In The End

           — Охаё!      Я с леностью, немного отъехав на стуле, нарушая стабильную, но уже потревоженную пёстрой бодростью приветствия тишину шуршанием его колёсиков, повернула голову в направлении голоса, хотя мне не нужно было угадывать, чтобы понять, кто соизволил прибыть на работу. Сразу после того, как автоматические двери со свойственным им коротким, механическим полушёпотом, напоминающим тихий шелест бумаги, закрылись, послышалось дружное «Охаё!» в унисон от Козуки и Такаги, встречавших взглядами пришедшую, не оставившее от святой тишины и куска, раздражая мои чувствительные уши. Остался час. Идиотский день. Я ненавидела дневные дежурства: я всегда не высыпалась и ходила как зомби; делать совершенно ничего не хотелось. А вот самое страшное — лицезреть людей с утра, спешащих на работу в состоянии перманентного забытья, не вселяло в меня ни крупицы мотивации, а вместо того чтобы пробуждать от сонливости, способно было лишь пригвоздить к бездонному сиденью, порождая дикую потребность нырнуть обратно в царство Морфея, даже если мне будет сниться непостижимый бред о ещё более непостижимом бреде. А сегодня ещё и пришлось подменить напарницу, поскольку у той какие-то были важные дела назначены на утро, а у меня как раз кое-что на вечер запланировано, так что грех жаловаться подаренной возможности освободить его. За последние три дня, не считая сегодня, не происходило совершенно ничего, только личность обладателя следов крови установили, поэтому наш отдел вернулся к привычному графику, в двух Инспекторах на рабочем месте надобности нет, точнее не было час назад.      — Охаё. Вы рановато, Аоянаги-сан. Сбор только через час, сказано ждать возвращения Первого Отдела, — дежурно кивнула я стройной шатенке с короткими тёмно-каштановыми волосами, остриженными по классическому образцу на затылке, с боковыми прядками, каскадами спускающимися к середине шеи, образующими каре, с короткой чёлкой, ровно уложенной на правую сторону лба; миндалевидные глаза девушки сияли цветом крепкого, чёрного чая, совершенно необъяснимым мне образом почти всегда неся в себе какую-то теплоту оттенка, а изящная родинка чуть ниже левого глаза добавляла женственности лицу. Потревожившая мой смиренный покой особа нашла меня взглядом, попутно усердно вешая свой недлинный, пепельно-бежевый плащ на спинку стула у своего рабочего места.      — Есть куда более важные вещи, а час мне уже погоды не сделает. Всё равно день пропал. Перенесу, что уж теперь. Да и Щимомуре-канщикан ничего не мешает передумать и вызвать нас раньше, — лёгкая улыбка украсила её симпатичное лицо со строгими чертами, однако эта девушка имела в себе коварство, способное с лёгкостью убедить всех и каждого в их неоспоримой мягкости. То, как она умела себя преподносить, я бы назвала «мудро», и этот подход к делу ненароком заставлял либо уважать её, либо опасаться, а в моём случае щепотка первого и большая горсть второго — идеальный рецепт воспринимать новоприбывшую Аоянаги.      Усевшаяся за стол молодая шатенка, безучастно откладывавшая сумочку куда-то в угол своего офисного стола, олицетворяла в нашем узком, рабочем кругу из шести человек некого идеального начальника, которого любили и уважали все без исключения — особенно на фоне меня, конечно, выбор собачек ничуть не удивляет — только Козуки, как мне казалось, был более спокоен в этом отношении, в отличие от остальных. Темноволосая идеально исполняла свою работу — ни одного нерешённого дела, а все выполненные задания под её командованием были завершены с минимальными затратами и в рекордно короткие сроки. Она была спокойнее пирамид на плато Гиза, любая ситуация, даже самого экстренного характера, была не в силах вывести девушку из нерушимого равновесия и не могла юрко выскользнуть из-под контроля её цепких рук, ибо способность трезво рассуждать и противостоять влиянию окружающих её обстоятельств была заложена где-то в её ДНК, я подозреваю. Если я стремилась к атмосфере «железная дисциплина», то она свою дисциплину умело мастерила из красивого, расписного бисера под названием «благоухающая гармония»: умение строго манипулировать подчинёнными сошлось в незыблемой идиллии с мерцающей светом надежды для них благосклонностью, такому якобы негласному принятию фальшивого человеческого равенства между нами и ими, когда все друг друга уважают и мирно, упорно трудятся на благо социуму. Но не пристало же путать людей с животными! Так или иначе, пока все неукоснительно слушаются и уживаются по данному уставу, Инспектор будет чаще демонстрировать свою сговорчивую, гибкую сторону, чем многие, шибко хитроумные Энфорсеры могут пользоваться, а если же будет провал, то… А мне неведомо, что их ожидает, ибо этот препечальный, нежеланный господин никогда нашу команду пока не навещал. Конечно, есть некая доля вероятности, что у моей коллеги просто большое, бездонное сердце, в котором и для псины есть место, но я чертовски в этом сомневаюсь. Зачем она проводит такую политику, определить пока не могу, потому что попросту не вижу смысла в ней. Лицемерить с Энфорсерами? Какая в этом выгода? Неужели это повышает эффективность работы? Никак нет, поскольку кооперация с гончими невозможна, бежать за палкой — их природа, такая же, как и у нынешних людей — за морковкой. Кстати, это, пожалуй, наше единственное сходство. Ну и зачем пряник и кнут, когда кнута сполна хватает? Лишённая веры во всё благое и прекрасное в натуре человеческой, я спустя какое-то время работы с этой дамочкой твёрдо решила ей не доверять. Нутром чую: нельзя. Да, на неё можно беззаботно полагаться, если дело касается работы, её безаппеляционность, подлинная или нет (наверняка же нет!), заставляет моё отсутствие мотивации выглядеть ещё унылее, чем оно на самом деле есть, но это вовсе не повод расслабляться рядом с нею. Все в этом мире носят маску, и Аоянаги Риса, Инспектор Второго Подразделения Отдела Уголовных Расследований Бюро Общественной Безопасности при Министерстве Благосостояния, не была исключением. Я всего лишь не успела пока разгадать, из чего сделана её маска и кому она пытается угодить, не считая себя самой, безусловно. Поэтому, даже стоя бок о бок с нею на рабочем фронте, я всенепременно буду держать нож в рукаве.      — Пока поднималась сюда, всё настроение совсем к чёрту. Такое чувство, что всё здание только об этом и говорит. Постыдились бы. Не прошло и часа, как они уже… — начала она как-то устало, растолкав мои безумные размышления по углам. И спасибо ей. Кажется, со скуки и в ожидании мозг совсем забродил. Я полностью развернулась к Аоянаги на стуле, с пафосным размахом позволяя локтям покоиться на его ручках.      — Это вполне понятно. Энфорсеров не каждый день убивают, ещё и таким способом.      Козуки и Такаги переглянулись. Видимо, вспомнили картину. Я их понимаю. Всё утро только б этом и думаю. Я мысленно одёрнула себя, дабы отогнать дурман от наскакивающих, нападающих на сознание резвыми, голодными стаями верениц образов и караванов мыслей.      — А ведь Сасаяма-кун был так молод… Заннэн нэ, — с режущей мой чуткий, изнеженный ложью слух искренностью отчаялась Инспектор, с досадой опираясь на левую руку, лежащую на поверхности стола, и обхватив её ладонью голову чуть выше уха, как будто страдая от недуга осознания всей жестокости реальности.      — Хонто ни, — поспешила вставить я, многозначительно кивнув и сделав свой взгляд опечаленным. Я надеюсь, он таковым и показался. Это очень важно ведь. — Однако, Аоянаги-сан, если я правильно помню, он сам побежал в неизвестном направлении без на то авторизации. Его три дня искали же. Инспектор Когами, должно быть, в не лучшем положении сейчас, так как это упущение на его ответственности.      — И правда, — она сочувственно покачала головой.      «Мы прямо Бюро Сочувствий».      — Вот что бывает, если отпустить собачку с поводка, — как будто между делом добавила я, плавно переключая свой гнетущий взгляд на Энфорсеров, которые, будучи в положении ко мне спиной, знали без искорки сомнения, кому я это говорю. — Если собачка окажется слишком борзой, можно ведь и не уследить, а она потом натворит дел…      Аоянаги нечасто доводилось это видеть — как я указываю пёсикам на их место. Совместные дежурства выпадали крайне редко в силу того, что ничего интересного в нашем отделе практически не происходило, не считая дела номер 102, а на выездах обычно не до разговоров. Тем не менее она, судя по всему, предпочитала это игнорировать, будто и не слышит вовсе. Я знаю, это противоречит её политике о том, как нужно вести себя с подчинёнными, но я не могу с уверенностью утверждать, что она со мной не согласна.      — А то ведь нагадить может, а убирать придётся нам. Вот как Когами-канщикан теперь.      «Хотя он сам разрешал шавке гадить на чужие газоны. Поделом. И ему, и шавке».      Я воздержалась от превращения своих мыслей во фразы, лишь окунула силуэты своих подчинённых в плавленую сталь презрения своим взглядом: они по-прежнему пытались обороняться спинами, гады.      Для меня это дело привычное — сравнять Энфорсера с грязью. Меня не сдерживают никакие рамки.      Это весело — раз. Ты можешь выливать тонны грязи на своего подчинённого, а тот, подобно жалкому рабу, выращенному дикой, с применениями долгих и тяжких политически-социальных процессов в итоге обузданной, эпохой феодального строя, не смеет в ответ тебе и слова сказать, точно немая статуя, проглотив все существующие слоги, из которых можно было бы соорудить фразы, уставится на тебя рыбьими глазами. Смотришь на это безвольное, закабалённое своим же ничтожеством создание и задаёшься вопросом: а насколько эволюционировало наше общество спустя то множество унёсшихся в никуда столетий, оставив нам лишь какие-то клочья покрывшейся тугим, липким слоем пыли истории, пересказанной и переделанной на нужный лад? И насколько глубоко уйдёт под воду человек, чьё тело, разум и душа скованы неподъёмной тяжестью цепей, плотно прилегающих посредством прочного ошейника к его шее, если я буду его топить? Как долго станет он сопротивляться и станет ли вовсе? Насколько крепка, нерасплавляема та сталь, что выкована рукой самой Сибил?      Это снимает стресс и содержит оттенок моего сайкопасу в полной безопасности — два. Впрочем, стресс в моей жизни явление редкое, я бы даже сказала, он в дефиците. Возможно, я просто не ощущаю негативных эмоций внутри себя? Как Когами три дня назад? Стресс обезоруживает даже самого стойкого, храброго и уравновешенного человека перед всевидящим оком киматического сканера — и дальше ты играешь уже заранее проигранную партию против цифры. Если их три, а ты — один, то единственный рай, уготовленный тебе, это камера реабилитационного центра, дороги из которой ведут лишь двумя путями: первый — бело-стеклянная капсула-эшафот, в которой ты будешь пожизненно сгнивать, опасаясь день ото дня, что в конечном итоге корень уравнения твоих мыслей и эмоций будет начинаться на троечку — три цифры, начинающихся с тройки, той самой, что издавна считалась числом магическим, священным, божественным; и второй, являющийся печальным исходом первого — предстанешь во всей своей уязвимости пред магнитным прицелом Доминатора, председательского молотка цифрового судьи наших жизней, и тот, подобного его решающему, необратимому стуку, одним почти беззвучным, невидимым движением провозгласит об окончании твоего личного судебного заседания и о том, что непредвзятый, неоспоримый вердикт вынесен. А дальше… Дальше дронов ждёт уборка того, что от тебя, жалкого ничтожества, осталось. Чем больше я представляю это, тем отчётливее уясняю для себя, так крепко, что выбить это гранитное знание из головы уже ничем не получится: я не хочу так закончить. И сделаю всё от меня зависящее, чтоб поставить стресс на колени, растоптав его беспощадно и презрительно. Поэтому я перестраховываюсь и немного разряжаю фрустрацию, аккумулируемую мной подсознательно, расчищая свою внутреннюю ауру, не запятнав мой «скай буруу». А собачки — это так удобно, и никакая йога не нужна. Аоянаги тратит время даром.      И, наконец, я не делаю ничего плохого — три. Что же предосудительного в объективной действительности? Разве это я решила, кто они есть и кем им быть? Я ничего не наговариваю: даже в наши кодовые имена положена эта философия. Я всего лишь констатирую факты в грубой форме; что поделать, если в мягкой я не умею? Или не хочу, неважно.      Никто не считает Энфорсеров за людей. Кто-то лицемерит снисхождением, на самом деле питая своё высокомерие привилегированностью собственного положения, даже порой развивая её до иллюзорной жалости к отбросам общества, разукрашивая в благородные цвета великодушия, такого же лживого, ненастоящего, как и наше небо; кто-то равнодушен к ним, сохраняет нейтралитет либо из мер предосторожности, либо ввиду отсутствия всякого интереса к тому, что лежит вне голограммных просторов цивилизованного общества; кто-то их даже остерегается, отдаваясь в слабые руки инстинктов самосохранения, а кто-то, например, я — разбавляет рутинную скуку (хотя порой мне кажется, что у них вырабатывается иммунитет, как, допустим, у Козуки!). Ах да, конечно, есть ещё Когами Щинья, которого я затрудняюсь причислить к какому-либо классу, но это поправимо: наверняка и за его дружбой скрывается легко объяснимый человеческий порок. Вряд ли кто-то из Инспекторов испытывает малейшую каплю уважения к своим подчинённым, хотя бы ценит их работу и тот вклад, который они в неё вынуждены вносить. Уважать за исполнение естественных обязанностей? Ещё чего. И это я говорю о правде жизни нашего Бюро. Кто такие Энфорсеры для обычных жителей, усмирённый цифровым счастьем покой которых прячет за хрустальной стеной приторно-сладкого забвения волнения бытия человеческого и пугающие, фантомные иллюстрации суровой, неотполированной очищающим нежно-бирюзовым лучом надежды Сибил реальности? Для начала не все из них знают, что Коанкёку использует латентных преступников как орудие закона. Когда человека ещё в самом рождении бережно пеленают в пушистых облаках благоденствия и мироправия, вскармливая спелыми и сочными идеалами морали общественной и духовной, взращивая в неотформатированных мозгах сигналы к вопросам, на которые уже заготовлены в прекрасно работающих комбинациях знаков ответы, а потом, выхаживая, воспитывая этот мозг в идеальной зоне комфорта, выталкивают в так называемую реальную жизнь, а там человек находит себя где-то в замечательном, простом и поддающемся логике и законам месте, зная о самом понятии «преступность» лишь из новостей из-за границы или из старых американских фильмов, которые походят для представителя современного «homo sapiens» на нечто фантастическое, сюрреально-мистическое, из сказок, то он перестаёт или даже не начинает задумываться о тех, кто этот порядок и комфорт в этом замечательном, простом и поддающемся логике и законам месте поддерживает. «Полиция» — довольно размытый образ в наши дни, в чём-то, я бы даже сказала, абстрактный. Она есть, она работает — и хорошо, можно идти дальше, подражая мерным, идентичным шагам остальных, и спать преспокойно, грезя о том, что Сибил всё сделает за тебя, одной лишь мелодией своего любящего, мягкого голоса расщепив твои не родившиеся ещё даже проблемы на кристаллики пустых звуков. Главная наша функция — сделать так, чтоб у жителей Токё, у граждан нашей страны, и не возникло мысли задаваться вопросами. Мы должны поддерживать эту иллюзию, умело пользоваться глазами Сибил, рассортировывать «правду» ото «лжи», уничтожая на корню семена цветков зла, прорастающих в тёмных углах, тянущихся так рьяно и жадно к свету искусственного солнца, мудро и осторожно распоряжаться данными в наше пользование животными ресурсами. Гармония, процветание, мир — это наше общество, общество, благословенное Сибил. И даже те граждане, кто знает, кто такие Энфорсеры, что они делают и зачем, нервно вздрагивают при одном лишь упоминании о них. Они же звери, выпущенные на волю и сдерживаемые одним лишь поводком; они же те самые, у кого коэффициент превышает реабилитационную норму, они же — ауткасты, изгои, сумасшедшие, преступники, ироды. Слов много, суть одна — не люди. Они не являются кирпичиками, из которых складно строится социальная стенка Сибил. Они не участвуют ни в каких гражданских процессах и не претендуют ни на какие гражданские права и свободы. На них поставили жирный крест, когда их коэффициент преступности показал трёхзначную цифру. И, по сути, то, что они делают, они делают добровольно, потому что «добровольно» и «нет выбора» в 2110 году есть синонимы.      Зачем живут эти люди? Они существуют, а не живут. Лишённые прав на нормальную жизнь, на семью, на уважение, они всегда, денно и нощно, будут сталкиваться лицом к лицу с тысячами глаз — непонимающих, презирающих, боязно трепещущих, точно медленно умирающие, сухие, дряблые и ветхие осенние листья в небрежных ладонях свистящего ветра; некоторые из этих людей, не успевших познать и короткого мгновения счастья, больше никогда не отведают вкус жизни, беззаботной, лёгкой, радостной, в окружении друзей и семьи. Эти люди не смогут перешагнуть порог здания, в котором заточены, как звери в клетке, так же, как и показатели их не смогут преодолеть порог 100 единиц, опустившись до нормы. Эти люди живут собачьей жизнью и на прогулку их выводят — там они делают свою грязную работу. Этим существам более не знаком голос разума, они больше не владеют собой, им чужды морали и принципы мирного, цивилизованного общества, того общества, где преступление стало почти пережитком прошлого, они слепы и сбились с пути к всеобщей гармонии, но зато у них обострился нюх. Нюх на себе подобных. Кто бы захотел жить такой жизнью? Лучше изолятора, безусловно, но дальше что? Они сами виноваты. Не Сибил сделала их такими — они сами позволили себе деградировать. И пусть я не доверяю цифрам, эти люди более не достойны прав на нормальную жизнь. Они собаки. И я одна из тех, кто знает, как с такими животными обращаться; моя работа — следить за ними, плотно сжав поводок в своей руке, удерживать их, дабы гончие не превратились в волков — тех, на кого они охотятся. Волки ведь опасны для овец, об этом ещё в древнем фольклоре говорилось. Никогда не знаешь, на что способен Энфорсер.      У них нет ничего: ни положения, ни таланта — только их нос.      Они приносят опасность — поэтому мы извлекаем из этой опасности пользу, насколько это нам позволяет наше положение. Мы перенаправляем эту опасность, преобразовывая её в оружие спасения.      Они не прислушиваются к разуму — они поддаются животным инстинктам. Стоит на секунду тебе ослабить поводок — и ты это чувствуешь. Они нелюди, променявшие ценности на дешёвые, грязные желания, покой и благосостояние общества — на мерзкое удовлетворение собственных потребностей; деморализованные, беспринципные, они готовы использовать любые методы, переступать писаные и неписаные законы, расплачиваться чужими жизнями, умываться кровью невинных людей ради достижения эйфории своей звериной, дикой души. И даже если они не хотят верить в это, даже если слепы к дремлющим со звонким храпом в них инстинктам, даже если они ничего ещё не совершили, они — латентные преступники. У них нет будущего, поэтому, если Сибил посчитает их подходящими, они возьмут на себя роль хранителей нашего будущего, будущего поколений, склонив свои глупые головы под тяжестью неразрубаемых цепей.      Так что я лишь поступаю соответственно социально-этическим… нет, просто социальным нормам нашего общества. Нет смысла обращаться достойно с теми, кого признали недостойными. Нет смысла уважать тех, кого не за что уважать. Нет смысла воспринимать их как людей, если к пальцам твоим привязана нить, являющаяся им поводком. Пусть скажут спасибо, что им позволяют здесь жить в совсем небедных условиях, неплохо платят, и им даже удаётся регулярно появляться среди нормальных людей, посещать, если доведётся, разного рода места лишь благодаря нашему сопровождению, а не сидеть в изоляторе, как в тюрьме. Да эти никчёмности должны молиться на Сибил за то, что закон позволяет им хоть как-то существовать, применяя их своеобразные умения на благо обществу, доверяя безопасность одного человека или целого города. Им оказана, можно сказать, честь.      В отличие от них, я психически стабильна, не нарушаю правила, ратую за порядок, мир и всеобщее благо. Я полноценный член общества, образованный, воспитанный, а главное — разумный. Я не деградировала до уровня животного, во мне текут силы контролировать себя и отличать, что такое хорошо, а что — плохо. Они — нет. Мне были изложены правила, и я достаточно умна, чтобы следовать им и не нарушать, чтобы играть. Следовательно, я сильна. Они — нет, следовательно — слабы. Глупые псины, манимые иллюзией свободы. С поля игры они дисквалифицированы, я — всё ещё играю, а значит… А значит, я буду воспринимать их так, как гласит устав правил, — как собак. И это будет верным.      — Но убийца, конечно, маньяк, каких поискать, — перевела тему Аоянаги, с отвращением морща нос, — страшно признавать, что в наши-то дни такие уроды ещё водятся, бегают как крысы по подвалам, шарахаясь от сканеров…      — Это уж точно. И вообразить себе такое не могу. Это омерзительно. Судя по фотографии, с него живьём кожу сдирали… — я тряхнула головой, зажмурив глаза, изображая охваченную страхом и омерзением.      — Если к другим жертвам мы не имели никакого отношения, хотя с ними сотворили такие же издевательства, то тут пострадал наш сотрудник, и сложно смотреть на это так же, как на всё остальное, сложно уже воспринимать эту потерю как просто очередную несчастную человеческую жизнь, так безжалостно уничтоженную, это уже наша личная…      Ну да, конечно. Надо по такому поводу сходить на его похороны, а то что же я давно на таких торжественных мероприятиях не бывала? Тут вот личная потеря у меня, оказывается, случилась, а я!..      — И не говорите. Только теперь не представляю, как быть дальше. Преступник ловко скрывается от нас, и прошедшие трое суток даром не терял — вон что вытворил, зная, что мы почти напали на его след. А теперь у нас и вовсе следов никаких не осталось. Ему ещё проще будет бесчинствовать дальше, — пытаюсь отойти от темы личных потерь я, констатируя наше плачевное положение. Какие потери? Наконец избавились от него. Рано или поздно у него бы всё равно крыша поехала.      Наконец Аоянаги предложила сменить тему, а затем и вовсе начала ковыряться в бумажках, оставив меня в покое. Истекло двадцать пять мучительно долгих минут, и, как моя коллега проницательно предвещала, Щимомуре взбрело в голову всё же собраться раньше, чем прибудет Первый Отдел. Видимо, не сидится на одном месте. Да и Энфорсера убили как-никак, хотя большинство прибывает в лёгкой прострации от случившегося, по всей видимости. Даже Щимомура повременил сначала со сборами, хотя странно: он бы радоваться должен, учитывая произошедшее в субботу. Что ж, сейчас мы и узнаем его настроение, а заодно и настроение кое-кого ещё… ****      Это, пожалуй, самое скучное, нудное и бесполезное совещание, которое у нас когда-либо было с момента убийства Хащиды. Атмосфера висела совершенно непрофессиональная: все сидели с бесцветными лицами, некоторые — с кислыми физиономиями, типа особенно впечатлительных девочки из Третьего Отдела и мальчишки из Первого, мало кто решался что-либо говорить. Это смутно напоминало неформальное отпевание. Каждый из присутствующих прекрасно осознавал, в каком тупике мы застряли. И все имеющиеся лже-доказательства и улики, старательно найденные в течение прошлого уик-энда, сейчас ни чем не могли нам помочь и носили малую ценность. Маньяк проявил такого рода дерзость, что теперь уже не разберёшь, кто по чьим правилам играет. Но почему-то особенно всех выводила из равновесия личность жертвы номер четыре. Если уж на то пошло, с учётом найденной крови, это было весьма предсказуемо, хотя, чего греха таить, ни я, ни кто-либо ещё всё равно не мог всерьёз задуматься о возможности такого развития событий. Он мог пропасть без вести, его могли закопать где-нибудь или сжечь, пустить на органы, пытать и держать в заложниках, но это… Убийце потребовалось три дня для завершения очередного шедевра, без сучка без задоринки, как всегда — ни за что не зацепиться. А ему хорошо было известно, что его ищут. Система распознавания лиц, например, своей приоритетной задачей сейчас ставит поимку Тома, посему если бы это был Тома, он бы вряд ли спрятался от камер, тем более если учитывать район, где нашли этого придурка. Впрочем, сентиментов я, как ни парадоксально, не дождалась от тех, от кого ждала. Козуки выглядел так, как будто совершенно ничего не произошло, как будто он вообще не знаком с убитым. Щимомура, как всегда, горел огнём и неоднократно напоминал всем и каждому, кто в этой ситуации виноват, не скупясь бросать в сторону Когами многозначительные взоры. Ответственный Инспектор сидел рядами выше меня, и я не удосужилась толком рассмотреть его лицо, однако на протяжении совещания он не произнёс почти ни слова, отвечал, лишь когда к нему обращались, а так его словно и не было. В итоге мы решили… а ничего мы не решили. Решать было нечего. Каждому отделу поручили свою область расследования, Первому, безусловно, самую бесперспективную, и на сим разошлись. Я чувствовала себя совершенно демотивированной, если сравнивать с минувшими выходными. Мы вернулись в офис, обсуждали наши дальнейшие шаги какое-то время, снова попытались навести сомнительные справки, но безуспешно — так часы и пробежали, и Аоянаги любезно предложила мне уйти домой, уверив, что её не затруднит поработать лишних полчаса и позволить мне упорхнуть немного пораньше, раз была вынуждена просить меня выйти на смену в выходной, на что я весьма неохотно согласилась, предварительно поупиравшись и поосуждав подобного рода услугу. Но у напарницы нашлись весомые аргументы: она напомнила, как в субботу мне приходилось самой путешествовать по Огиджиме почти сутки и в мерзкую непогоду, тогда как она разъезжала себе в тепле, отслеживая историю лог-файла Тома. Впрочем, всё равно ничего не происходит — можно и ослабить моё великое чувство ответственности разок другой. Ситуация пока не требует совместного дежурства, всему отделу выезжать незачем, поэтому расследовать безнадёжность Аоянаги вполне способна и сама, всё равно вернётся с пустыми руками — пусть познакомиться с ничего, не меня же одному ему вечно преследовать? У меня были кое-какие планы на вечер, а сидеть в этой мерзкой комнате с прозрачной дверью я больше не желала терпеть, равно как и не воодушевляла мысль об очередной поездочке месить грязь. Дурацкая дверь закрылась за мной, и я, вздохнув с облегчением, начала свой медленный путь к лифту в тишине и заботах о том, что и как мне нужно сделать для предстоявшего времяпрепровождения. Меня было сложно убедить, что из этого выйдет что-то хорошее, достойное затраченного часа или трёх, но попыток на это надеяться я всё же не оставляла: какой несвойственный мне оптимизм. Где-то между сантиметрами каблука, который стоит надеть, меня отвлекли громкие мужские голоса, о чём-то, похоже, спорившие между собой, да так пламенно, что, возможно, не спорившие, а уже ругавшиеся. Знакомые голоса.      Я резко притормозила, точно дрон, претерпевший сбой в геолокационной программе, сменила направление немного вправо, где обнаружила удачный уголок, за стеночкой которого можно было спрятаться. Прижав сумку к груди, я тихо вынырнула из-за него, немного вытягивая шею и осматриваясь. Мои глаза сосредоточенно уставились на источник шума: Инспекторы Первого Отдела Когами Щинья и Гиноза Нобучика участвовали в оживлённой дискуссии. Первый — небритый, лохматый, в ещё более неопрятном виде, чем показался мне на совещании, стоял у лифта, опёршись вытянутой вдоль рукой о стену у его дверей, где-то в десятке сантиметров от кнопки, его стальные глаза сияли, озёра в них разливались, выплёскивая за берега бриллантово-блестящие, пенящиеся гневом брызги. Второй — высокий, статный, как всегда, в идеальном порядке, с холодным лицом, выдающим очевидное недовольство и полную серьёзность, стоял точно напротив и укоризненно что-то жестикулировал.      Признаться, от вида Когами мне стало как-то неуютно. Свирепость взгляда хаотично разбрасывала мысли и отпугивала всякое желание в наглую подойти и посмотреть, а может, и справиться, о чём шум да гам.      — Ямэта хоо га ии ё, Когами!      Прохладный баритон Инспектора Гинозы достиг моих ушей быстро и разборчиво, его тон не предвещал ничего хорошего; я бы даже сказала, что слова были пропитаны прозрачным туманом едва ощутимой угрозы или, быть может, чего-то ещё, такого же малоприятного и ядовито щекочущего нервы. Его напарник закрыл глаза и покачал головой — ни капли сомнения или сожаления в таком, как правило, преисполненном тупиковым отчаянием жесте.      — Ия. Моо кимэтанда, — сказал как отрезал брюнет с взъерошенными смоляными волосами, устремляя свой уверенный взгляд на собеседника; пламенно бушующие эмоции в очах не затихали. За короткой, но уничтожающей все последующие возможные вопросы и оговорки, упрёки и замечания, не оставляющей за собой и искры на спасение, и фитилька, дабы разжечь хоть небольшой огонёк перемены, репликой помещение завернулось в колючую, иглистую оболочку тишины, наполняя то небольшое пространство между двумя тёмными, высокими силуэтами пустотой, делая его каким-то даже полумёртвым — лишь едва заметное гудение компьютеров неподалёку еле-еле реанимировало могильное беззвучие, которое резко, стремительно и необратимо вклинилось между ними, не оставив и мгновения на то, чтобы найти слова.      Гиноза опустил руку, медленно и с тяжестью, позволив той бесполезно болтаться у его брюк. Его глаза цвета лесной зелени недружелюбно сверкнули из-под металлической оправы очков, начиная пристально, подавляюще смирять Когами взглядом, разъедая осуждением. Взор был настолько интенсивным и сосредоточенным, что на секунду мне показалось, что он расслаивает немую тишину на тысячи неприятных скрежетов. Мои губы невольно поджались, так как я была немного не готова к встрече с этой стороной Инспектора. Безгласные секунды продолжали неслышно осыпаться, а двое молодых людей в чёрных костюмах не двигались с места, стоя один против другого как полюса — Южный и Северный. Мне показалось, что Когами особенно неприятно давалась пауза, точно нависла на него сзади и удушающе принялась обнимать руками за шею, сдавливая воздух в горле, прогоняя его прочь — он не хотел или, возможно, боялся услышать то, что ему ответит партнёр. Откровенно говоря, даже я напряглась, хотя, чёрт возьми, лицезреть Гинозу в таком беспощадном образе мне пришлось даже слишком по вкусу.      — Бака ни суру на, — отчуждённо начал наконец-то он, рассерженно сдвигая тонкие чёрные брови, — перестань вести себя как неотёсанный мальчишка. Мы давно уже не дети, Когами. Возьми себя в руки. То, что тебя отстранили от дела, единственное правильное решение на данный момент. Пока ещё не поздно… пока ещё у тебя есть шанс, пройди терапию. Пройди её и вернись, как это надлежит Инспектору Бюро Общественной Безопасности. Своим импульсивным геройством ты пытаешься убежать от ответственности, — укорительно произнёс Инспектор Гиноза, делая свой взгляд ещё острее, способным просверлить дырки в стенах.      Когами со слышным даже мне с моего расстояния шлепком ударил по кнопке, — казалось, она впадёт и заест, — и горько, криво улыбнулся, склоняя голову немного набок.      — Наоборот, Гино. Именно поэтому… Я принимаю всю ответственность на себя, целиком и полностью, до последней капли, — громко возвестил мужчина, понемногу теряя спокойствие. — Терапия? Какая, мать твою, терапия, Гино?! Терапия? Пока ублюдок, порезавший его по кускам, где-то прохлаждается, пряча очередной труп за биллбордом, я буду проходить терапию?!! — сорвался на крик брюнет, что я аж глаза приоткрыла пошире: впервые в жизни такое вижу. Вот оно, цунами бушует в этих его стальных озёрах, грозя смести всё на своём пути. — Фузакенна! — снова крик, заставивший Гинозу потерять контроль над своим выражением лица. — У меня нет времени на эти глупости: коэффициенты, оттенки, терапии! — его ладонь, державшая в заложниках всё это время покалеченную кнопку, медленно сползла по стене вниз. Брюнет сжал её в кулак, а затем — я перевела дыхание! — оскалился, по-волчьи, по-хищному. Я вжалась в стенку, как при виде чего-то необъяснимо отвратительного. Гончая без поводка — она ли это? Сколько ему осталось до заветной троечки?.. 80? 90? 95? Клянусь, хотела я в тот самый момент взглянуть на него глазами Сибил!      — Что за бред? — возмущённо сокрушился Гиноза. — Ты даже не знаешь, существует он вообще или нет! Это всё равно что гоняться за призраком!.. — укорительно прищуривает отяжелённые не самыми приятными эмоциями нефритовые очи брюнетистый Инспектор, пытается биться напролом, но Когами в безопасности, точно за барьером каким-то: до него не доходят никакие слова и взгляды. От подобного зрелища у меня внутри что-то непривычно надрывается. Сероглазый детектив прикрывает глаза, звучно вздыхает, словно на минуту найдя кратковременное усмирение, затем отрицательно качает головой и взирает уверенно, почти так же, как тогда, три дня назад, он глядел на меня.      — Существует. Сасаяма успел напоследок сказать мне об этом. Он хотел, чтобы я знал. Он был уверен. И я верю в него, — надрывно произносит обладатель взъерошенной шевелюры, а затем опасно сверкает глазами: серый цвет становится на тон глубже и мутнее.      — Нани о кангаэтэ иру но?! Коно мама… — как-то беспомощно, но все так же холодно и даже пренебрежительно ответил Гиноза, смотря на Когами с долей горькой иронии, что ли. На секунду мне почудилось, что он не удивлён тем зрелищем, которым была немного взята врасплох я. — Так ты станешь таким же… — пауза, и ладонь брюнета также смыкается в кулаке, — ты хочешь деградировать до этой ступени? Ты хочешь уничтожить свою жизнь только из-за этого? Ты позволишь себе сломаться? Ты должен прекрасно знать, что подразумевает работа Инспектора! — повысил тон молодой человек, тем не менее не теряя самообладания. У меня появилось впечатление, что их отношения были куда уже, чем просто те, что бывают у коллег. За презрительными ремарками и холодностью голоса прятались волнение и тревога, которые, предполагаю, выглядели в глазах Гинозы чем-то недопустимым, и он пытался утаить их, но определённо выходило не так гладко, как нужно было бы.      Когами немного прищурил глаза в пропитанной иронией усмешке, а затем, глубоко и свободно вздохнув, поднял голову вверх и произнёс, точно стряхнув с плеч что-то назойливое, долго мучившее его всё это время:      — Значит, я больше не Инспектор. Знаешь, мне показалось, час назад Кёкучо явно дала это понять… — злорадно промолвил он, победоносно откидываясь на стену спиной.      Я была в замешательстве. Его отстранили от работы и отправили на терапию — значит, его коэффициент преступности значительно вырос, а стресс-левл необходимо привести в норму. Это меня не удивляет после нашего с ним разговора, однако со стороны всё это выглядит даже так, будто он этому… рад?.. И что теперь, он уходит из Бюро?.. Он в своём уме?!..      «Вакаранаи ва».      — Я дальше как-нибудь сам справлюсь, — отвесил он пафосно.      Двери лифта медленно открылись, приглашая, похоже, теперь уже бывшего Инспектора внутрь.      — Когами…      Я плохо расслышала фразу, ибо голос Гинозы был тихим и каким-то даже слабым. Похоже, он уже не мог остановить напарника. Безысходность стала между ними толстой, пугающей, испытывающей стеной, которую брюнет, по-видимому, был не в силах преодолеть. А здравый смысл, трезвый разум и способность оценить ситуацию заставляли задаваться вопросом: а нужно ли его останавливать? Стоит ли оно того? Стоит ли он того? Мне кажется, мы с ним знали ответ на этот вопрос.      Не желая заставлять лифт ждать, Когами Щинья шагнул к покорно ожидающему лифту, не оглядываясь назад, чувствуя, я уверена, всем своим нутром, как взор бывшего коллеги впивается в его спину точно пиявка, подобно паразиту отравляя, заставляя всё внутри болезненно переворачиваться. И лишь двери лифта могли стать моментной панацеей — закрыться, одним простым и небыстрым движением поставив все точки над «i». В то самое мгновение я подумала, что для Когами именно так закрылись двери в общество, в нормальную жизнь. Именно так он пересёк недозволенные черты, именно так он бесстрашно заглянул в глаза своему внутреннему хищнику — в эти волчьи, бездушные, лютые глаза — и впустил его в себя, даже не преследуемый шумными, неотступными, нескладными голосами сожалений. Возвращение его в нормальное состояние было под вопросом, и не потому, что терапия не подействует — потому что он не хотел быть излеченным. Ни одно лекарство не способно вернуть к жизни раненого, если он сам не желает излечиться. Осознание этого вгоняло меня в чёрную дыру непонимания, из которой, что бы я ни думала, как бы ни смотрела на ситуацию, какие ответы ни пыталась бы найти, за какими оправданиями ни старалась бы его спрятать, выхода найти не могла. Эта бесконечная, всеобволакивающая, полностью поглощающая мой мозг пропасть, точно пробкой забивающая всю его когнитивную активность и препятствующая всем шансам на постижение того, что имело место быть на моих глазах минуту назад. Я не понимаю. Смотрю на эту картину точно на простыню в кинотеатре — люди на ней актёры, скрывающие свои истинные скучно-серые лица за колоритными масками персонажей, провозглашающие выдуманные речи о выдуманных людях и об их несуществующих жизнях; на самом деле они не верят в то, что произносят — всего лишь сценарий. Спрятавшись от любопытных глаз камеры, они, безусловно, поступили бы иначе, по-своему. Так же и с Когами: он же не может серьёзно так думать? Он же словно играет на камеру: как только она выключится, он станет другим. Ведь так? Потому что ни один нормальный гражданин в здравом уме и трезвой памяти не станет так охотно и воодушевлённо топтать свою успешную карьеру и зарывать в землю собственной рукой своё многообещающее будущее, наполненное потенциальными свершениями и новым опытом, даже если в нашей, благословенной Сибил утопии, почти всё соткано из фальши и лишено жизни в её прежнем понимании?..      Я тряхнула головой. Не могу об этом думать: мысли давят, заставляя меня негодовать от собственной никчёмности. Меня жутко раздражает то, что мои размышления идут в никуда. Я это терпеть не могу. Что ж, ладно, придётся оставить это на потом…      Вот она, дружба с Энфорсерами… Не назвала бы данный случай сайкохазаадо, но так или иначе именно привязанность к Сасаяме спровоцировала регрессивные перемены в психике Когами. Нет, здесь дело даже не в том, что связь была с Энфорсером — корень прорастает именно в наличии её, самой связи. Человеческая привязанность хуже, прочнее даже цепи Сибил; её сталь расплавить невозможно, она становится лишь крепче и тяжелее, впивается своими твёрдыми железными шипами в самую душу и, пожалуй, утопит тебя по самую глубину ещё до того, как ты это осознаешь.      И это страшно.      Проводив бывшего партнёра на оборотную сторону нормального мира, Гиноза Нобучика оставался предательски безмолвен ещё некоторое время, пока я, прижимающаяся к стене, изучала взглядом его высокий силуэт. Они больше не равны, они не могут быть даже противоположны по контрастному признаку как полюса — они теперь совершенно разные, чтобы их можно было бы даже сравнить или противопоставить.      — Ксо… — нервно, почти шёпотом, издал Гиноза одно-единственное слово, после чего спешно развернулся, направляясь в сторону своего отдела, его торопящиеся шаги откликались ритмичным эхом.      Интересно, чувствует ли он сожаление, что не смог ничего сделать? Надеюсь, что нет. Глупо было даже пытаться остановить Когами. Он и так снизошёл до него, проявив солидарность и толерантное, по моему мнению, отношение к подобному роду сумасбродства, даже пытаясь наставить на путь истинный, что мне бы и в голову не пришло — я бы его уничтожила по самое не хочу. Однако слишком поздно: невидимые цепи уже изворотливо обвились вокруг его шеи. Я буду удивлена, если Когами образумится и пройдёт терапию, восстановившись как член общества. Впрочем, поделом ему. Я была права с самого начала, а он учить меня вздумал и определения компетентности дать пытался, опытный ты наш. Где же он, твой опыт? Идиота кусок.      Забавно. Есть какая-то доля горькой иронии в том, что на той стадии моей жизни я могла так отчётливо видеть цепи, сковывающие окружающих, а собственные были для меня за гранью осязания. ++++ *Заннэн нэ – какая жалость. *Хонто ни – и правда, действительно. *Коанкёку – Бюро Общественной Безопасности. *Токё – столица Японии, ага, но не моя вина, что Женечка Дмитриевич был глухим на оба уха, что долгие гласные ему наряду со всем прочим не явились в наркоманском припадке. *Ямэта хоо га ии ё – тебе лучше (следует) остановиться. * Ия. Моо кимэтанда – нет, я всё уже решил. * Бака ни суру на – не будь идиотом. * Фузакенна – не пори чушь (фамильярно). *Нани о кангаэтэ иру но?! Коно мама… - чем ты думаешь? Такими темпами… *Кёкучо – глава Коанкёку. * Вакаранаи ва – не понимаю.