонить голову в уважении, но это не оправдание, я считаю. Более того, в отличие от всех нас, Щимомура стал Инспектором, заслужив повышение и покинув прежнее место работы, а не заступил на пост прямиком из учебного заведения. Нужно заметить, такое повышение без одобрения Сибил не проводится, и, раз у него спустя десять лет всё так замечательно, она была права, посчитав его кандидатуру подходящей. Вот только, подозреваю, его успех объясняется регулярной практикой вот такого вот беспредела — стресс как рукой снимает, да? Вообще мы с темноволосым коллегой практически не пересекаемся, посему судить сложно. И тут я, самая младшая и не обременённая опытом сотрудница среди Инспекторов, ко всем прочему поставленная на его место — просто найди жертву лучше! У меня только один конкурент. Когами, я уступлю тебе это право, только приди прямо сейчас и сообщи, что ты сделал удивительное открытие, раскрыл всё к чёртовой матери и самолично надел на убийцу наручники, поведай о своей восхитительности ещё раз!      Моё ослабленное тело на удивление податливо в стрессовых ситуациях: казалось, что оно такое хилое, как будто желейное, не может двигаться, почти прозрачное, что пропускает сквозь себя все вибрации от криков начальника, а оно, наоборот, напряглось всё, сжалось так оборонительно, словно теснит в себе мою душу — так некомфортно и неприятно. Я не испытываю страха или ещё чего, я абсолютно спокойна, не считая того, что зла, но рефлекторно от стенаний глотки Инспектора происходят вот такие физические реакции — это как закрывать уши при атаках громкого звука, но поскольку подобное вне профессиональной этики, мне приходится чем-то компенсировать изнурительные страдания. Оно и не мудрено: суровость и недружелюбный настрой проявлялись отнюдь не только в манере Инспектора общаться со своими сослуживцами, но и даже в чертах лица. Квадратное и весьма широкое, оно могло похвастаться небольшим лбом, на котором ровно над переносицей тонкими короткими полосками в разные стороны проглядывали то ли мимические, то ли природные морщинки, толстыми, расположенными ровно по горизонтали бровями, мужественными и грубыми щеками с далеко проходящей — от краев век и до подбородка — неаккуратной морщиной, неострым твёрдым подбородком; среднего размера ровно посаженные глаза отражали в себе жизненный опыт, ну а лицо — за счёт коротко остриженных, уложенных, зализанных назад тёмных волос казалось больше. Подобная причёска добавляла мужчине брутальности, которой, как по мне, и так было в избытке. И хотя Щимомура выглядел вполне себе нормально, с виду мне вечно казалось, что он находится под постоянным, нескончаемым прессингом, даже если говорит в полном спокойствии и с улыбкой на лице. И, конечно же, этот оранжевый галстук, убивший меня когда-то наповал впервые и успешно продолжающий это делать по сей день, как только коллегу что-то надоумит надеть его снова.      — Как я уже сказала, я никогда не общалась с ним, только видела издалека. На тот момент для меня не представлялось возможным его вспомнить, а если бы и представилось, это ни продвинуло расследование бы ни на шаг, поскольку я не располагаю и малейшими догадками относительно его местоположения, — смиренно отвечаю я, ловко выстраивая правильную во всех отношениях фразу и с ничего не выражающим лицом смотрю товарищу прямо в глаза: пусть и не мечтает, что я отведу взору со страху. Конечно, ко мне не подкопаешься, но Щимомуре не нужно ничего раскапывать, чтобы это сделать: захочет — всё равно подкопается. Ему же ничего не помешало третировать Первый Отдел, и он наплевал на солидарности и идеологию командной работы. И я чувствую себя немного невесело от того, что полностью последовала совету Козуки — не приведи Ками, он об этом прослышит — но стыда я не чувствую: уже с первой минуты нашей премилой беседы стало как день ясно, что пойти на благую ложь мне так или иначе придётся и пришлось бы, не заикнись об этом      Энфорсер. Если Щимомура так разгорячился из-за вранья, то что бы было, поведай я ему всё в деталях?..      — Ахо ка?! — выплёскивает глава расследования искры эмоций. Кажется, мы эволюционировали на новый уровень бескультурья, но я изо всех сил держу покерное лицо, словно меня подобное поведение нисколечко не дезориентировало. Инспектор со своего места созерцает меня так, словно и правда перед ним та самая ослиха, коей он так великодушно меня нарёк. — Это не имеет никакого значения. Важен факт! Факт, что вы его знали! Теперь, когда мы лишились единственного свидетеля и нашли почти что прямые улики, этот факт тоже часть головоломки! На каком основании вы вспомнили об этом спустя сутки?      «Верно. Какие это у памяти могут быть основания? Неслыханно!»      — Вы как детектив обязаны проявлять внимательность постоянно, двадцать четыре часа в сутки, даже вне рабочего времени!      «Так, стоп-стоп. С чего бы это? Много чести. К тому же, пять лет назад я ещё ничего и никому не была обязана».      — На тот момент нам нужны были любые детали, даже самые малозначимые. А вы заявляетесь сюда спустя сутки и утверждаете, что вдруг вспомнили! — мужчина высокомерно поднимает глаза и разводит руками с мастерством истинного актёра, таким образом что, парадируя меня? Вообще-то я заявилась отчитаться о Кирино и растворе, это я лишь упомянула. Я не могу в толк взять, что ему до факта, который и так бесполезен?      — Мощи вакэ аримасэн, — монотонно отвешиваю я, ноль эмоций, и якобы виновато склоняю голову. А что я ему ещё отвечать должна? Ой, я вам не сказала с самого начала, потому что, во-первых, я оправдывала подозреваемого, а во-вторых, потому что вы несдержанный идиот. А ещё, знаете, я вам сейчас тоже вру. Чёрный юмор какой-то.      — Уэда, — моя фамилия из уст Инспектора просто согнулась под вложенной в неё надменностью, — я вижу, вам ещё не хватает опыта, чтобы разбираться с таким серьёзным делом, — утверждает мужчина напыщенно, внимательно меня осматривает. Эксперт хренов. Конечно, я дала ему свободу действий, вежливо извинившись — теперь можно топтать меня как угодно, ведь, по его мнению, я признала свою ошибку и ничтожность. На спине ощущаю жалостливый взор Момоты, отчего хочется развернуться и впечатать её этой кукольной мордашкой прямо в стол. Бесит. Я специально убедилась, что кроме Инспектора в кабинете никого не было, прежде чем войти, но потом спустя минуту откуда не возьмись припёрлось это блондинистое недоразумение и, кто бы сомневался, начало смотреть представление. Ещё мне не хватало, чтобы малолетки-Энфорсеры дерзали проявлять ко мне сочувствие. — Но даже в таком положении вы обязаны понимать всю ответственность как ваших действий, так и бездействий. Вы должны были ещё на совещании полностью изучить подноготную всех, кто фигурирует в деле. И школьные личные дела, и рабочие, и медицинские, и какие-либо другие. Тогда вы бы с самого начала вспомнили, и у нас уже был бы профайл подозреваемого. Какой-никакой, но профайл.      «Это по той же логике ты отправлял нас в Огиджиму? Какой-никакой, но свидетель? Отлично! Что-то не припомню, чтобы подобные методы пересекались с учениями Сибил».      — Вы устали и очевидно должны пойти домой и отдохнуть, — это было произнесено вовсе не обеспокоенным моим благосостоянием тоном и вовсе не с тем, чтобы позволить никакущей сотруднице набраться сил и выспаться. Нет, это был такой тонкий намёк, что я ни на что не годная дура и делать мне тут нечего. — А позже вам необходимо вместе со своим отделом заняться профайлингом Тома, — бросает мне темноволосый авторитетно, а затем рассерженно сужает взгляд, — и на этот раз будьте бдительнее, — выпрыскивает недовольство на пару с порицанием в мою сторону коллега и выжидающе за мной наблюдает. Я приподнимаю голову и с пустым лицом таким же пустым голосом отвечаю:      — Рёкайщимащта, Щимомура-хонбучо. Дэ ва, — неспешно разворачиваюсь, дабы не доставить этому скоту удовольствия осознанием того, насколько неприятным выдался для меня разговор, и ретируюсь, попутно бросая уничтожающий взор на растерянную физиономию Момоты, после которого из растерянной она превращается в испуганную. Ну и идиот. Ками-сама, я надеюсь, больше его никогда не назначат на эту должность, потому что роль босса он играет очень правдоподобно, однако с работой из-за этого справляется крайне скудно. Да и мне сложно воспринимать коллегу в начальственной роли, особенно когда он страдает от маразма. Ну ничего, ты у меня ещё попляшешь, когда мы настоящего убийцу поймаем. Зато хоть за что-то придётся сказать ему спасибо: это неплохо приободряет, и происходит этот парадоксальный эффект, когда усталость временно перестаёт чувствоваться, как, например, когда после множества бессонных часов ты не в силах заснуть и думаешь, что спать вовсе не хочешь, хотя уже лежишь в постели с твёрдым намерением отправиться в царство Морфея. Что ж, тогда можно пойти и поговорить с Аоянаги, а заодно и кофе бы не мешало выпить… ****      Во мне умер метеоролог: действительно дождь, как я и предвещала, только запозднился на несколько часов, так что, видимо, это к лучшему, что умер. Следовало бы воспеть хвалебную молитву Кураоками за то, что проявил понимание и ниспослал нам эту благодать уже после завершения этого горе-рейда по одному из кругов социального ада, Огиджиме. Сизо-свинцовое небо тоскливо наблюдало за мной, оценивающе взирающую на него в ответ из-за серых прутьев жалюзи, отделяющих мой скромный силуэт от его влияния, укрывая твёрдой стеклянной плёнкой, заточённую на работе в тот обеденный час, когда меня и в пределах этого здания быть уже не должно. Дождь для меня обесценился: в этих глухих, практически звуконепроницаемых стенах его депрессивной песни не слышно, а в чём суть его, если он нем? Когда ты не можешь слышать его заунывный голос, из окон этой зазеркаленной, вытянутой в 60 этажей коробки он кажется таким же искусственным. Была бы дома — хотя бы распахнула окна, что ли. Однако уходить сейчас, несмотря на настоятельный «совет» проявляющего такую заботу ко мне Щимомуры я не просто не могла — не хотела. Бросать это занимательное расследование после всего ночью пережитого, полностью оставив его на плечи коллег, было бы досадно и несправедливо, особенно когда всплыли такие улики. Поэтому, опершись о край стола, я лениво помешивала сахар в кофе, тепло которого укутало мои ладони, словно варежки в морозный день. Сколько раз повторяла Нагате: сахар мне в кофе не класть! Впрочем, мы же работаем в разные смены, как правило, а у собак, полагаю, память коротка. Подле меня, за столом, служившим опорой моей пояснице, расселся Козуки, бережно обняв планшет и что-то на нём читая. Я плавно перевела глаза с сырости за окном на своего собеседника.      — … поэтому у нас сейчас немного напряжённая обстановка. У всех руки заполнены до отказа, а тут внезапно новые подробности, напрямую имеющие отношение к нашему главному подозреваемому, которые должны были что-то прояснить, но лишь усложнили положение. Благодарю вас, что взяли на себя эту малую, но значимую часть расследования, — проговорил мой собеседник, почти невесомым движением среднего пальца поправив очки на переносице.      — Не стоит, — доброжелательно заметила я, — это же наша общая проблема. Да и мы ничего, особенно заслуживающего внимания, найти не смогли: анализ крови по-прежнему в процессе.      Я приветливо улыбнулась, беззвучно отхлебнув глоток противного, неправильно сладкого напитка. Моим собеседником был Гиноза Нобучика — Инспектор Первого Отдела и, наверное, единственный тут адекватный человек из всех. Общение с ним, пусть оно и было нечастым, давалось мне всегда необычайно легко, почти не напрягало, а это качество отношений я ценила превыше всех прочих; недаром оно такое редкое. Крайне остро ценность его ощущалась сейчас, после короткого, но очень запоминающегося разговора с Щимомурой, отличившегося небывалой расположенностью ко мне. Инспектор Гиноза представлял из себя высокого черноволосого молодого человека с серьёзным выражением на лице, светлый, даже в чём-то аристократически бледный цвет которого изящно и строго противопоставлялся тёмному цвету волос, аккуратно уложенных в чёлку, часть её небольшими прядками косо пролегала у его глаз приглушённого изумрудного оттенка. Досадно, что он носил очки, делающие этот оттенок более тусклым. Эта деталь, кстати, была для меня единственная странностью мужчины, помогающей ему, возможно, казаться даже привлекательнее: зачем он носит очки? В наше время их никто не носит, если только не в эстетических целях. Так или иначе, я не стану отрицать, что они ему шли: в чём-то придавали мягким чертам лица суровости. Взгляд брюнета всегда был серьёзен и сосредоточен, разговоры с Инспектором — короткими и по делу, что способствовало моей благосклонности к нему с первой же встречи. Именно такие люди в Бюро и нужны.      — Так значит, вы не впервые сталкиваетесь с Кирино…      — К сожалению, — дважды откашлялся брюнет и прикрыл глаза, — латентные — создания непредсказуемые и порой пытаются делать то, что им не надлежит, — выразился он корректно и чётко, точно цитируя дефиницию из толкового словаря.      — Уж действительно, — понимающе кивнула я. Хотя мои подчинённые пока не позволяли себе такую непростительную дерзость. — Боюсь, ответы мы получим нескоро, так как, по результатам первых анализов, пострадавшая социально мертва: она не может изъясняться никаким образом, не понимает ничего и мало на что реагирует. Мозг повреждён серьёзно, и, по словам экспертов, шансы на минимальную реабилитацию ничтожны. Пока проводятся дополнительные тесты. Что интересно: происхождение препарата, приведшего пострадавшую Кирино к тому прискорбному состоянию, с которым мы вынуждены мириться, до сих пор уточняется, так что его идентификация займёт ещё какое-то время.      — Если нам было позволено найти пострадавшую физически живой, то эта идентификация не даст ничего существенного, — нейтрально замечает коллега, будучи в этом полностью прав. Определят эксперты, что именно ей вкололи, и это окажется чем-то летальным, от чего не излечиться, по вине чего от социального паралича не избавиться. Будь всё иначе, злоумышленник бы не побрезговал довести её до состояния трупа.      — Не совсем, — я отрицательно покачала головой, — это может дать нам какие-то зацепки. Может быть, по примеру того, как вышло с раствором, наш убийца или его сообщник где-то засветились с этим препаратом. Однако я не настолько оптимистична, так что… — я улыбнулась в неловкости, — лучше отстраниться от радужных фантазий и посмотреть в бесцветное лицо реальности. Очень некстати с Энфорсером Сасаямой приключилась такая… странность, — произношу я аккуратно, скрупулёзно выбирая правильные слова, словно по корке льда иду. Безусловно, учитывая небезызвестное на нашем этаже отношение Гинозы к латентным, я больше, чем уверена, что он полностью разделяет мою точку зрения, однако не пристало стороннему Инспектору бездоказательно высказывать своё предположение, которое, кто бы сомневался, прозвучит как утверждение, о том, что его подчинённый, по моему мнению, дезертир, вовремя воспользовавшийся играющим ему на руку обстоятельствам, а, быть может, преднамеренно и коварно их проигравший. — Если он располагал какими-то сведениями о Кирино, то нам бы это не помешало.      — Не думаю. Мне достаточно сложно что-то утверждать наверняка о том, свидетелем чего я не являлся, но насколько я знаю, они пересеклись лишь дважды, и Когами-канщикан не заметил ничего сверхординарного, — проявил великодушие брюнет и поделился со мной небольшой крупицей информации о беззаботных буднях Сасаямы. Оказывается, ещё в начале ноября наша свободолюбивая красавица затерялась в Огиджиме, и наша любимая парочка, не ведая, что с нею делать, притащила её прямо сюда, в Бюро, а затем позже они её снова повстречали где-то во время очередного патруля, вот только приобретённые знания нисколько не объясняют мне связь между Сасаямой и Кирино. Досадно.      — Что ж… Так или иначе очевидно, что Кирино должна была стать жертвой номер четыре, пусть и вопреки всему ею не стала. Возможно, в выборе жертв есть какая-то закономерность. Например, кровные узы: отец и дочь, сестра и брат, однако если верить, что Тома Козабуро стоит за всем этим, то остаётся только сестра, которую он почему-то убил больше десяти лет назад. Опять же есть ещё Хащида, которого не получается связать вообще ни с чем, что не оставляет почти никакого сомнения в том, что Кирино, вероятнее всего, досталась незавидная роль свидетеля в этом злостном действе. Это объясняет и данные лог-файла, и почти одновременную с отцом пропажу… Вопрос только в том, должна ли она была последовать за своим отцом, Абеле Альтромаджи…      — Канщикан, вы это произнесли, — оторвавши приклеенные к дисплею планшета глаза, вмешался Козуки, заявляя об этом факте, как о чём-то величайшем, героически пройденным мною испытании, совершённом научном открытии.      Я повернула голову и неодобрительно сузила глаза.      — Я навела справки, раз уж вы все такие антропонимисты у нас, не оставаться же мне в стороне? — ответила я, с мысленной улыбкой вспоминая пытливость ума, которую не в силах нейтрализовать даже усталость, заставившую меня вбить эту страшную, нечитаемую без нанесения увечий языку последовательность каны в поисковик. Впрочем, я сомневаюсь, что правильно его произношу: кроме свободного владения английским мне было нечем похвастаться в этой области, я всё же право изучала в старшей школе. — И Козуки-кун… — я ударила интонационной волной по первому слогу имени, медленно, плавно опуская её к концу, — не перебивайте Инспектора, когда у него в руках горячий кофе.      — Сумимасэн! — коротко и быстро проговорил он, моргнув в мою сторону пару раз, затем снова уткнувшись носом в планшет, как будто ничего не произошло. Скрывая своё неудовлетворение тем, как ему, кажется, становится всё менее нестрашно со мной работать и с какой скоростью растёт его пофигистичное отношение к моим угрозам, я лишь кинула в сторону подчинённого пустой взгляд, затем одарила Гинозу милой улыбкой и продолжила:      — … или же он намеренно показал её нам такой?      Брюнет всё это время молчал, тихо слушая мои мысли по делу, которое так упорно Щимомура отрывает у них прямо вместе с руками, и я почувствовала себя неловко, будто пыталась сама отобрать у коллеги законный кусок хлеба, расписывая тут в ярких красках, как и где мы расследовали и вот что мы нашли, и как плодотворно у нас тут всё продвигается, когда на деле мы целиком и полностью обязаны, как это ни прискорбно, его напарнику, а теперь загребаем себе всё что можно. Плевать я хотела с Нона Таваа на Первый Отдел и его принижение, но вот Гинозу мне жалко. Для меня Первый Отдел это четыре куска дерьма, один из которых особого качества, один недоделанный Бог и Инспектор Гиноза, я просто не могу заставить себя отождествить его с понятием Первого Отдела, включить его туда, поэтому для меня брюнет выступает как какая-то независимая часть Отдела Уголовных Расследований, посему Щимомура может хоть отстранить их всех, а вот Гиноза этого не заслужил. Он вообще единственный человек, имеющий чёткое и правильное понятие о том, что такое работа Инспектора. Очень неприятно, что он попал под раздачу вероломных стремлений Щимомуры самоутвердиться перед Когами, да ещё ему не посчастливилось расхлёбывать кашу, заваренную неконтролируемыми подчинёнными, и прикрывать халатность Когами. Бедняга, какой стыд.      — Прошу прощения, Гиноза-сан… Кажется, я весьма увлеклась и заработалась сегодня… Да и к тому же, — задела часы на стене мимолётным взглядом, — наш неофициальный перерыв немного затянулся. Полный отчёт я вам отправила, а по ходу работы с пострадавшей я буду держать вас в курсе событий.      — Всё в порядке. Ещё раз благодарю за то, что полностью взгромоздили на себя основную работу, — учтиво наклонил голову Инспектор в одном коротком движении. — Мне очень неудобно, что в данный момент нам приходится заниматься иным делом и мы не способны оказать вам поддержку.      Как это мило: он практически извиняется за то, что не может искать с нами Тома, а вынужден ловить сбежавшую псину, хотя Щимомура наверняка и так бы ему этого толком делать не позволил. Я тепло улыбаюсь:      — Неправда. Сасаяма-щиккокан, вероятно, обладал ещё какой-то информацией, поэтому ища его, вы не просто ищете сотрудника Бюро, вы ищете зацепки по делу. Надеюсь, что его удастся благополучно найти…      «И после того, как он расскажет всё, что знает, его расплющит в лужицу крови».      Гиноза малозначительно кивает, и мне сложно точно растолковать, что именно он об этом всём думает, однако вся эта суровая сдержанность, чопорный официоз, крепкая, нескромно заявляющая о себе преданность долгу и работе, а также успокаивающая, сглаживающая, словно кромка волны, обращающая чёрствые камни в мягкую гальку своими пушистыми прикосновениями, вежливость созидали в моём восприятии крайне положительный образ.      Я стукнула Козуки по плечу, инструктируя следовать за нами к лифту, поскольку мой подчинённый, по всей видимости, потерял связь с Землёй и был поглощён очередной и наверняка глупой игрушкой. Я никогда не интересовалась увлечениями Энфорсеров, так или иначе кое-какие их «хобби» порой давали знать о своём существовании.      «Надо бы и самой чем-нибудь заняться, пока не позовут в лабораторию. Всё равно голова ломится от бесконечных догадок и потому бесполезна. А думать о Тома я не хочу, я всё для себя решила», — мысленно заметила я, выдыхая. Скучно торчать в офисе без дела, когда без сна вторые сутки. ****      Я, смутно ощущая какую-то прозрачную удовлетворённость за благополучно прожитый рабочий день, — нет, точнее будет сказать полтора или даже два рабочих дня, — неспешно направлялась к своей, покорно ждущей меня машине, беззаботно выделывая какие-то неведомые манёвры пальцами с несчастным пультом, служащим в роли ключей, как-то вяло и без особого предвкушения желая упасть замертво в объятья сна. Да, именно так, а не пылко, как это бывало обычно, когда меня задерживали, а сегодня меня задержали, и аж в несколько раз дольше дозволенного мною, ещё и эксплуатировали, предоставив уникальную возможность наблюдать сущий ад на земле, заставляя наворачивать там десятки километров, словно я возовая лошадь какая, а после этого подвергли малоприятному испытанию стать жертвой нагоняя Инспектора Щимомуры. Нужно сказать, жертвой я пала по собственному желанию, ибо рано или поздно сей факт обнародовали бы, а в случае, если ситуация с расследованием повернётся не в пользу Тома, хлопот не оберёшься.      Было уже за полдень, но я не жалела: за эти полтора дня мы продвинулись с небывалым успехом, ко всему прочему слишком любопытные события развернулись практически у меня под боком. Нет смысла упоминать и о главном подозреваемом, который имел наглость пошатнуть моё равновесие своим нежданным вторжением в мою профессиональную жизнь, и уж оно-то внесло много красочных неурядиц в том, как именно нужно подходить к делу и как мне следует на всё происходящее реагировать. В итоге я пришла к выводу, что в этой игре самой страшной и губительной ошибкой может стать персонификация маньяка, выделение его образа и присваивание ему каких-то качеств или же заслуг, почвой которых будет являться исключительно моё личное отношение к подозреваемому. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Я твёрдо должна осознавать, во всей трезвости рассудка и холодности чувств внимать аксиому: мы ловим не Тома — мы ловим пластинатора. Все вероятности и доли процентов того, насколько он в этом замешан и замешен ли вовсе, не имеют никакого значения. Главное — мы намерены поймать преступника, кем бы тот ни оказался. А осуществлять преследование мы собираемся не иначе как руководствуясь дарованными нам Сибил способностями и полномочиями, строго привязанными неразрываемой бирюзой нитью к закону, и, обращаясь к нему же, рационально взвешивая все надлежащие обстоятельства, мне сложно отрицать, что Тома абсолютно невиновен, однако с не меньшим трудом могу я признать обратное. Поэтому я просто не буду думать об этом, для меня убийца безличное, аморфное исчадие ада, подлежащее уничтожению. А с Тома разбираться потом будем.      Я тяжело выдохнула: андеграунд-паркинг — это зло. Ни капли воздуха же.      — Канщикан!      Голос отразился многократным эхом, бойко отталкиваясь от стен точно старая детская игрушка, попрыгунчик, нахально извещая всех о присутствии его обладателя. Меня передёрнуло.      «Мало ли… Нас шесть. Может, кто-то спрятался вон за тем столбом».      Иду дальше. Ничего не слышу. Очевидный самообман и простительный эскапизм, подправленный пахнущими сарказмом специями.      — Канщикан! Маттэ!      «Нет, ему точно я понадобилась. Почему именно я? Дайте мне уже домой добраться, ну!»      Больше всего на свете мне не хотелось тогда с ним разговаривать. С чего я ему нужна? Это вообще как-то странно. Ах да-а…! Нет же, не странно. Ни капельки. Дело наверняка в… Тем более! Тогда не имею ни малейшего желания с ним говорить — пусть разбирается сам, коли это его сотрудник, раз он в полной готовности берёт на себя ответственность и выдаёт тому оружие!      Мои пальцы беспощадно сжали ключ, пробуждая встроенные в него сенсоры, позволяя идентифицировать владельца, и защита была разблокирована. Нужно бы прыгнуть в машину — и прочь!..      Я медленно обернулась, так нехотя и вымученно, как будто мою голову тащили за волосы в обратную сторону, препятствуя тем самым её развороту. Впрочем, то, что я увидела, меня порадовало — я решила приглядеться поближе и рассмотреть чудной экспонат передо мной поближе. Не каждый день такое увидишь.      В нескольких метрах от меня стоял, немного сгорбившись и положив ладони чуть выше колен, брюнет, пытаясь каплю отдышаться и нисколько не заботясь о том, что не мешало бы спрятать тот факт, что у него сбилось дыхание. Как странно выглядит же. Весь какой-то взъерошенный: агатово-чёрные волосы, вид которых я и так всегда находила забавным, взлохмачены и в беспорядке, что совсем на него не похоже, такого всегда ухоженного и солнцем обласканного; дорогая белоснежная рубашка у ворота застёгнута не по пуговицам, а внизу плохо вправлена в брюки, создаёт отвратительные складки, а лицо… Мутный блеск стально-серых глаз свидетельствовал о его, похоже, длительной бессоннице, намеревайся темноволосый скрывать её или нет, а тяжёлые, нависшие под ними мешки только доказывали его непотребное состояние.      «Неужели он на работе несколько дней?» — удивлённо предположила я, всматриваясь в его лицо. Я понимаю, это дело действительно стоящее, но не настолько же отдаваться в объятья работы, позволяя той себя задушить! На что ему Энфорсеры? До вчера и вовсе затишье перед штормом было, длительное — аж два месяца почти. Он там что, сутками напролёт по Огиджиме шастал в поисках зацепок? Дикость какая.      Брюнет, невозмутимо выпрямившись, медленно сократил расстояние между нами.      Я закончила оценивать коллегу по «достоинству» и решила поскорее перейти к делу. Видок, конечно, прелесть, но я тоже спать хочу и в отличие от молодого человека намерена своё здоровье сберечь.      — Вы что-то хотели, Когами-сан?      Когами Щинья, Инспектор Первого Отдела.      Признаться, я мало что знала об этом человеке, а интересовалась им не больше. Основным, что бы всплыло в моей памяти ярким фрагментом при упоминании его имени, были бы две вещи: первая — у него рекордный балл из всех работников Бюро нашего поколения, поколения, родившегося в эпоху Сибил, — 721 из 730, и второе — он носит костюмы, сшитые на заказ специально для него. И последнее я помню лучше всего, так как сама не могу пренебречь такими замечательными услугами и очень редко имею дело с костюм-девайс, хотя в целом это весьма удобная и гениальная штука могла бы получиться, не будь всё в ней так фальшиво. Что ещё я знаю о Когами Щинье? Пожалуй, то, что мы бы не поладили, работай вместе. И дело далеко не только в том, что наши виденья взаимодействия с подчинённым различаются. Я это чувствую. Не могу объяснить, но твёрдо знаю, заведомо знаю. Кейджи но кан нэ… Именно поэтому от его голоса меня слегка передёргивает, а мысль о разговоре с ним совсем не воодушевляет. А ещё он вроде как очень привлекателен: Нагата рассказывала мне, что Энфорсеры Третьего Отдела по нему сохнут. По-моему, Гиноза или Козуки куда симпатичнее. Как бы там ни было, он не исключение: его ждёт та же обработка, которой я подвергаю всех, пусть он хоть бог, сошедший с небес.      Я посмотрела на брюнета с отточенным, по-деловому мягким равнодушием, перемешанным с профессиональным беспокойством. Это японское общество, и некоторые его социальные аспекты остались неизменны и спустя пару столетий. Он мой коллега, а значит, я не имею права оставаться в стороне, когда это касается работы, если желаю сохранить лицо. И неважно, что я считаю его зазнавшимся умником в шикарной одежде, совратителем нечастной женской половины Энфорсеров, которому одному-единственному достаётся вся слава в этой трясине преступного кризиса и уголовного кретинизма. Его всё равно ничего не отличает от кого-то другого, от любого другого, так что я проявлю профессиональную солидарность. Это совсем несложно, в принципе: доведённые до механизма движения, жесты, мимика и даже реплики быстро входят в привычку, и вскоре механизм достигает такой автономности, что его не приходится вовсе запускать, и ты не отдаёшь себе уже отчёта в том, насколько это стало частью тебя.      Один из тех самых механизмов, похоже, у Инспектора подвергся неслабым метаморфозам, выражающимся во взгляде, которые мне удалось проследить без особого труда, хотя он неплохо пытался конспирироваться. Мужское мнимое чувство собственного достоинства и ни кем никогда невиданной призрачной гордости. Но не достаточно. Для меня недостаточно. Он был встревожен.      — Дело касается Кирино Токо… — начал мужчина как-то неуверенно, словно не зная, как именно поставить вопрос, словно контролируя, ища выборочно слова, как если бы он сказал то, что вертится у него в голове, что понемногу начинает наполнять этот душный воздух между нами, вышло бы что-то не то, неправильное в профессиональном смысле, осуждаемое с социальной стороны, что-то, чего я бы, как он наверняка считает, точно не поняла бы.      Механизм. Вероятно, сероглазому Инспектору напротив меня было сейчас не так просто его обуздать, ибо тот никак не давался и упорно отказывался двигаться в заданном ему направлении. Возможно, он переутомился? Или же нехватка сна нездорово сказалась? Что ж, в таком случае он слабак. Но дело было не в этом. И не в серийном убийце, к поимке и обезвреживанию которого нет никакой серьёзной зацепки.      — Я уже написала отчёт и благополучно его отправила. Я думала, вы успели его прочитать. Это же непосредственно касается нашего расследования, — поспешила я с ответом, смиренно выжидая того, что последует дальше.      — Я его прочёл, — ответил Когами монотонно и собирался что-то добавить, но я не удержалась:      — И тем не менее у вас остались вопросы? Мне казалось, я всё подробно и логично изложила… — перейдя грань между наигранной озадаченностью и скрытым высокомерием, сказала я, но вскоре поняла, что осеклась. Чёрт. Мой механизм что, тоже даёт сбой? Однако брюнет не обратил внимания на это недвусмысленное замечание. И без того душный воздух показался втрое тяжелее, и я твёрдо осознавала, кто из нас двоих эту тяжесть испускает. Потратив несколько последующих секунд на изучение отблесков отражения слабых огней помещения в свинцовом омуте его глаз, я всё больше понимала, что его кое-что тревожит, и меня это почему-то выводило из равновесия. Возможно, потому что я догадывалась, что именно?      Когами откашлялся.      — Как вы знаете, уже более двенадцати часов об Энфорсере Сасаяма нет никаких вестей, — перешёл он сразу к делу, как мне показалось, полностью отгородившись от той помехи, что препятствует ему. С трудом верится, что это недосып.      Я маленько ошиблась в подсчётах: при упоминании имени Когами Щинья в голову первым делом придут три вещи, а не две: беспрецедентный результат, заказной костюм и… Энфорсер Сасаяма, вечно таскающийся за своим начальником и обращающийся к нему ещё в менее формальной манере, нежели в той, в какой латентный мог бы себе позволить проворачивать подобное с другими.      — Разумеется. Дезертиры всегда у всех на слуху.      Что ж, в таком случае, раз уж ты сам пришёл ко мне, давай посмотрим, что же это, мешающее механизмам работать правильно.      Смоляного чёрного цвета дуги бровей едва заметно опустились, стальные озёра глаз слегка сузились, их прозрачно-зеркальные воды, несущие в себе волнение в горьком сочетании с лёгким гневом и щепоткой чувства обиды за какого-то или что-то, медленно поднимались, и, казалось, им оставалось совсем немного до того критического момента, когда они выйдут из берегов и увлажнят своими брызгами этот противный, мерзкий воздух, разрядив его. Я с интересом наблюдала за его реакцией, и что-то мне отчётливо подсказывало, что он пришёл ко мне не для того, чтобы искать зацепки в деле ввиду Кирино Токо, имеющей отношение к убийце.      Парень прикрыл глаза, и я словно ощутила, как озёра внутри них успокоились, и когда он распахнул их снова, меня встретил твёрдый и уверенный, решительный взгляд, в какой-то мере подавляющий. Я вздрогнула от удивления: мне не доводилось прежде сталкиваться с человеком его положения, имеющим столь пронзительный, смелый взгляд.      — Энфорсер Сасаяма никогда бы не сбежал, — произнёс Когами, отчеканивая каждое слово с такой воспламеняющей атмосферу убеждённостью, что любому захотелось бы ему поверить. Брюнет не отводил от меня своего напористого взора, как будто выжидая, что я сделаю шаг назад и оставлю эту тему. Он был прав. Так было нужно. Так был устроен мой механизм.      — Тоникаку… — удовлетворилась я пока паузой, — какое отношение его пропажа имеет к пострадавшей? — и ответила пронизанным официальностью вопросом отвлечённого характера, тогда как прекрасно была осведомлена о ситуации.      — Сасаяма был с ней… неплохо знаком. Так случилось, что и мне довелось с ней встретиться, — продолжал он, точно выбирая слова. Понятное дело: он же не в курсе, что об этом я уже узнала сегодня. И про то, как он приводил её в офис Бюро — тоже. Правда, только вкратце и без особых деталей, но смысла я в них не вижу. Так или иначе я хотела услышать это лично от него. На слова брюнета я сделала заинтересованное лицо, полное пристального внимания, располагая собеседника к продолжению. — Ещё вчера на собрании Сасаяма был уверен, что Тома Козабуро находится с Кирино Токо и что она в опасности. Вы нашли пострадавшую спустя несколько часов после того, как мы потеряли его сигнал, и нашли относительно недалеко от того места, где, я предполагаю, Сасаяма-щиккокан вышел со мной на связь в последний раз. Она имеет прямую связь с третьей жертвой и с первым подозреваемым. Как я сказал, Сасаяме уже довелось пересекаться с Кирино, и он по каким-то причинам, в конце концов, пытался вести своё расследование… Именно поэтому я имею основания полагать, что найденные вами пятна крови могут принадлежать ему. Мне кажутся вполне очевидными обстоятельства, при которых Энфорсер смог обнаружить местонахождение как пострадавшей Кирино, так и подозреваемого Тома, вследствие чего он мог находиться сравнительно близко от блока, где была брошена пострадавшая, и те пятна крови, есть вероятность, его. В конечном счёте, по этой причине я посчитал нужным спросить вас лично, надеясь найти какие-нибудь детали. Вы были в том самом месте. Возможно, есть что-то, что показалось бы вам странным или не сходилось с предполагаемой картиной?      Когами Щинья… Как я и думала, ты пришёл не из профессионального интереса, а из интереса личного. Тебя несильно волнует, каким образом Кирино связана с убийцей, а действительно ли исчезновение Сасаямы было спровоцировано ею и есть ли вероятность, что там, где мы нашли кровь, был сам Сасаяма, — иными словами, есть ли связь между ним и маньяком. И это не для того чтобы, как бы сделала я, выловить и выпороть гончую, а чтобы найти человека, за которого он беспокоится.      «Да нет там никакой связи! Ну да, были Кирино с Сасаямой знакомы, а Кирино — дочь человека, который точно оказался, к своему несчастью, с маньяком знаком, — уж после того, как его выловили, познакомился несомненно! — ещё и знакома с единственным подозреваемым, но это же не повод оправдывать пресловутое дезертирство!»      Не будь я так апатична ко всему, то наверняка бы задорно расхохоталась, не щадя мышц живота. Нет, серьёзно, что ли? Дружить с Энфорсером? Когами-канщикан, да вы в своём уме? Ещё и с этим ненормальным, несдержанным идиотом, у которого кроме баб ничего в голове нет?! У него, помнится мне, хватило стыда даже на меня — на Инспектора! — заглядываться, а Энфорсера Кунизуку он, кажется, и вовсе домогался! Если слухи не врут, он убил своего собственного отца или что-то там такое. Он как бешеная собака, с пеной у рта ожидающая, когда же с неё наконец снимут намордник и позволят ей загрызть кого-нибудь. Когда я смотрела на него, я уже не могла сомневаться: иногда киматические сканеры не ошибаются. Странно, что его коэффициент не преодолел 300-балльный порог. Вот вчерашняя сцена между ним и Щимомурой неоспоримое тому доказательство! Да такую псину только на расстоянии поводка и держать, а он волнуется за него? Боже мой, какой заботливый хозяин! В голове не укладывается. Всегда представляла его «дружбу» с подчинёнными как выражение гуманности по отношению к ущербным изгоям, являющиеся ещё одним неосознанным проявлением человеческого лицемерия, или же как не менее лживый план по достижению эффективной командной работы а-ля Аоянаги, ан нет, тут всё, похоже, серьёзно. И вовсе не могла подумать, что Когами из тех глупых и слабых тюфяков, которые поддаются жалким человеческим порокам и увязают в ненужных связях, а в случае с Энфорсерами — у связей не может быть никакого будущего: ни радужного, ни туманного, ни угрюмого. Они совершенно запрещены нам, Инспекторам. Или его взяли только из-за внушительного количества баллов? Он старше меня, он же должен понимать…      Я сделала полушаг назад и одновременно свела руки за спину в замок, заключая меж пальцев всё тот же ключ. Ручка сумки немного съехала с плеча в сторону от такого движения, но не соскользнула полностью. Мои глаза исследовали ждущую ответа фигуру Когами с ног до головы ещё один раз, и я поняла, что теперь не смогу смотреть на него так, как прежде — я вынуждена смотреть по-другому.      Непонимание. Человек живёт исключительно полной и цельной жизнью истинного эгоиста. Абсолютно всё, что он делает — эмоции, которые испытывает, желания, которым потакает, цели, к которым неустанно стремится, ценности, за которые слепо борется, и жертвы, которые приносит — всё без исключения есть сочные и яркие во всей своей спелости плоды эгоизма. А посему мы живём, неосознанно или осознанно строя себе зону комфорта — материального, морально-духовного, физического, интеллектуального — кому какой приоритетнее. Но мы ищем комфорт во всём. Стараемся. Мы ищем счастья. Именно такой есть современный человек. Комфорт — то, к чему стремится каждый. Комфорт — то, за что ратует современное общество. И заводить дружбу с латентным преступником всё равно что впустить на мирную территорию ураган, небрежно разрывая в клочья занавес мнимого спокойствия, нещадно снося долго, упорно и усердно выстроенные замки гармонии; всё равно что впустить в свой священный храм еретика-безбожника и запятнать всё самое дорогое и социально, морально важное, привести себя к разрушению. А как же сайкохазаадо? Близкое общение с латентными может закончиться только этим. А тёмный цвет и три цифры — это конец комфорта. Цифры и цвета — фундамент нашего общества. И пусть я им не доверяю, пренебречь ими я не могу… Именно поэтому, когда я смотрю на Когами сейчас, мои мысли замыкаются на непонимании. Какой человек в трезвом уме начнёт с тараканами любезничать, волноваться за них, гуманно позволяя тем ползать по его квартире? Никакой. Нормальный человек начнёт их травить, а санитар — тем более. Не понимаю….      Превосходство. Да, я вкушаю пьянящий нектар превосходства, потому что этот человек глуп. Он верит в свои привязанности, запутывается в их нитях, а они же хуже кукловодов сверху — их нить человеческая душа ни распутать, ни разорвать не в силах, ибо слаба. Он находит среди сотен белых клочков бумаги разноцветного журавля, полагая, что он по природе своей многоцветен, тогда как истинно он так же бел, как и все остальные, его всего лишь навсего опустили в краску, но белым он от этого быть не перестал. Он так же бесформен, как и все остальные, с ним просто сделали необходимые манипуляции. И сотворил его таким сам Когами, сам обособил. И теперь он чувствует себя обязанным оберегать эту для него «особенную» птицу. Зачем нужно было это делать? Потому что каждый из нас ищет для себя эту яркую, особенную форму, раскрашенную в цвета, милые взгляду, ибо бесформенность и белизна одиночества пугают…      Как глупо.      Во что же ты веришь, Когами Щинья, питая себя очередной иллюзией?      — От меня вы не услышите ничего нового, Когами-канщикан. Образец крови слишком мал и перемешан с чем-то, поэтому на анализ потребуется ещё немного времени. Можете перечитать отчёт, если вам это поможет. Что же до Энфорсера Сасаямы… — понизила интонацию я, переходя к волнующему его вопросу. — Могу поделиться с вами своими мыслями на этот счёт. Единственное, на что пострадавшая могла спровоцировать его — так это на побег. Она послужила отличным поводом. А может, и вовсе не поводом. Откуда ему было так хорошо известно, что она в опасности? На тот момент расследования, позвольте, я напомню, мы не знали ни о чём, кроме родственной связи Тома с неопознанной девочкой, за что вам огромное спасибо, но ни пятен крови Аруторомаджи в комнате Тома, ни раствора найдено не было.      Инспектор не изменился в лице, однако не рискнул повременить с ответом и тут же произнёс в довершение моего спокойного монолога:      — Как я уже сказал, Сасаяма был неплохо знаком с ней, и поэтому у него имелись основания…      — Основания подозревать человека с чистым сайкопасу и во время его преследования просить у вас авторизацию на выдачу оружия? Как-то всё на удивление удобно для него складывается, не находите? Особенно верится в его добросовестность, если брать в расчёт тот факт, что Энфорсер Сасаяма не пренебрёг выданной ему привилегией воспользоваться электро-дубинкой против своего же начальника, — замечаю я однозвучно, стараясь остудить сарказм, плохо скрытый за монотонностью, как можно сильнее: именно сказанное со всей серьёзностью ранит больше, чем ироничное и пафосное вежливое издевательство.      Брюнет рефлекторно вздёрнул бровью, затем медленно опустил её, уголки губ предательски дёрнулись в порыве что-то сказать, но, видимо, вовремя сдержался и проникновенно устремил на моё лицо свой серый взор. Механизм заметно тормозит.      — Нет, всё было вовсе не так, — оправдательно прозвучал немного порывистый ответ, больше смахивающий на мягкий, осторожный протест. Создавалось впечатление, что Когами было много, чего хотелось высказать на моё замечание, но по каким-то причинам этого сделать он не мог, посему ограничился фразой, словно оборванной на половине. Он что, пытается донести до меня, якобы никакой враждебности со стороны беглеца не имело места быть? Тогда как, спрашивается, и почему он сбежал, а мой дорогой коллега Гиноза вынужден писать подобного рода отчёты, в которых для идиотов доступно написано, что Когами был… Стоп, а может, именно поэтому он его и оправдывает? Может, агрессивности никакой и не исходило со стороны латентного? Если подумать, только сопротивление могло помешать Когами использовать Паралайзер, а поскольку он его не использовал, вдруг он изначально и не собирался этого делать? Ведь сам факт, что он авторизовал оружие, уже вызывает достаточно сомнений. Тогда это может объяснить такое рвение оправдывать Сасаяму в том, чего действительно не происходило. Как знать, наверное, я уже накручиваю невесть что со всеми сегодняшними событиями, но теперь мне более понятно, как видит Когами Сасаяму, а следовательно, даже такой уважаемый Инспектор, как он, может при таком раскладе вытворить что угодно… А если по большой дружбе он ему и вовсе помог убежать? Так, ладно, пора завязывать с теориями на сегодня. Когами просто надо чем-то прикрыть свои некомпетентность и халатность, продемонстрированные вчера, что он даже готов умалить в глазах окружающих аморальность и непростительность поступка подчинённого, дабы преуменьшить тем самым груз собственной ответственности и чувство вины: удар по самолюбию переносится, должно быть, весьма горько.      — Сасаяма-щиккокан весьма импульсивен, сдержанностью никогда не отличался, именно поэтому он так необдуманно… Приоритетом для него было спасение Кирино, которой, по его мнению, угрожала страшная опасность. Она пропала, её отец жертва номер три, а её куратор единственный свидетель и брат жертвы номер два — он имел больше оснований, чем достаточно. Латентные слушаются инстинктов, он не отдавал себе отчёт, в том, что делал. Но он не собирался сбегать, он до самого конца преследовал Тома, и его бесследное исчезновение лишь подтверждает…      «Прекрасно! Теперь он из него героя делает!»      Мужчина говорил твёрдо и уверенно, однако во взгляде, хмуро отведённом вниз на мгновение, мелькали отблески взволнованных серых вод, вновь лишая меня всякого сомнения в том, что эту парочку связывали не просто рабочие отношения, а это рождает нечто абсолютное неприемлемое для Инспектора. За подобные глупости придётся неплохо заплатить, человечный ты наш. Подозреваю, базовые знания о том, чем чреваты связи с Энфорсером, не покроет даже 721 балл. Нужно сказать, все высокомерные люди порой проигрывают схватку с профессиональной этикой. Я не исключение.      — Однако, Когами-сан, я совершенно не могу понять, как такое возможно при всех обстоятельствах, разве что в теории. Допустим, Сасаяма имел благородные намерения и действительно самоотверженно и бездумно бросился на помощь , но каким именно образом вы могли позволить ему убежать, как вы говорите, преследовать Тома и покинуть территорию без должного сопровождения? По логике, вы бы немедленно пресекли его попытки самодеятельности, ведь так?      Я мысленно усмехнулась. Ну? Давай, признайся в своей некомпетентности.      Брюнет укорительно посмотрел на меня — мне снова стало немного не по себе. Такой взгляд мне не нравился. Возможно, эмоции и были тонко спрятаны за множеством оттенков серого цвета его глаз, но я могла их разглядеть, эти эмоции. Я всегда больше предпочитала наблюдать за людьми со стороны, нежели общаться с ними, но я не думаю, что это есть причина, по которой эти искорки не смогли укрыться от меня. Просто как на белом фоне бумаги бросается в глаза кислотно-яркий текстовыделитель, так и на фоне искусственных, одинаковых эмоций заметно привлекают внимание какие-то другие, точно более кричащие, заявляющие о себе, заволакивающие в свою ауру даже посторонних реакции. Или, быть может, я задела его самолюбие? В любом случае, меня умиляло его затяжное молчание. Борется ли он с желанием высказаться мне прямо в лицо? Или боится взболтнуть лишнего? А может быть, пытается обуздать свой гнев… кто его знает. Однако моя интуиция меня не обманула: мы с ним бы не сработались. Конечно, если бы положение требовало — я бы нашла способ «взаимопонимания», ибо подход есть ко всему, но насколько такая работа была бы эффективной, я ответить не решусь. Зато сколько нового я бы, вероятно, почерпнула: до сегодняшнего дня я и не подозревала, что можно дружить с Энфорсерами. Однако взволнованный взгляд дымчато-серых очей разубедил меня.      Мой механизм, похоже, начал неблагоприятное движение в неверном направлении, и я решила не дожидаться ответа коллеги:      — Или вы хотите сказать, что вопреки вашим обязанностям и профессиональному долгу, вы позволили Энфорсеру Сасаяме сбежать, выдав ему оружие в соответствии со вторым уровнем опасности и потакая тем самым его сумасбродству, и, что самое главное, пребывая не в состоянии контролировать ситуацию?      Это был перебор, и мне это было хорошо известно. Я ему не сэнпай и не начальство, чтобы такие авторитетные, воспитательные речи декламировать. Более того, сколько опыта за его широкими плечами, а сколько за моими хрупкими? Глупо сравнивать. Вчера, я думаю, я бы не позволила себе такого, но, как я уже сказала, вчера я бы посмотрела на него иначе. И желание узнать, насколько он может пренебречь стандартами ради собачки, интриговало сильнее, чем останавливали сомнения в неуважении норм профессионального этикета. Да и не извиняться же мне теперь? Я ведь права. Есть правила, которые он нарушил. И как Гиноза с ним работает? Они же сверстники, брал бы Когами пример с него, как нужно подходить к делу.      — Уэда-канщикан, вы говорите об обязанностях. Тогда скажите мне, входит ли в них мониторинг отношений между сотрудниками отдела, в котором вы не работаете? Едва ли, — низкий баритон сухо и чётко, без какой-либо интонационной окраски, проговорил каждое слово. Признаться, я немного опешила. Я ожидала кое-чего другого, немного в более грубой форме, например. Его усталые глаза, однако, ясно и живо смотрели на меня, словно даже требовательно, не позволяя отвести взгляд. Напряжение в воздухе колебалось едва уловимым звуком. Теперь этому напряжению подверглась и я.      — И я не припомню, чтоб предвзятое отношение к подчинённым являлось признаком профессионализма. Не зная Сасаяму Митсуру и не работая с ним, вы делаете голословные выводы о нём, объявляя его заведомо беглецом, на что не имеете ни единого основания, кроме его социального статуса, который вы расцениваете приоритетнее всего остального. Советую вам воздержаться от подобных заявлений и для начала направить своё внимание на работу, непосредственно касающуюся вашего отдела и его сотрудников, — бросил он мне надменно, точно провинившейся девчонке пальцем ткнул на пролитое ею на пол молоко, поучающе, присрамляя. Как будто я его кохай! И выражение лица невозмутимое. Но я понимаю: проявление высокомерия и авторитетности, это снисходительное отношение — я понимаю, результатом чего они являются. Я вижу это в мутном, усталом блеске глаз, я пытаюсь прислушаться к монотонности его голоса и словно нахожу в нём нотки чего-то определённо чуждого, инородного. И словно на непроницаемой каменной маске где-то на внутренней стороне прорезаются трещины, и я слышу их каждый хруст, как каждая частичка камня надламывается…      — Я обратился к вам, полагая, что, быть может, вы любезно поделитесь какими-то дополнительными сведениями, не упомянутыми в отчёте, так как именно вы были на месте преступления, следили за развитием медэкспертизы пострадавшей, но, как я вижу, вы ими не располагаете. Щитсурэ.      Бросив на меня пустой, немного пренебрежительный взгляд, брюнет поспешил откланяться на этой прекрасной ноте, оставив меня как дуру глядеть ему вслед. Я недовольно свела брови. И больше всего напрягал тот факт, что я даже не смогла бы ничем ему ответить на это. Разве что снова вернуться к отточенному механизму и вставить своё «варукатта ва», чего сделать я не погнушалась бы, но и это было уже запоздалым решением. На меня совсем не похоже такое отклонение от нормы. Нет, так нельзя. Я не должна забывать свою роль. Я же сразу поняла, что с ним что-то не так. Безусловно, его мотивация и её причина меня, мягко скажем, смутила и поставила в тупик, одновременно опустив Когами в моих глазах, но это же не повод так говорить с ним. Что бы я там себе ни думала о нём, он равен мне, пока мы находимся в этом здании и носим с собой наши канщикан-девайсы. Наверное, я слишком увлеклась своей практикой с подчинёнными… Впредь буду осмотрительнее.      Однако как возможно допускать его к работе, если он ставит личный интерес перед профессиональным? Он так измотан поисками, изнывает от собственной бесполезности и раздражён тем фактом, что всё стоит на месте, а чувство вины его, видимо, гложет где-то внутри, впившись мерзкой пиявкой в сознание и выкачивая все соки, что его ничего не волнует, и ему с трудом удаётся скрыть своё истощённое состояние. По-моему, ему нужна терапия: стресс-левл может подняться, если он не одумается. Если он довёл себя до такого непрезентабельного для Инспектора вида всего-то из-за какого-то предателя, то…      «И всё же это было забавно», — пришла к выводу я, закрыв глаза и разворачиваясь к автомобилю. Наконец забравшись внутрь своего четырёхколёсного компаньона, я устало откинула голову на сиденье, мягко скользнув ладонью по его кожаной обивке. Эти сутки меня против своего обыкновения удивили: сначала связи с нашим проблемным убийством, поистине уникальным, затем — коллеги ведут себя крайне странно и глупо, изводя себя каким-то абсурдом, раскрывая для меня новые стороны своей натуры, которые, я думала, в таком месте как Бюро Общественной Безопасности встретить крайне сложно. Такая работа мне больше по нраву.      «Интересно, действительно ли Сасаяма и Кирино были так уж близки? Правда ли, что он исчез из-за неё…? Ради неё…? Спасая её…? Масака!.. Разве подобные ему способны на такое? Он всего лишь вожделел свободы, которую он сможет найти разве что посмертно… Даже если кровь ему и принадлежит, это ещё не доказывает, что он не оставил её там целенаправленно, чтобы мы уверились в его невиновности. И что имел в виду Когами под «неплохо был знаком, и потому имелись основания»? Какие такие «основания»? Впрочем, какой смысл размышлять над этим теперь?.. Сасаяма сбежал, Кирино овощ».      Веки начали противно ныть постукивающей, дёргающей болью. А я ведь тоже устала, не меньше этого глупца… Не иначе, именно поэтому и позабыла, что нельзя позволять механизмам маски сдвигаться куда не надо.      Впрочем, я имела смутное представление тогда, почему и как эти механизмы работают. ++++ *Ахо ка - дура, что ли? *мощи вакэ аримасэн — примите мои глубочайшие извинения *Маттэ – подождите. *Кейджи но кан нэ – интуиция (шестое чувство) детектива. *Тоникаку – так или иначе, в любом случае. *Щитсурэ – прошу прощения (фамильярно) *Варукатта ва – я была не права, извините.