In The End

     Может, Козуки прав, и на всё есть причина. Из-за пустоголовости Сасаямы мы нашли Кирино, а уже благодаря ей — это место. Но нет в этом ни смысла, ни выгоды: Кирино всё равно бы нашли, мы бы всё равно выехали, а в этом подземелье нет ничего полезного. Не нашего ума дело, кто кого и зачем в Огиджиме убивает или же взрывает. Это происходит здесь нередко. Наша задача проконтролировать, чтобы этот смрад не пробрался за пределы своего гнилого мира. Бюро на сегодня не ограничено во влиянии, поэтому мы можем делать что нам вздумается, без суда и следствия, как говорится. Потому кого волнует, в общем-то, что какой-то изгой здесь откинул ноги? Туда ему и дорога, нам чистить меньше. По-моему, для этого района нужно смастерить огромный такой Доминатор и в режиме Декомпозера стереть его с лица Кавасаки-щи.      Дабы спустить сюда дронов, я обращаюсь к коммуникатору — сеть имеется. Ну отлично. Судя по индикатору, приём средненький, но для связи с сервером этого более, чем достаточно. Перехожу в центр управления, однако на экране внезапно всплывает окошко с входящим системным сообщением, на котором стоит пометка особой срочности. Никогда раньше такого типа иконки не высвечивалось. Что же это могло быть, заинтересованно подумала я, разворачивая его из панели уведомлений. Через секунды засигналили и коммуникаторы моих подчинённых, один раньше другого.      Мои глаза немного расширились в изумлении: вот уже чего не ожидала.      — Корэ ва, корэ ва… — воодушевлённо выразила я своё удивление. У нас не каждый день такое случается, знаете ли, да и за мой опыт работы — впервые, а тут ещё и героем дня стал…      Энфорсер Первого Подразделения Отдела Уголовных Расследований Сасаяма Митсуру объявлен пропавшим, поскольку в течение уже нескольких часов его местоположение неизвестно, а отследить его по сигналу GPS его Доминатора или щиккокан-девайса является по неопознанным причинам невозможным. Вот это номер! Как интересно! Хотя бы что-то наконец произошло! На фоне пьющего из меня кровь ничего это и правда «что-то».      — Молодец, Сасаяма-щиккокан. Так проворно воспользовавшись проблемами с сетью попытаться сбежать… — предложила я свою ироничную оценку ситуации.      — Канщикан, — поспешил возразить мне светлоглазый юноша, — о чём вы говорите? Какой цинизм, — произносит он таким тоном, словно я сказала нечто сверхаморальное.      — Ну а что? Это же первое, что приходит в голову, — недовольно слетело с моих губ. Ещё латентные мне про цинизм рассказывать будут. Бросив в сторону подчинённого взор, театрально ставящий под сомнение здравый смысл юноши, я закатила глаза, донося тем самым, что подобное развитие событий вещь хоть и нежданная, но ожидаемая, хоть и глупая, но самая логичная.      — Сасаяма, конечно, без царя в голове, но он не настолько идиот. Даже если бы он воспользовался здешними условиями, чтобы продолжать побег, ему бы пришлось оторвать себе руку — рано или поздно девайс бы попал в зону сети, и дурака бы засекли. В этом нет смысла, — пожал плечами Такаги, вздыхая. Завидует, наверное.      — То, что его сложно снять, ещё не значит, что этого нельзя сделать, Такаги, — упрекнула я сослуживца в непредусмотрительности, тем не менее он был в общем и целом прав. Недооценивать мозг латентного неразумно, однако сбегать при данных обстоятельствах тоже не признак смекалки. — Впрочем, вы отчасти правы. Тем более что с ним же был Когами-канщикан…      — Судя по последним, пришедшим на сервер геолокационным данным, — прервал нас Козуки, усердно занимающийся исследованием имеющейся информации, в его голосе проскальзывала небывалая заинтересованность, — последний раз сигнал был вот в этом блоке, — показал пальцем на карте, привлекая Такаги, который после моих поручений может работать тут навигатором. Мужчина прикрыл глаза, приставил большой палец к подбородку и начал что-то сосредоточенно вспоминать.      — Если я правильно помню… — протянул он, распахивая тёмно-сапфировые очи, — это где-то в районе того блока, за той широкой аллеей, помнишь? Где мы видели того подкашивающего мужика, в которого я чуть не зарядил… Перед этой аллеей мы наткнулись ещё на странную хрень, садик или что это там было…      — Другими словами… — проговорил его товарищ, в глубоких голубо-серых озёрах поднимаются воды, мелькая непродолжительным, но точно фосфорическим блеском.      — Именно. Это не очень далеко отсюда.      Козуки поднимает голову и смотрит в какой-то секундной прострации, после чего негромко восклицает:      — Эта кровь..! — воды в его озёрах как никогда чисты и ясны, отражают лучи хрустального стального солнца на своей поверхности. Я прекрасно знаю этот взор.      — Не накручивайте, — обрубаю я на месте корень того, что вскоре может перерасти в целые заросли разных предположений и цепочек. — Не забывайте, что ему поручено патрулировать территорию. Почему ему нужны причины для того, чтобы патрулировать рядом с нами? Вы видели, какая тут связь. Замечательно работает. Отделы не могут связаться друг с другом. Когда Аоянаги-сан звонила мне из города, у нас периодически прерывался звук. О какой работе сообща может идти речь? Мы-то сюда попали только благодаря Кирино. Сасаяма-щиккокан пропал раньше, и я не думаю, что его бы сюда занесло. Когами-канщикан не спустил бы с него глаз в подобном местечке, хотя да, само по себе любопытно, как это за ним не досмотрели, раз потеряли из виду в конечном счёте, — с потаённым злорадством перешла я из своих рассуждений к вопросу. — В любом случае у нас пока слишком мало информации, отчёта ждать придётся. А пока расслабьтесь, Козуки-кун, — подстегнула я подчинённого, тот устало вздохнул. Знаю, что ни капельки не вышибла из парня уверенность в собственной правоте.      — И что мы будем делать? — по-идиотски поинтересовался Такаги, проводя рукой по своей завившейся от влаги чернильной шевелюре.      — Ничего. Искать пропавшего распоряжения не поступало. Когами-канщикан и остальные наверняка этим занимаются. Я спущу сюда дронов, доложусь Щимомуре-канщикан, и в случае, если нам ничего не будет поручено, мы вернёмся на родную и… — я попробовала пошкрябать пяткой ботинка о пол, дабы отцепить приклеившуюся на неё проволоку, скривилась, — Ками-сама, чистую землю. Мы здесь больше не нужны. ****      — Такаги, сходите в кафетерий и принесите мне чаю, — лениво распоряжаюсь я, вытягиваясь на кресле. Прошло уже несколько часов с тех пор, как мы вернулись в офис, а я по-прежнему время от времени ощущаю себя продрогшей, иногда сотрясаясь как осиновый лист. Неприятно. Да и что-то в этот раз в коридорах совсем не отапливается. Куда жалобу писать, не знаю. Не одна я ною по этому поводу.      — Почему сразу я? — ворчит мужчина со своего стола.      — Нагаты нет. Что за вопрос?      — Тогда возьмите из автомата.      — Эта штука мне такой не сделает. Нужно одну ложечку сахара, лимончик и ещё такой жирный кусок мяты положить, она против стресса хороша, — объясняю я тупому жалкому латентному элементарные вещи.      — А заказать никак? — раздражённо бросает он риторически, поскольку не высказать протест против личной эксплуатации служащих ему не позволяет природа или тонкая душевная организация, которая практикует у него бесконечные жалобы как форму естественного существования. Еду, как и напитки, из кафетерия можно заказывать на рабочее место, хотя подобная услуга популярностью не пользуется, конечно, но в некоторых случаях бывает крайне полезна и экономит время.      — Никак. Я хочу, чтобы вы подняли свою филейную часть, сходили туда, заказали мне чай и принесли его как положено. У меня и так моральная травма после посещения глубин инферно, так что шевелитесь, — индифферентно бросаю я, зная, что он встанет и сделает как ему велено. И он встаёт, отклеивает задницу от кресла с таким нежеланием, словно та к нему привинчена, что-то пыхтя себе под нос, и медленно проваливает из кабинета. Визит в Огиджиму — иной мир, в котором Сибил почти слепа, а у камер нет права на жизнь, посему царит беззаконье и бесчинствует анархия, оказал на меня просто незабываемое впечатление и напомнил мне о том, как, Ками-сама, я не переношу представителей социального мусора, хоть и работаю с оными бок о бок. Оттого желание поиздеваться над подчинённым вдвойне сильнее. Кого бы ещё… Да, Козуки. Разлёгся на стуле, вытянул ноги и плюёт в потолок. Можно даже не начинать. Хотя…      Я с черепашьим энтузиазмом подняла себя с кресла и неторопливо подошла к расположившемуся рядом со столом брюнета рабочему месту, неудовлетворённо то оценивая.      — Я не поняла, а что это на столе Нагаты такой бардак? Куча бумажек валяется. Сколько раз говорила, что… — на поверхности стола и правда покоилось множество бумажек, некоторые были даже разноцветные. Если нам и приходится иметь дело с бумажным материалом, то его непременно нужно возвращать туда, откуда он был заимствован или изъят, или спрятать обратно в отведённое для подобного дела место. Ну и что тут за документы…      Вместо документов передом мной предстали несколько распечатанных, а также, видимо, переписанных от руки стихов. Для меня не было новостью, что подчинённая увлекается чтением поэзии, поскольку в её руках не единожды красовался томик-другой какого-нибудь автора в данном литературном жанре, но чтобы засорять этим чтивом стол и действовать мне на нервы!.. Ну и что это за стихи хоть? Не думаю, что Шекспир.      Безусловно, это был не Шекспир, не Гёте и даже не Байрон — это было сочинение в стихах, принадлежавшее неизвестному мне поэту, по всей видимости. Я была далеко не сильным ценителем поэзии, однако даже мне нетрудно было понять, что стихи были весьма и весьма неплохими: звучными, красивыми, ещё и где-то со смыслом. Вполне недурно и читабельно.      — Вставлю Нагате за беспорядок, — прихожу к заключению я, немного задумчиво пялясь на бумажку в руках, и добавляю на автомате: — Чьего это авторства, интересно?      — Ага, вставьте. Нечего своими сочинениями заниматься в рабочее время, — комментирует Козуки насмешливо и потягивается.      Да ладно? Правда, что ли? Это она написала, он намекает? Логично. Зачем от руки переписывать чужой труд. Я ещё раз оценивающе пробежалась по строчкам и недоверчиво свела брови. Не может быть такого, чтоб латентная была в состоянии сделать что-то стоящее, особенно накалякать приличные стихи. Творчество вещь слишком изящная и утончённая для осмысления Энфорсерами, не говоря уже о его практическом постижении. Должно быть, это я устала и не могу отличить годное от никудышного. Совсем спятила. И как мне могло такое показаться читабельным? Нет, я точно сбрендила. На сонную и забитую разного рода информацией голову чего только не почудится. Пойду обратно присяду.      — Вот именно, — я демонстративно и небрежно кладу бумажку на то же место, где несчастный, запачканный кусок макулатуры был неосмотрительно забыт, — ещё и так марать бумагу. Это же бездарность просто, — продолжаю осмеивать этот лже-труд на пути к своему столу, падаю на кресло и авторитетно запрокидываю ногу за ногу.      — Не забудьте сообщить ей об этом, когда придёт, — устало язвит мне юноша, кажется, уже спонтанно, поскольку самому ему это сейчас ни на йоту не интересно. — Что так долго задерживает Аоянаги-канщикан и остальных? — вопросительным тоном протягивает парень. Подозреваю, ждёт не дождётся новостей относительно Тома.      — Отсутствие улик против невиновного, может? — делюсь я своей долей сарказма, альтруистически выручая брюнета с предположением. — Они пытаются найти Тома по его местонахождениям за последние три месяца, зафиксированными сканером или камерами. Оно-то само по себе всегда затратно, а когда заранее бесполезно…      — Тогда что с Кирино так долго?      — Потому что Караномори, как бы мне ни доставляла удовольствие мысль о том, чтоб упахать её до изнеможения, разорваться не может. Никаких данных не прислала, значит, их нет…      — Или она просто забыла, — закончили мы синхронно, понимая, что крайне несуразно подобное развитие событий исключать .      — Не нойте, без вас тошно, — от безысходности я начинаю копаться в файлах: вдруг и правда забыла, а он уже есть в личном деле пострадавшей.      — Просто меня напрягает эта ситуация. Сейчас мы гонимся за маньяком и находим улики, через час — мёртвая тишина, а ещё через час у нас пропадает сотрудник.      — Да не переживайте вы, — положив щёку на ладонь, отвечаю я, прокручивая список недавних отчётов, — найдёте ему замену. Вот Когами-канщикан составит вам компанию вместо него.      — Нет уж. Это плохая идея, — полуспящим голосом говорит брюнет, не разделяющий и моего полудохлого восторга на этот счёт .      — Ну почему же? — без особого интереса задаю я вопрос, опираясь на ладонь всё сильнее, точно на какую-то, поддерживающую во мне жизнь опору. — Э? — но потом вижу появившийся свежий отчёт от имени Гинозы и тут же выпрямляюсь. Отчёт о пропаже Энфорсера Сасаямы. Начинаю читать, торопливо пробегая глазами по единицам информации… и не знаю, плакать мне или смеяться.      — … сколько бы мы ни объясняли ему, он ни в какую… канщикан? — слышится на заднем плане сначала отвлечённый, а потом настороженный голос. Видимо, парень не упустил из виду моё обалдевшее лицо. Ещё бы. Я пытаюсь сдержаться, дабы вслух не засмеяться, а скулы и челюсть как будто атаковал приступ язвительной, нестерпимой, аллергической чесотки. Каково было Гинозе это писать? Какой стыд и позор. Подумать только.      — Козуки-кун, а дружок-то ваш дезертиром оказался, — довольно говорю я, разворачивая голову в сторону вмиг проснувшегося подчинённого. На его симпатичном личике вырисовалось такое недоумение, столь искреннее, что мне аж жаль его стало. Это же предательство. Как трагично. Ему на пользу: будет теперь знать, чего от людей ожидать надо. — Подойдите-ка, почитайте, я разрешаю, — сочувственно делаю одолжение я, поскольку Энфорсерам запрещено читать отчёты. Парень спешно встаёт с места, подходит к рабочему столу и склоняется надо мной чуть справа.      — «Нейтрализовав Инспектора Первого Отдела Когами Щинью электрической дубинкой, найденного позднее в бессознательном состоянии рядом со своим транспортным средством в окрестностях патрульного поста в Огиджиме…»      Да это же гениально. И неслыханно. В мысли воинствующе врываются образы данного происшествия, соревнуясь по праву с кадрами из какого-нибудь комического кино.      Ками-сама, спаси и сохрани, я сейчас рассмеюсь. Я не могу рассмеяться перед подчинённым. Что ж это такое-то? В своей жизни абсурднее отчёта не читала. Бедный Гиноза, я искренне ему сочувствую.      — Сасаяма-сан… — разносится над моей головой неспокойный шёпот брюнета. Мне радостно: очередная победа над подчинённым, и моё эго сейчас в экстазе.      — Ага. Вот вам и Сасаяма-сан, — передразниваю я, упорно не оставляя попыток заморозить мышцы скул: на удивление редко мне выпадают такие моменты, когда улыбаться хочется столь сильно, а триумфальный и надменный смех нужно усердно сдерживать. — Это всё был коварный план и неплохо сыгранный спектакль. Он придумал, на кого всё свалить, отвлёк наше внимание, воспользовался ситуацией и наивностью Инспектора и…      — Не может быть…      — Может, Козуки-кун, как видите, может. Исходя из отчёта, Когами-канщикан было запрошено разрешение на использование Сасаямой оружия соответственно со вторым уровнем опасности, других причин здесь не уточняется. Ещё бы. И так стыда не оберёшься.      И вообще, по-моему, Гиноза о чём-то тактично умалчивает. Теоретически, если тебя ударили электрической дубинкой, то в лучшем случае с тобой ничего не будет, в худшем — тебя оглушит, но ты, тем не менее, сможешь пребывать какое-то время в сознании благодаря нашим специальным, не пропускающим электричества курткам. Пребывать достаточное количество времени, чтобы успеть, если не применить Доминатор против изменника государства, то отправить код 108. Как-никак это нападение на офицера Бюро. Можно предположить, конечно, что Сасаяма был особо агрессивен и просто-напросто не дал Когами и шансов что-либо предпринять, тогда по каким причинам этого нет в отчёте? Может, он просто не смог? Или не захотел? А может, посодействовал? Кругом одни предатели. С помощью я загнула, безусловно, а вот насчёт первого варианта… А если вдуматься, то это просто невероятно — выдавать такому психу оружие второго уровня после того, как он чуть было не задушил Щимомуру при одиннадцати свидетелях . Мои вон безобидные, и то я им только спрей разрешила и только потому, что мы в мёртвой зоне плутали, а ведь у нас посерьёзнее задачки были, чем патруль. Чем он только думал, Ками-сама?      — Раз не уточняется, значит, у Когами-сан были причины, — выдаёт наконец мой подчинённый, выпрямляясь и становясь напротив моего стола. — Потому что он с самого начала знал… Сасаяма-сан знал, за кем ведёт охоту. И поскольку Когами-сан был, скорее всего, не в силах его остановить, он был вынужден…      «Как Сасаяма, так ангел во плоти с коэффициентом под триста, а как Тома — так маньяк. Они сговорились, что ли?»      — И теперь он… Чёткая связь, если выстроить цепочку: Сасаяма, Кирино, Абэрэ, Тома… и если добавить к этому его сестру… Что Тома мог…      — Послушайте, Козуки-кун, — устало и с небольшим раздражением бросаю я, кладя руки на стол, — я, конечно, понимаю ваше желание оправдать товарища в связи с ситуацией… — парень ловит мой недовольный взор, и его отражение теряется среди взволнованных горных вод, — но, может быть, вы перестанете винить во всём свидетеля с чистым сайкопасу без прямых на то улик?      Козуки вздыхает, но почему-то легко и доброжелательно, как вздыхают из-за шалостей своих детей порой родители, поворачивается ко мне спиной и направляется к своему рабочему месту, которое и так первый стол ко мне, садится, однако зачем-то отъезжает на стуле назад и приближается тем самым в мою сторону. В его серо-голубых очах теплится любопытство с каким-то слабо выраженным задором. Я приподнимаю бровь.      — Ано са, канщикан, — по традиции начинает он не спеша, словно прощупывая почву, вот только это далеко не так, — нас тогда прервали, поэтому хотелось бы прояснить ситуацию насчёт того, в каких вы, собственно, отношениях с по… свидетелем Тома?      Ах вот оно что… но зачем так некорректно ставить вопрос? Как мило: юноша решил сменить Тома статус исключительно ради того, чтобы возобновить свои ночные дознания? Для чего идти на такие невозместимые жертвы, я бы и так утолила его любопытство, ни капли бы не утаивала — пусть захлебнётся.      — Вы сказали, что знакомы с ним…      — Ну да. Знакома, — отвечаю я, мимолётно перечитывая этот потрясающий отчёт, который я бы разорвала на цитаты и стащила себе в личную коллекцию афоризмов. После такого Гинозе должно присвоить сертификат великомученика-журналиста десятой степени, способного отрапортовать о чём угодно в столь серьёзной и официозной манере.      — И… насколько хорошо?      — Неплохо. Одну академию заканчивали.      Брюнет ничуть не удивляется, а лишь как-то непонятно то ли ухмыляется, то ли пытается в чём-то разобраться, отводит странствующий по моему лицу взгляд.      — Теперь понятно, почему вы так убеждены в… А что сразу не сказали-то? — лениво интересуется, я лениво отвечаю тем же:      — А что, надо было? — безучастно произношу, куда больше озаботясь ситуацией с побегом Сасаямы, чем тем, что умолчала о своих отношениях со свидетелем.      А вот теперь лицо собеседника озаряет лёгкое недоумение, а затем дополняет беспечная ухмылка.      — Ну как бы… да, — ударяя последнее слово, подтверждает он неторопливо, но выражение его физиономии толкует совершенно о другом и совсем не в приличной манере.      — Я посчитала это не самой лучшей идеей, когда Щимомура-канщикан так самозабвенно отдаёт распоряжения, — бравировала я чувством собственного самосохранения. Умник: сидит и бессловесно намекает мне, что я допустила ошибку, когда сам в штаны чуть было не наложил, когда наш начальник ввинтил в него свой требовательный взгляд. Парень молчит, но понимающе на меня смотрит. — Да и зачем это, если он только свидетель? Не то чтобы факт нашего знакомства как-то поможет нам в его поисках, — уставившись в одну точку, вздыхаю я, обращая внимание на то, как медленно загружается страница в браузере. Хотела посмотреть, как правильно та жуткая фамилия читается, но внезапно наблюдаю какой-то баг со скоростью.      — Канщикан, — обращается ко мне Козуки каким-то странным тоном, а я между тем думаю, как сильно хочу спать, — я, конечно, понимаю ваше желание оправдать одноклассника в связи с ситуацией… — где-то я это уже слышала недавно… ах точно! Это же мои слова. — … но если следы крови Абэрэ не являются для вас прямой уликой, то кто там говорил про логику и факты сегодня ночью?      — Козуки-кун, ну не притягивайте за уши, — устало отвечаю я, безысходность превращается в тяжёлый, ненужный воздух и оседает в грудной клетке, возбуждая желание сделать очередной выдох. Ну что ты пристал, ей-Ками? У меня уже сил нет с этим разбираться. Опять об одном и том же, теперь он вдруг про пятна вспомнил. — Поскольку предположительно Кирино пропала вскоре после исчезновения своего отца, то бишь в среду, то велика вероятность, что убийца, допустим, пробравшись за ней, если её комната действительно последнее зафиксированное её местоположение, оставил там следы крови её отца, убитого или похищенного ранее, — мой голос тихнет от нависшей грозовой тучи усталости и пропитавшего веки недосыпа.      — Вроде бы про следы в комнате Кирино не было ни слова. Я вам про комнату Тома говорю.      Кажется, у меня снова наблюдается замедление в мышлении. Или я так спать хочу? Я истощённо протираю глаза, а оттого мои слова заглушает внутренняя сторона ладони, потому тем непроизвольно звучат вымученными.      — Какую ещё комнату Тома, Козуки-кун? Следы были найдены в комнате Кирино. «Токо но хэя дэ» ттэ итта, Аоянаги-сан ва.      — Ц-ц, — странным образом воздерживается от смешка мой подчинённый, приковывая тем самым моё разрозненное внимание и сонный взгляд. — Ярэ-ярэ… А то я думаю, это странно. Даже если вы знакомы, вы всё равно продолжали твердить про отсутствие улик. Это на вас не похоже. На совещании заснуть — это я могу понять, но в облаках летать на выезде… Ярэ-ярэ, — латентный отрицательно качает головой, ухмыляется, порицательно вздыхает. Вижу, что доволен как слон и смакует каждый момент. Это поистине дурной знак, заставляющий насторожиться. Я ничего не понимаю. Уже какой раз за сутки. — Вам же Аоянаги-сан звонила, да? Конечно же, она вам звонила, она не могла не позвонить. А нам с Такаги, как всегда, она скромно отправила сообщения и этим обошлась. И там было написано: «Тома но хэя дэ». И чем вы слушали? Давайте мы вас отпросим у Щимомуры-канщикан по состоянию здоровья.      — Что за глупости? — раздаётся в офисе сурово заданный мною вопрос. — Я же точно помню, как…      Минуточку. Пытаясь восстановить картину вчерашнего вечера, но из-за переутомления это выходит из рук вон плохо. Меня немного беспокоит тот факт, что мы с Аоянаги не смогли по-человечески поговорить в тот раз, когда от неё поступил звонок с сообщением о следах крови, однако я точно получила важную информацию, несмотря на помехи с сетью. «Токо но хэя дэ», «Токо но хэя дэ»… Стоп!      — Козуки-кун, ну-ка покажите мне сообщение на секундочку, — мой тон внезапно переменился на деловой и серьёзный, не подающий признаков того, что месть за реплику про уход по состоянию здоровья свершится этими руками в ближайшую минуту, и сотрудник моего отдела с волосами баклажанового оттенка любопытствующе выставил руку перед собой и, произведя несколько тэпов по голограммному дисплею, засвидетельствовал мне сообщение.      «Этого я и боялась», — мрачно подумала я, читая содержимое и чувствуя, как желудок обременяет какое-то премерзкое ощущение пустоты, которое пришло не от голода.      «Тома но хэя дэ».      Твою мать! Это же надо было так опростоволоситься перед подчинённым! Ещё и после всех тех бед, через которые я прошла, пытаясь донести до него свет истины, разглагольствуя о бездоказательности взысканных в сторону Тома подозрений! Это же не первый мой рабочий день, в конце концов! Как было можно… Хочется въехать головой в монитор, дабы остановить этот дьявольский притормаживающий мой мозг процесс!      На ошибках учатся, гласит народная пословица, якобы мудрая и проверенная временем? Не для перфекциониста, у которого требования завышены не только по отношению к окружающим, но и к себе в первую очередь. Для перфекциониста, который намерен прослыть примером, а не учеником, ошибки — это непростительная роскошь, за которую надобно дорого платить, они непростительны и постыдны.      — Убедились? — игриво переспрашивает Козуки и мило ухмыляется. Как мне теперь перед ним объясняться? Если уж на то пошло, то оправдываться перед Энфорсером уже по факту просто унизительно и непростительно, но если промолчать или закрыть тему, то он будет думать обо мне как о некомпетентном, невнимательном начальнике и перестанет воспринимать всерьёз. Совсем перестанет. А тогда мне будет проблематично командовать им, что, соответственно, позднее приведёт к такому же положению дел, как у Когами с Сасаямой. Я не могу этого допустить. Я обязана быть хорошим Инспектором. Как не вовремя-то. Сначала я ушла в себя на совещании, забыв про Кирино, а потом меня так подставила мобильная связь.      «Токо но хэя дэ» и «Тома но хэя дэ». Поскольку сигнал периодически глох, да и Аоянаги звонила из какого-то шумного места, я неправильно расслышала второй слог. А предполагать, что там мог быть «ма» вместо «ко», я и подавно не стала бы: не до того, да и в такую нелепицу поверить весьма странно, не то чтобы допускать где-то в мозгу, ведь Тома…      — Убедилась. Что Огиджиму нужно либо снести к чертям и построить на её месте нормальный жилой район, либо продолжить вмешательство. В обоих случаях сеть там будет нормально работать хотя бы, — раздражённо отчеканиваю и выдыхаю. — Когда Аоянаги-сан мне звонила, связь была отвратительная, какие-то шумы на заднем плане, вследствие чего я неправильно расслышала последний слог. «Токо» вместо «Тома». Это объясняет ситуацию, — растолковала я с таким видом, словно ничего не произошло и меня нисколечки не смущает косяк, который я позволила себе допустить.      — Забавно, — ехидно констатирует собеседник, вдумчиво меня осматривает. Тем не менее мне, похоже, удалось обеспечить себе фасадную броню попрочнее, что подчинённый не выгадал осознание ошибки начальника, хотя далеко не одна я здесь ошиблась — окаянную Огиджиму уничтожить.      — Что вы глумитесь? Подозревали же, что что-то не так. По глазам вижу. Что сразу не спросили? — осуждающе выспрашиваю, поудобнее устраивая локоть на столе.      — А что, надо было?      — За использование моих же фраз конфискую ваш личный планшет. Нечего в стрелялки играть в стенах этой комнаты, — мой голос несёт в себе очевидную претензию, угроза за которой для этого гражданина весьма реальна. Этот парнишка видел, приметил странность того, что я так уверенно настаиваю на отсутствии улик с тем учётом, что следы были уже найдены на тот момент, и всё равно молчал, и только когда зашёл разговор, он соизволил вернуть меня на землю. Ясно, очередная операция оригинально пошутить. Убила бы. Его счастье, что я слишком истощена и физически, и морально.      — Ну-ну, не горячитесь так, — смех подрагивает в голосе, — и там не только «стрелялки», — откашливаясь, использует в свою защиту ответчик. — Я пытался вам сказать, ещё когда мы стояли у завода. Сразу же было понятно, что в ваших рассуждениях не хватает чего-то очень важного. Но не успел из-за Такаги. А потом было не до этого. Да и что бы изменилось? Все остальные по-прежнему считали Тома подозреваемым, а вас можно когда угодно переубедить. Зато какое у вас было лицо…      — Козуки-щиккокан! — грубо оборвала я, в негодовании сужая глаза. — Вы забываетесь, — произношу тише и холоднее, медленнее, с тяжестью авторитета. Ну очень весело. Это такой намёк на то, что ему плевать на моё мнение, пока Щимомура приказывает делать то, с чем он согласен? Замечательно! Ещё и на лицо моё он поглядеть хотел. Ну и что, увидел там что-то, кроме усталости и замученности?      — Хай-хай, — пасует он тут же, выпрямляясь и стараясь уверить меня своим фасадом в собственной серьёзности. — Однако если бы Аоянаги-сан говорила о комнате «Токо», она бы сказала «Кирино Токо-сан но хэя дэ», вам так не кажется?      Я его убью. Кажется, твою мать. Как будто я стала бы обращать внимание на такую мелочь… Хотя должна была. Нужно было выкинуть его из головы. Нужно было…      Эти сутки сведут меня с ума. Я уже не понимаю, что творится в этой черепушке. Слишком много вероятностей, слишком мало фактов, слишком… Вся эта ситуация напоминает какой-то глупый бред или страшный сон, реальность которого боязно даже подвергнуть суду здравого смысла. Я чувствую, как холодные импульсы проходят по телу, сопровождая какой-то жуткой чесоткой в голове: негативные мысли подобно зловредным, токсичным веществам, инородным объектам, неистово искали выход из закрытой черепной коробки, и их тщетные попытки отдавались притуплённым гудением. В коротком объятии вокруг меня свиваются колючие руки тревоги, однако я судорожно и с отвращением их стряхиваю, пытаясь соображать трезво. Могли ли его подставить? Или по той же схеме, о которой я говорила: убийца похитил их обоих, почти одновременно, поскольку общежития находятся на одной и той же территории. В процессе этой операции пластинатор оставил след в его комнате. Если между Кирино, её отцом и самой девочкой есть связь, то, безусловно, маньяк будет по умолчанию связан с каждым из троих, поскольку с Абэрэ он точно связан. Не знаю, как и почему, но он его зачем-то же избрал в качестве последнего экспоната. Или, например, Кирино было что-то известно, но она, не решаясь сообщить в полицию, посвятила в это своего куратора — нам же неясно, в каких они были отношениях — и именно поэтому Тома тоже пострадал, а преступник воспользовался ситуацией и подставил его… Или изначально он собирался это сделать, обстроил всё так, чтобы в комнате Тома были найдены доказательства и он оставался пропавшим без вести подозреваемым, что позволило бы настоящему злоумышленнику творить свои деяния безнаказанно под чужим именем. Должно быть какое-то объяснение, какое-то справедливое обстоятельство, какая-то уважительная причина… Кажется, я неосознанно пытаюсь его оправдать. Нет, глупости. Он не может быть виновен. И не потому, что я хорошо его знаю, даже не потому, что разбираюсь в людях, а хотя бы потому, что его сайкопасу идеально чист. Человек с такой психической характеристикой не может ни по закону, ни по логике считаться преступником: рано или поздно, независимо от обстоятельств, Тома попался бы сканеру в том же кампусе Осо, и вот тогда-то мы бы его настигли. Этого не произошло — выходит, показатели не изменились, проверка не фальсифицирована. Значит, это подстава. Я отказываюсь думать иначе. Нет, кто угодно, только не он. Он был единственным студентом, к которому даже я прониклась, несмотря на то что мы виделись нечасто, несмотря на то что он иногда вёл себя как виктимная тряпка, позволяя всяким дегенератам забывать о приличиях и толерантности и не используя против них собственное положение как первого в рейтинге студента своего года. Выбраться из этой страшной клоаки и так успешно и быстро интегрироваться в общество… Я ещё пять лет назад неосознанно этим восхищалась… нет, наверное, восхищалась слишком громко сказано, но была впечатлена, уважала такое редкое и похвальное стремление… А ведь будучи наивной девочкой из хорошей семьи, в действительности и малейшего понятия не имела о том, из какой задницы пополняют приюты, мне была неведома та реальность, в которой я работаю сейчас. Известно было только то, что Тома выходец из неблагополучной семьи и, как я впоследствии разузнала, был диагностирован с амнезией. И сейчас, когда я провела в этом маленьком аду почти беспрерывные сутки, мне видится геройством то, чего он добился, то, что сумел преодолеть, потому что я не могу себе представить, как можно вернуться в общество после такой жизни и сохранить ясный оттенок и низкий коэффициент, особенно в подростковом возрасте; сколько для этого требуется сил и выдержки, упорства и труда, чтобы к двадцати годам не просто покрыть программу средней школы, но и с лучшим результатом поступить в старшую? Тома должен боготворить Сибил, испытывать бескрайнюю благодарность нашему обществу, а также организации, которая вызволила его из лап неминуемой смерти. Он никогда не причинил бы никому вреда.      — Ну, — отвлёк от поработивших меня мыслей Козуки, — что вы теперь скажете?      — Ничего я не скажу, — отпираюсь от назревающей дискуссии, поскольку теперь я не в положении, чтобы открыто кого-то защищать, ведь для этого умника показатели сайкопасу не аргумент, — будем смотреть, чем у нас отец несчастной Кирино не угодил маньяку. Караномори, — выхожу на связь с аналитиком я. — Хорошенько покопайтесь и найдите всё, что может вызывать сомнения, по этому Абэрэ… короче, вы поняли. И я жду результаты экспертизы.      «Да вы издеваетесь?.. — доносится с другого конца изнеможённо. — Помогать Щинье-кун ко мне, анализ крови ко мне, проверять кадастр недвижимости для Аоянаги-сан ко мне, разбираться с лабораторией — тоже, теперь ещё и это… а вот зарплату повысить и отпустить в город хотя бы раз в месяц, так не дождёшься. Амамию-кун, может, попросите, а? Напоминаю, у нас два аналитика… два!.. » — на том конце доносится усталый вздох раба-лентяя: он не хочет работать, но знает, что у него нет выбора.      — Послушайте, меня мало волнуют поиски сбежавших сотрудников, но лично я вам ещё когда поручала с экспертизой разобраться? Где она, прошу мне объяснить.      Козуки что-то невнятно жестикулирует, но я не понимаю, что он хочет мне сказать.      «Канщикан, дорогая, даже если бы я хотела, я не могу разорваться. Система сегодня странно тупит. Если работа внутри наших серверов проходит нормально, то как только мы взаимодействуем с внешними… Я этот анализ уже десять минут получить не могу, я даже позвонить им не в состоянии, потому что времени нет всё успевать, да ещё с такими тормозами. Что происходит, пойди разберись. А эти чурбаны из Отдела Системного Администрирования вообще не умеют по-мужски разговаривать с женщинами. Этот мир обречён», — картинно вздыхает блондинка. Никогда не видела её такой заработавшейся.      — Канщикан только вам такое доверить может, вы же зна-аете… Никто лучше вас не справится. Все эти жалкие дебаггеры с вами не сравнятся. Не обращайте внимания.      Я сижу и смотрю на то, как мой подчинённый самым коварным и одновременно старым как мир способом собирается заставить эту женщину делать то, что ему нужно. Вот хитрец, постоянно так: знает, что она в нём души не чает.      «Видимо, рановато я похоронила мир. Только потому, что ты просишь, Рёго-кун. Добьюсь, чтобы эти лентяи отправили мне его сейчас же, если он ещё не готов, раз оно не терпит отлагательств. Вот что бывает, когда оставляешь такое дело полностью в чужие руки, поскольку сам незаменим и занят. И покопаться в грязном белье жертвы… это мы можем… Погодите пару минуточек, ладно?»      «Лентяи? Постыдилась бы. Незаменима? Наивная».      — Сразу бы…      — Конечно, подождём, — отчаянно махает мне рукой брюнет и кривит носом, после того как бесцеремонно перебил на полуслове. Я раздражённо вздыхаю. Ох уж эта Караномори. — Как вовремя-то с системой. Перегружено что?      «А чёрт его знает… Баги периодически при соединении с внешними серверами, но ничего серьёзного. С виду всё нормально. Хотя, конечно, меня не посвящают в такие подробности, зажравшиеся самодовольные сволочи…»      Представляю. С тем учётом, что сотрудники этого отдела все нормальные, а не долбанутые на голову эксцентричные латентные блондинки. Я откинулась назад, прикрыла глаза хотя бы на минутку. Да, риск заснуть есть, но мне боязно, что если не сомкну хоть на мгновение, их вырежет что-то из глазниц. Мы с Козуки проводим пять минут в тишине. Парень повесил локти на край моего стола, а сам понурил голову то ли в ожидании, то ли, скорее всего, от усталости и безделья. Нет ничего хуже ничегонеделания, когда ты на ходу падаешь спать… Надо бы сходить умыться и выпить кофе.      «Вот почему я всегда говорю: не надо торопиться», — раздаётся скучающий голос. Кажется, она там снова затягивается. Мерзость какая.      — О чём вы? Что-то нашли?      «Да так… Сасаяма-кун, конечно, дело говорил, но не стоило сломя голову мчаться в Огиджиму. Предварительно нужно было про гражданина Аруторомаджи поподробнее поискать. Я тут кое-что проверила, а именно проанализировала кое-что насчёт Аруторомаджи, Тома и его бывшего опекуна, назначенного Тома Гакуэн, Конами Ёко, — женщина вздыхает и, как можно понять по звукам, отпивает что-то. — Так вот, эта социальная организация, которую возглавлял наш убитый, некогда, а именно в конце девяностых, начала заниматься программой по защите детей… ну, в основном только помощью детям из неблагополучных семей, реабилитацией, содействием в получении образования… Оно и сейчас действует, в принципе. И Огиджима входила в число тех счастливых территорий, откуда спасали детишек. Но это ещё ладно. Работавшая в Тома Гакуэн, нашей школе-интернате, откуда досрочно и с отличием выпустился Тома в 105-ом, Конами Ёко также числилась в организации нашего убитого. Подробности пока в пути, но как я это понимаю, организация убитого нашла Тома, определила его в академию и передала под ответственность своего же сотрудника, работающего там. А ещё я сейчас заметила, что в лог-файлах убитого и Тома есть одна одинаковая запись: они оба появились на вечере в Тома Гакуэн. И отсюда следует, что я, конечно же, оказалась права: Тома попал под социальную программу Аруторомаджи, а поэтому я ума не приложу, какие у него могли быть мотивы для убийства. Хотя это не отменяет кровь, разумеется…»      Я не знала, как реагировать на услышанную информацию. После всего изложенного кровь кажется ещё более иллогичной. У Тома просто не было мотива наносить вред своему спасителю и его дочери. И это только сильнее укрепляет меня в собственной правоте.      — Это как-то двояко всё слишком и запутано, — бормочет неудовлетворённо подневольный детектив. — Даже если его пытались подставить, допустим, — косится на меня и выделяет последнее слово в доказательство того, что юноша так не думает, — то уж слишком много совпадений для маньяка. Подставить брата второй жертвы, оставив в его комнате следы крови своей третьей жертвы, которая когда-то давно вытащила Тома из болота, а при этом заодно похитить дочку этой жертвы из каких-то соображений, — возможно, потому что в её лог-файле есть два места преступления, то есть опасна, — а дочка знает несчастного козла отпущения, ибо тот её куратор… По-моему, кто-то изрядно хочет всю эту галиматью усложнить. Связь Тома с Абэрэ является ему худо-бедно, но алиби, поэтому маньяку нет смысла подставлять его, если он вдруг про эту связь знает. От этого всего голова болеть начинает, — раздосадовано мычит парень, обнимая ладонями затылок и вновь повесив голову.      «А вот тут я умываю руки, это уже ваша работа… И, кажется, я наконец-то получила результаты… Ага. Ловите. Скажу только сразу, что бедная девчонка. Не хочу показаться циничной, но проще было бы её убить. Ладно, удачи, тут Аоянаги-сан нужно что-то срочно сравнить…»      На этом аналитик отключилась, не дождавшись ни похвалы, ни благодарностей, которые бы от меня вряд ли последовали. Я со вздохом открыла результаты, заранее досадуя о том, что наши самые малоприятные надежды оправдались и мы лишились самого важного свидетеля, между тем приговаривая:      — Вот видите, у Тома не было мотивов его убивать. Наоборот. А кровь в его комнате и родство со второй жертвой не являются достаточным основаниями для того, чтобы выдвинуть обвинения, когда твой коэффициент ниже пятидесяти, за тобой не зарегистрировано ни одного нарушения — ни административного, ни гражданского, ни, наконец, уголовного, — мягко щебечу я, ибо сил уже не находится поддерживать начальственный вид. Это дело съедает мои мозги, а мой организм — меня, поскольку жутко хочет спать. Палец лениво стучит по тачпэду, а моя голова снова падает в опирающуюся на стол локтём руку.      — Чтобы вы знали, я своего мнения не менял, — соизволил проинформировать меня подчинённый, поднимая голову и убирая локти с края моего рабочего места, — но признаю, что делу не хватает какого-то факта, который, даже если не уберёт путаницу и не прояснит мотивы, то хотя бы даст нам чёткое направление. От пропавшего Тома толку…      — М-да… кстати, о чётких направлениях. Мы даже лишились свидетеля… — протягиваю я с истеричной радостью, иронизируя, мой голос слабеет от лени, аппарат, отвечающий за сарказм, ворчит и барахлит от усталости и безысходности. — Девочка — овощ.      — Не понимаю… если пластинация — это почти его M.O., хотя это больше на почерк похоже, то для чего? Сделал бы из неё в таком случае новый экспонат, раз она ему всё равно мешала…      — Или она была атакована кем-то ещё, но тогда тем более её нужно было убить. Здесь написано, что ввиду какого-то пока неопознанного медикамента её что-то там… я сейчас ничего не понимаю… когнитивное что-то там… короче, она не способна ни говорить, ни понимать, коммуникация в таком состоянии невозможна, мозг парализован. Идеальный свидетель.      «Мозг сдох. Вкололи какую-то штуку, а он бац! — и взорвался. Надеюсь, бедняжка обладала великодушием и была на учёте в донорском центре — хоть какую-то пользу людям принесёт».      — Сасаяма-сан нас предупреждал.      — Не начинайте. Не желаю ничего слышать по этому поводу. Он атаковал своего Инспектора. Как ему верить можно после этого? Да и его отношение к ней для меня по-прежнему тайна.      — Для Сасаямы-сан она, должно быть...      По-моему, Козуки, ищущий где-то в свете ламп ответ, не собирался договаривать свою мысль или просто не успел, так как на мой коммуникатор поступил звонок от напарницы. Наконец-то. Где она так долго ходит?      — Слушаю, Аоянаги-сан.      «Уэда-канщикан! — встревоженный голос сотрудницы внезапно показался таким громким по сравнению с нашими, изнеможёнными и сонными. — Взгляните на это!»      Новое окошко оповестило меня о ждущих передачи файлах, и я поспешила подтвердить операцию. Через несколько секунд на экране всплыло несколько фотографий. На двух из них был изображён прямоугольный резервуар с какой-то жидкостью, на остальных нечто, напоминающее останки животных. Козуки, тут же опёршись ладонями на мой стол, притянулся ко мне чуть ли не вплотную, чтобы вблизи взглянуть на изображения. На мгновение усталость в моём теле куда-то испарилась, точно её высосало что, а в грудной клетке появилась слабая тяжесть.      — Неужели это…      «Всё именно так, как оно выглядит. Образец раствора был проанализирован и отправлен Караномори-сан на сравнение. Это тот же самый раствор, который был применён при пластинации всех жертв. Ошибки быть не может. Более того, останки животных перед вашими глазами являются запластинированными», — отрапортовала Аоянаги на одном дыхании. Мы с Козуки дружно замерли, как будто нас чем шарахнуло внезапно.      — Масака… — нерешительно и по-прежнему тихо восклицаю я, — где вы его нашли?      «Предположительно в квартире Тома Козабуро».      Похоже, выражение моего лица было настолько говорящим, что послужило знаком для напарницы продолжать, не дожидаясь реакции.      «По официальным данным, на его имя не было зарегистрировано ни одной квартиры, в связи с чем с помощью Караномори мы всё это время пытались выйти на его след по его лог-файлу. Этот адрес фигурировал там несколько раз, но он был такой не единственный, поэтому перед этим мы проверили ещё несколько домов, пытаясь вычислить пустующую квартиру. Эта, например, зарегистрирована также на чужое имя, однако с владельцем, несмотря на зафиксированную активность, выйти на связь не удавалось. Поначалу мы подозревали, что это фальсифицированный ID, за которым скрывается либо сам Тома, либо его сообщник, так как среди записей в логе не было ни одной, включающей данный адрес, но поскольку фальсифицировать лог-файл, во-первых, практически невозможно, а во-вторых, глупо, потому что логичнее в таком случае записать в логе как раз этот адрес, мы продолжили искать владельца. Когда мне-таки удалось найти его и допросить, обнаружилось, что ни о какой такой квартире он не слышал и имеет только одну жилплощадь. Так или иначе, как только после этого мы пробрались в квартиру, там, конечно же, никого не оказалось. Зато осталось вот это… То, что Тома её неформальный владелец, утверждать, основываясь лишь на записях в логе, нельзя. Тем не менее в квартире найдены его отпечатки пальцев, волосы и потожировые пятна. Последние требуют подтверждения, разумеется, однако отпечатки пальцев были сняты и идентифицированы на месте. Так что сомнений больше быть не может. Тома Козабуро прямым или косвенным образом причастен к Делу об Образцах и может считаться главным и пока что единственным подозреваемым, особенно если добавить к сложившейся картине пятна крови».      «Быть этого не может… как же это… Поверить не могу… ведь… ведь у него идеальный сайкопасу… Но если он находился в этой квартире, если посещал её раньше, то…»      Меня вдруг пронзило ощущение, пронзило до кончиков пальцев и словно даже волос, как если бы мне только что представили доказательство того, что небо на самом деле не голубое, а розовое, и было таковым с самого начала, однако я поднимаю голову, взираю на него, а потом на это доказательство, а оно всё равно голубое. А затем внезапно на этом лазурном небосклоне рождаются маленькие, светло-розовые бутончики, сначала их немного и они почти незаметны, а затем спеют, разрастаются, расцветают и множатся, превращаясь в пушистые воздушные розовые лотосы, застилающие своим невесомыми лепестками голубую небесную гладь. И в считанные мгновения голубых кусочков практически не углядеть — сплошь пышные закатные облака, свисающие над головой и озаряющие огненным светом. Небо — розовое, как они и твердили.      Мне сложно пока понять, почему я так дезориентирована: как будто кусок меня отвалился. Нет, понять-то причину я могу, а вот причину этой причины — нет. Человек, с которым я сидела не один раз за одним столом, которому наполовину, а иногда и совсем искренне улыбалась, которого жалела и к которому прониклась чисто человеческой симпатией, потому что понимала, что значит быть другим в окружении идиотов, силу, стойкость и целеустремлённость которого ставила в пример, в разговоре с которым могла найти для себя занимательные вещи — этот мужчина зверски убил и запластинировал троих человек, из которых один вытащил его из дерьма, а другой — его родная плоть и кровь.      Это какой-то бред. Я чувствую себя неопытным айдору, очутившимся в грязном мире шоу-бизнеса, которому эти набожные продюсеры и прочий персонал агентств тарээнто пытаются впихнуть чёрное, маскируя его под белое; или как доверчивый и честный покупатель, угодивший в ловушку к стреляным бывалым торговцам, умело всучивающим то, что подешевле — подороже; как типичная представительница женского пола, которая простодушно верит в пылкие слова о любви её избранника, по натуре бесхитростной своей не подозревая, что они прошли уже не через одни глухие уши и что за ними скрываются лишь несвойственный пылкости расчёт и не поддающаяся логике мужская кобелиная природа.      Да, можно по-прежнему допускать, что Тома изящно, ловко, мастерски подставили; что он и не убийца вовсе, ничего о пластинации не знал, к резервуару с раствором не прикасался, в квартире приходилось бывать случайно, и то было оно давно и когда этого раствора там не стояло и вблизи; что кровь убитого в его комнате домысел, а родство с неопознанной надлежащим образом девицей — совпадение; что амнезия до сих пор не сбросила с очей его памяти своё бельмо, что он пытался защитить Кирино, и посему пал мишенью злостным маньяческих рук…      … но зачем?      И в то же время, даже если я соглашусь по всем пунктам к ещё не предъявленным, но уже уготованным для него обвинениям, добавит это хоть долю, каплю логики в происходящее? Станет ли моё небо снова беззаботно лазоревым? Не станет. Даже если я найду основания полагать, что оно не розовое, тогда придётся убедить себя в том, что фиолетовое. Поскольку, невзирая на все улики и обвинения, прямые и косвенные, цифры не изменятся, оттенок — не потемнеет, и наоборот: несмотря на оттенок и цифры, улики и обвинения мне не стереть из памяти. Голубым небо больше никогда не будет. Я крайне сомневаюсь, что он всё-таки окажется всего лишь несчастным козлом отпущения… однако почему-то по-прежнему какие-то отвалившееся от меня части, разбившиеся с оглушительным треском, раня меня своими колючими осколками несколько секунд назад, неизменно хотят в это верить, преданно заставляют вспомнить теплоту медового-карего взгляда и привлекательную нерешительность улыбки, донося до меня неприятной тяжестью, что это не я ошиблась в нём —      это мир сошёл с ума.      Физически просто невозможно спокойно передвигаться по городу или даже закрытой территории Осо Гакуэн, ни разу не попавшись на сканер. В течение учебного года Тома рано или поздно, но угодил бы в ловушку, парализующую биометрическое поле и выводящую в цифрах всю гниль внутри. Если он столь проворен и внимателен, что противоречит его характеристикам, какими я их помню, и удача переманена на его сторону, то в декабре он бы прошёл, как и все жители Нэо Тама-щи, обязательную плановую проверку, и уже не только простой сканер измерил бы его уровень стресса и обратил в мутный тёмный цвет, а киматический, напрямую обследовав мозг, вывел бы всю суть его, все криминальные деяния и помыслы ещё несовершённых проступков на чистую воду в виде числа — и это число стало бы ультимативным доказательством, неоспоримой уликой, единственно правильным свидетелем, самым точным и честным показанием. Но отчего тогда все эти доказательства, улики, свидетели и показания как один твердят не против, а в защиту подозреваемого? Ниже пятидесяти. Что здесь ещё можно расследовать? В одних этих цифрах — презумпция невиновности. Не веришь им — не веришь никому и ничему. Да, я не доверяю цифрам и числам беспрекословно спустя опыт работы, однако я ни умом, ни сердцем не в силах заставить себя отрицать то, что видит всевидящая пророчица Сибил, ещё несуразнее кажется мне это противопоставить имевшему место быть злодеянию: такие цифры противопоставить нельзя, ибо в основе своей они отрицают потенциальную возможность факта преступления, ещё и такого калибра. Что я могу поделать с этим, когда слышу про его отпечатки в квартире?.. Имею ли я право сомневаться? Нет, не так. В чём именно я должна сомневаться: во зле или добре? Чего в сиреневом больше — голубого или розового? Небо разламывается не пополам — криво, неуклюже, оставляя в себе размытые куски обоих цветов. Каких там больше — мне не разобрать.      Подделать показатели? Ну не киматического сканера же! У нас политики вон даже пытались, жертва номер один, кстати, и то журналюги всё пронюхали раньше нас, ибо политики — мерзкие существа по натуре. О каком, собственно, хакинге идёт речь? Максимум, что простой люд пытался сделать — это хулиганить, разбивая и ломая уличные сканеры в конце марта прошлого года, но мы их прижали в достаточно короткие сроки. Визуальные наркотики? Хорошо, с оттенком поиграем, но коэффициент не скрыть. Какие-то ещё запрещённые законом препараты, способствующие снижению даже коэффициента, даже в условиях свершившегося уже серийного преступления? Я и так и по долгу службы оных назвать не могу, ибо неведомо мне сие чудо медицины, уж простите.      Почему Козуки не задаётся тем же вопросом так отчаянно, как я? Почему Сасаяма и Когами наплевали на это с самого начала, прежде чем озвучили нам свои подозрения? Латентные, — и вечно добрый Когами, который не брезгует и не боится с ними знаться, — по всей видимости, считая себя нормальными, веруя в то, что это всё нехороший, злой юмор судьбы, поэтому им так не повезло, полагают, что это Сибил где-то ошибается, с ними ведь она тоже оказалась противной истине. Вот почему они так синхронно мыслят, а при таком сплошном отсутствии каких-либо других улик и с подобным резонансом к делу даже Щимомура вынужден прислушиваться к их чутью. Однако Сибил не ошибается. Чтобы так ошибиться, у неё должна быть критическая ошибка на уровне фатального сбоя системы.      Мысли в моей голове сейчас сродни шаровой молнии, попавшей в замкнутое пространство без окон и дверей, полностью пустое: они бешено метаются из одного угла в другой, бьются и спотыкаются, пружинят и отталкиваются от плоской поверхности, искрятся и стреляют ниточками молний, но ни вонзиться во что-то и спалить, ни вылететь не могут — западня.      Почему, задаются многие противники системы вопросом, её используют для чтения людских умов, для расшифровки замысловатых кодов языка наших сердец, для оценки способностей и взвешивания талантов, когда она — бесчувственная, бесчеловечная машина, чей разум заточен строго под математические формулы? Вот именно поэтому. Машины не ошибаются, в отличие от людей. За нашими спинами тысячелетняя практика того, как представители рода человеческого пытались понять друг друга, используя философские, психологические и религиозные знания и догматы, дабы научиться отличать добро от зла. И что в итоге? Вот именно поэтому. Потому что ошибки свойственны иррациональному и субъективному разуму человека, а не чёткому и математически объяснимому процессу сканирования компьютерным процессором искусственного интеллекта.      «Уэда-сан?» — озадаченный голос напарницы приводит меня в чувства точно озлобленный будильник, выбрасывает из астрального кокона, в который замуровали собственные тупиковые размышления. Я распахиваю усталые глаза, обросшие мутной пеленой зрачки немного неспокойно двигаются, направлены всё время на окошко с фотографиями, они переходят к свёрнутому вправо окну с видео-звонком: несвежее лицо товарища выжидающе смотрит на меня, и я мимолётом замечаю, что на не спавшей более суток — что меньше, чем удалось поспать мне — Аоянаги изнеможение сказывается куда благоприятнее, нежели на мне, и каким-то образом щадит её внешний вид на порядок больше.      — Простите… я не ожидала, что всплывёт такая крупная улика… — отпираюсь я, но внутри что-то мерзко поскрипывает, когда я слышу себя и понимаю, как нерешительно выходит ответ и как предательски поступают со мной собственные эмоции в тандеме с самочувствием. — Что вы говорили?      «Я про пострадавшую. Что-нибудь есть?» — из того, что мне показывает голо-камера, видно, как темноволосая Инспектор приподнимается с корточек и смахивает упавшую на глаз короткую каштановую прядь.      — Ничего. И уже не будет, похоже, хотя они обещали нам ещё экспертизу. Кирино никак не реагирует, вероятность добиться от неё чего-либо равна нулю. Даже если впоследствии медикам удастся как-то исправить ситуацию с мозговым повреждением и она сможет что-то понимать, что опять же может произойти когда угодно, не факт, что из памяти что-то извлекут, — безрадостно докладываюсь я, и на той стороне окна видно, как партнёр вздыхает.      «Что ж… чего и требовалось ожидать. И о Сасаяме-кун никаких вестей…»      Да кого вообще волнует это ничтожество, когда тут…      — Аоянаги-сан, вы больше ничего не нашли помимо отпечатков? Возможно, какого-то типа инвентарь, которым он пользовался, где остались отпечатки? Или, может, отпечатки имеются на стекле или верхних краях резервуара?      «Нет. В том-то и дело. Он не оставил за собой ничего: ни инструментов, ни каких-либо химических средств, ни личных вещей. Может, их тут и не было вовсе, а может, позаботился и заблаговременно вывез… Отпечатков на резервуаре не оказалось. Все улики были найдены в таких местах, что создавалось впечатление, будто он где-то случайно просто был недостаточно осторожен, и поэтому нам повезло… Хоть я и назвала это его квартирой, мне плохо представляется, что Тома мог действительно тут жить, до или вовремя всей этой страшной истории», — с небольшой долей неопределённости, склоняемая замешательством делится своим профессиональным мнением коллега. В эту секунду мысль, словно бешеная молния, нашедшая наконец себе цель для поражения, воспламеняет во мне новые хрупкие надежды на что, пока ещё ничего толком не подтверждено и, кто знает, где-то сокрыто от наших взоров труднодосягаемое оправдание. Я чуть живее подаю голос:      — Мы сейчас приедем и ещё раз с вами вместе проинспектируем, — утверждаю я нейтрально, однако коллега хлопочет о том, чтобы я не тревожилась понапрасну.      «Да не надо. Зачем? Мы уже всё хорошенько проверили, дальше некуда. Останется только за дронами дело. К чему вам выходить, вы и так свою работу сделали, она погрязнее моей будет. Тут не на что больше смотреть», — уверяет меня шатенка, устало смиряя расслабленным взором.      — Вакатта, — доносится монотонно. Не настаивать же? Да и, можно подумать, если Аоянаги и остальные ничего не нашли помимо имеющегося, мы так вот отличимся и найдём. И что изменится, если я увижу всё это своими глазами? Ничего. — Я напишу отчёт и разберусь с формальностями, а вы поезжайте домой хотя бы на пару часов: с прошлой ночи не спали, — лицемерно справляясь о здравии напарницы и предлагая ей то, за что сама готова убить, я намереваюсь самостоятельно и без отвлекания и ненужных расспросов контролировать процесс, углубляясь в расследование без чьей-либо помощи. Зачем? Как глупо: это не поможет мне в таком-то состоянии нарваться на что-то дельное, стоящее внимания.      «Я в порядке, спасибо, не переживайте. Сейчас подъедем».      Она меня просто поражает. Как можно по собственной воле так корячиться, гробя себя, порой даже отрабатывая чужие смены? Моё рвение легко объяснимо эгоистичными мотивами, но её-то чем?      — Вакатта. Гокуросама. Джя, — я вешаю вызов так быстро и резко, словно между нами случился неприятный разговор, а затем обнимаю руками лицо и закрываю глаза. В них как-то тяжело зудит, сильнее, чем по причине острой нехватки сна, как если бы я на протяжении нескольких минут всматривалась в допотопный монитор, который нам показывали в историческом музее на выставке, посвящённой развитию технологий. Я зажмуриваю их, и, так как лицо закрыто руками — тьма тьмущая, а по ней прыгает множество цветных пятен и пружинок, ведут свой сюррреальный, абстрактный шабаш и хмельно пляшут.      — Вот и чёткое направление, — бормочет в никуда мой подчинённый, с шелестом проводя ладонью по поверхности стола и отстраняясь от меня. В его голосе ни ликования, ни замешательства — какая-то пустая прохлада, роняющая капельками грусти пасмурные нотки в накалённую тишину. Должно быть, он про себя взвешивает, насколько вероятны обстоятельства пропажи Сасаямы, при которых виноватым получится Тома. Как-никак он его с самого начала подозревал, он, как принято теперь думать и мне, был прав — и он пропал. Козуки не делится своими тревогами и отчего-то ничего не говорит. Даже не злорадствует, не пробует возвысить товарища в моих глазах, зная, что я по-прежнему склонна считать его дезертиром, а ведь сейчас у него на руках все для этого козыри имеются. Но он продолжает ничего не делать, безмолвствует как столб. Или хорошо бы было ему… если бы я была на его месте, я бы точно… О Ками-сама.      Порой я испытываю к дронам своеобразное чувство зависти: иногда в их железных мозгах происходят непонятного рода сбои, они так глубоко и продолжительно подвисают, случается критическая ошибка, рушится привычная, заданная комбинация, и вся информация, закованная в их холодных и чёрствых головах, подлежит полному уничтожению — и перезагрузка. Почему я так же не могу? Стереть всё это подчистую и ни о чём не думать. Просто ни о чём. Не думать и всё.      Убирая руки от лица и кладя их над клавиатурой, я наблюдаю боковым зрением, как черноволосый Энфорсер, запрокинув одну руку назад, за спинку кресла, а вторую уложив на колено, пространно ищет глазами что-то в стене, точно она вязкая, клейкая, и юноша постепенно утопает в неё взором, глубже и глубже с каждой секундной, так бесцельно. Я же нехотя, почти что вкрадчиво, как будто клавиши на сенсорной панели состоят из огня, и мне боязно обжечься, касаюсь пальцами пары бесплотных кнопок и достигаю пункта назначения — Тома Козабуро улыбается мне со своего личного дела. Нет, стоп! Моргаю — и вновь пред моими глазами лицо нерешительного, забитого паренька, который даже на фото не в состоянии продемонстрировать хотя бы маску уверенности, такая растерянность отражается в этих мягких чертах лица. Вот только отчего мне запомнилось лицо шатена именно улыбающимся и сейчас, мимолётной галлюцинацией усталости, всплыло подобно ясному, живому образу?      «Может ли так быть, Тома-кун, что ты так же улыбаешься кричащим в цепких когтях агонии своим жертвам, как ты когда-то улыбался мне? Или улыбка твоя призрачно настигает меня виденьем в знак твоей победы надо мной? Тешишься или меня хочешь унизить тем, что на сцене этой жизни, в нашем с тобой спектакле, ты играл вовсе не ту роль, которая, как я была убеждена, была тебе предназначена? А может, роль не ту играла я…»      — Но ведь он ничего не знал о химии… — бормочу себе под нос, витая где-то вне этих холодных и суровых стен, не придаю и малейшего значения, что рядом сидит Козуки и наверняка всё слышит. Как-то даже всё равно.      — Вы так хорошо его знали?      Вот, я же говорю. Пусть он тоже, возможно, находится вне этого помещения умом, а всё равно неким образом умудряется ловить происходящее вокруг.      — Он учился на политолога, — безразлично констатирую я, ещё раз пересматривая карьерную историю подозреваемого.      — И что-о-о?.. — тянет слог зловредно Энфорсер, закатывая глаза.      — Ничего. Я с ним не раз говорила, и сомнений не возникало, что у него полностью гуманитарный склад ума, — объясняю я с ещё большим безразличием в голосе, что, страшно подумать, оно могло бы выдать спрятанное за собой плохое настроение.      — А вот его проделки говорят нам совершенно о другом, — крутанувшись на стуле, латентный картинно пожимает плечами, — Хотя, конечно, я вовсе не отрицаю теорию, где он бы выступил в качестве сообщника, который мог не производить раствор, а, скажем, снабжать им убийцу, но я всё-таки с вами соглашусь: он не производит впечатление человека, способного провернуть что-то подобное. Я больше за версию, что у него есть сообщник, который ответствен за чудо-жидкость… а там, как знать, гляди, и ещё за что… — очередной круг на стуле, и теперь физиономия подчинённого предстаёт предо мной в глубокой задумчивости, что даже тёмная бровь угловато свисает вниз, словно смотрит на нос своего хозяина.      — И на чём же основываются такие предположения? — мой голос по привычке преподносит вопрос злоречиво и с колкостью, но в силу полной апатии и фрустрации, царствующих внутри меня, он звучит то ли с кокетливым любопытством, то ли с обыденной дружелюбностью.      — Тада кэйджи но кан дакэ.      — Что за бред… — искренне выражая своё пренеприятное отношение к этому жуткому, последнее время часто упоминаемому Козуки феномену, чьё существование ещё не было доказано, я снова наклоняю голову и рассеяно запускаю пальцы в волосы, обессиленно и беспомощно подаюсь назад их движениям. Какие мы тут, к чёрту, детективы? Для чего мы здесь, эдакие следователи, если ничего не происходит? Одно-единственное дело за всю историю Бюро, где действительно требуются какие-то там цепочки выстраивать да методы различные применять. Для всего остального есть Доминатор. На всё есть Доминатор. Да, конечно, вы, Энфорсеры отличаетесь от нас и поистине больше походите на детективов — используете своё это чутьё, животные инстинкты, неординарный, подходящий для совершения преступления склад ума и помогаете нам в делах, направляете по следу, но и вы без глаз Сибил не имеете никакой ценности, вы — наше оружие, призванное делать грязную работу, не имеющее собственного мнения, если мы, Инспектора, не посчитаем оное достойным внимания. Вы лишь исполняете приказы и закрываете брешь в работе, которую в силу иного мышления мы, нормальные люди, просто-напросто не можем выполнять. Вы полезны в распознании и поимке преступников, но и это достигается путём схожего с злоумышленниками склада ума, это никакая не интуиция. Вы изначально не детективы, чтобы развивать подобную — вы собаки. Да и будь она у вас, смысл в ней, если она не в силах объяснить чьи-то идеально чистые показатели, а вот Доминатор — он может.      — Окке. Тогда как называться будет эта штука, которой вы руководствовались, когда буквально минут пятнадцать назад так яро вступились за своего одноклассника? Неужто светлые дружеские чувства? Нет, не падайте так в моих глазах, канщикан, — сардонически мотает наглец головой, а потом внимательно сосредотачивает на мне прищуренные голубые глаза.      — Не равняйте меня с собой, Козуки-щиккокан, — бросаю в его сторону высокомерный взгляд, не меняя расслабленной позы. Я должна защитить себя, пока этот умник не использовал против меня факты и не вбил окончательный гвоздь в гроб моего авторитета. — Я не опускаюсь до вашего уровня. Я не вступалась за Тома, а лишь проявляла уважение к нему как к гражданину на фоне предоставленных мне результатов психодиагностики. Поскольку именно это — поддерживать социальный порядок, исходя из показателей сайкопасу — моя работа. А что до факта нашего с подозреваемым знакомства, то я скажу, как это называется: продолжительное наблюдение за объектом и анализ его поведения в разных ситуациях, результаты оценки полученной об объекте в ходе коммуникации информации — психология, одним словом. Она, в отличие от вашей интуиции, наука, и опирается на…      — Да-да, но кто в итоге оказался прав? — парень резко посерьёзнел, перестал делать наигранные выражения лица и привычным для него флегматичным взором оглядывал мою сломленную усталостью фигуру. Я искренне не хотела отвечать на этот вопрос, поскольку сама мысль о нём вызывала прилив несвойственной тяжести к грудной клетке, что аж начинаешь недоумевать, откуда вообще внутри тебя внезапно появляется такой груз? Почему я не ощущала его прежде, а сегодня, сейчас, секунду назад, от одного нехорошего вопроса, он вдруг взял и охватил меня? Это, подозреваю, совесть проснулась, однако не та типичная, альтруистическая, которая, как правило, под данным понятием понимается, а иного рода. Чувство собственного неудовлетворения, нет, не так — чувство недовольства собой. Осознание того, что где-то я на протяжении своей жизни оступилась. Люди всегда испытывают дискомфорт, когда нужно беседовать о чём-то неприятном, им страшно, они лучше перережут себе горло, нежели позволят себе признаться в том, что они виноваты или неправы, а признаться в этом ещё кому-то в сотни раз ужаснее, ведь уже не только собственных ощущений дело касается — здесь уже общественное мнение, значит, гордость, самомнение, репутация, авторитет — всё под угрозой. В каком-то смысле я их понимаю, но равняться на них и заражаться этим синдромом человеческой глупости я не хочу. Играть вместе с ними в бесконечное преследование под названием самообман — и подавно. К сожалению, даже эти пафосные мысли скудно мотивирует на то, чтобы посмотреть подчинённому храбро в глаза и ответить. У меня множество других вариантов: перевести всё в шутку, обыграть сарказмом и иронией, сравнять парня с ничтожеством взглядом или словом, отчитать его или отругать за бесцеремонное нарушение формальности между Инспектором и Энфорсером, послать его ещё зачем-то или гордо, авторитетно уйти — он продолжать не будет, тема исчерпает себя, не начавшись толком. Но что дальше? Тогда я потеряю больше, чем просто гордость, а уж авторитет и вовсе нельзя будет возродить. Как и все люди, я, конечно же, не хочу этого допустить, но куда меньше желаю прослыть самодуром, не видящим дальше своего носа. Унизительно понимать, что мусор общества мог оказаться умнее или внимательнее тебя, что прислушался к чему-то, от чего ты зарывал голову в песок, что… но неважно. Уже теперь всё равно. Я ничего не могу исправить.      Ещё одно фундаментальное свойство, отличающие нас от машин: системные ошибки — детектируемы, причинно-следственны, логичны, объяснимы, исправимы, человеческие — нет. Обнаружить, установить первопричину, растолковать их, как правило, возможно, а вот исправить — далеко не всегда.      По-прежнему скупясь на глазной контакт, я измотанно отвожу взор к пустующему столу напарницы, не намереваясь отвечать на вопрос ни с опровержением, ни с подтверждением, отмалчиваюсь, тем самым негласно давая сослуживцу волю продолжать, коей он не смеет пренебречь и сразу пользуется.      — Я так понимаю, вы знали его не просто «неплохо»? — монотонно слетает с его уст ещё немного томимый сомнениями вопрос, и темновласый юноша выжидающе не сводит с меня очей. По какой-то причине распознать потаённую попытку впоследствии меня подколоть у меня не получается: латентный кажется больно серьёзным и мирно в этом отношении настроенным. Должно быть, ему просто не до меня сейчас, когда его приятель канул в лету, а ведь зря: такой шанс редко выпадает, особенно когда я слишком зла, устала и расстроена, чтоб ему за подобное хамство воздалось.      — Саа… — пассивно бросаю я, высвобождая увязшие в локонах пальцы и слегка выпрямляя плечо. Рука, которая верой и правдой служила мне всё это время в качестве опоры, похоже, немного затекла. Я не знаю, что отвечать парню — поэтому не пропускаю и слова об этом. Насколько хорошо, и правда, я была знакома с Тома? Что в наших отношениях было истиной, а что специально сыгранным образом, который я должна была неправильно понять? Был ли он, образ этот, вообще, существовал ли в реальности, а может, только сейчас, в моей голове, в этих рождающихся одно за другим предположениях? Возможно, изначально никаких образов не было, но Тома по каким-то причинам изменился? Или их не было, потому что я сама их себе надумала ещё пять лет назад?      — На практике, получается, знали плохо, — суммирует мои мысли Козуки. — Вы правильно сказали насчёт вашей работы, я не стану с этим спорить, да и не могу. Сложно всерьёз подозревать человека, когда он, согласно логике сегодняшнего общества, невиновен. Но дело ведь не только в этом. Не в интуиции и не в психологии.      Именно так. Ты абсолютно прав. Осознание такого, насколько ты прав, пробуждает во мне желание взорвать тебе черепушку Доминатором, но даже сделай я это, не осчастливлюсь, и легче тоже не станет. В чём именно я разочарована? В том, что человек, которого я считала примером силы воли и целеустремлённости, послушным и уважаемым гражданином, вдруг оказался маньяком-убийцей, а точнее первым подозреваемым? Вот уж нет. Даже если Тома действительно виновен, а не просто причастен, моё отношение к нему не изменится, равно как и факт его достижений. Скорее наоборот. Мысль о том, что этот зажатый, нерешительный, виктимный, безобидный мальчик — хладнокровный жестокий убийца, поразивший меня до глубины души и так лихо скрасивший мои нудные будни, возбуждает меня ещё большее, заставляет даже трепетать. Я ещё больше желаю встретиться с ним и поговорить, разузнать о его причинах и мотивах, о предназначении этой бесчеловечной красоты. Разочарована ли я, в таком случае, теми обстоятельствами, по вине которых показания проверки удалось подделать? Нет, поскольку основываюсь на версии о сообщнике, нежели о самом маньяке. А если они всё-таки подделаны, то мне больше беспокойно за безопасность наших данных, над которыми надругался какой-то подельник. Разочарована ли я тем, что Тома, вероятно, предал мои ожидания и оказался злом, которое нужно уничтожить? Какая глупость. Я никогда не отличалась сентиментальностью и к людям не привязывалась. Да, он был приятным молодым человеком, получившим моё признание и одобрение, несмотря на его недостатки, но от того я не стану меньше колебаться, спуская курок, и отводить глаза от оставшегося месива тем более не собираюсь. Я всего лишь была шокирована подобным известием и из-за сайкопасу подозреваемого и личного с ним знакомства до конца отказывалась предположить даже, что он мог… Тогда почему так паршиво? Козуки прав. Я оперировала ни интуицией, ни психологией — самомнением.      Основной причиной, по которой я оправдывала подозреваемого, помимо коэффициента, который по-прежнему не даёт поставить жирную точку в нашем заключении, являлась моя непоколебимая уверенность в том, что Тома не мог быть к этому причастен. Уверенность, основанная исключительно на субъективном восприятии, упорно выдаваемом мною за психологию. Уверенность, базирующаяся на не подлежащем для меня сомнению факте, что я-то прекрасно разбираюсь в людях, вижу их насквозь, а их грешные мыслишки буквально читаются у меня на ладони — хиромантия какая-то. Уверенность, первая опора которой есть не что иное, как самомнение. За всю свою жизнь я ни разу не ошиблась ни в ком, не считая вот этих вот, но и тут я права: они пока только ведут себя естественно, в голове у них неведомый обычному гражданину хаос, и однажды он всенепременно протолкнёт свой путь наружу, и будет то же, что произошло с Сасаямой. А поскольку я никогда не ошибалась, с чего бы мне ошибиться в Тома? Я неплохо успела его изучить, и толковали мы на весьма интересные темы, из которых многое можно было почерпнуть и составить не голословное мнение. Как знать, если я и не просчиталась насчёт него и это всё глобальная подстава? Или он соучастник не по собственной воле? Слишком много совпадений для этого, слишком много связей, однако ещё остаётся сайкопасу, держащий его доброе имя наплаву, поэтому я не рискну полностью верить в почти очевидную для всех версию. Тем не менее мне от этого не легче. Осознание того, что я могла оступиться на том поле боя, на котором считаю себя сильным и неуязвимым игроком — социальном — гложет меня изнутри, с особенной внимательностью обгладывает косточки гордости и самолюбия, начисто, не оставляя ничего, а потом пренебрежительно от них избавляется, таких ущемлённых и искалеченных, выплёвывает. Я всегда знаю, какая роль отведена мне жизнью, и какая — моему партнёру по сцене или спектаклю, актёру, с которым необходимо взаимодействовать, поэтому играть совершенно не представляет сложности, но теперь мне кажется, что я перепутала свою роль, вообразив себя понимающей всех и каждого, раскрывающей чужие мотивы и хитроумные замыслы, срывающей с людей их маски без их на то ведома. Или же мой партнёр по акту оказался много талантливее меня, умудряясь читать свои монологи инверсивно, заставляя меня быть на сто процентов уверенной в том, что те идут по порядку?      Именно. Дело не в Тома, не в маньяке и не в чём-либо ещё — дело во мне. Я разочарована в себе, я подвела саму себя, ещё и чуть было не приплела это в свои профессиональные проблемы, подставляя тем самых ещё и коллег. И всему виной моё самомнение. Даже сейчас, где-то среди отголосков сознания, мне слышится собственные желания, желания, чтобы Тома оказался бедным козлом отпущения, чтобы мне кто-то утешительно сказал, что с самого начала я нигде не прогадала, я всё правильно поняла, я шла по верному пути, выполняя свою работу. Как же глупо… В скольких ещё людях я так ошиблась, сделала поспешные выводы, опрометчиво присвоила им те или иные качества? Или тогда насколько этот мальчишка из Огиджимы оказался проворнее и умнее меня, насколько беспомощной была я по отношению к нему, что вертелась марионеткой в нитях тех мыслей, которые он жаждал мне по той или иной причине навязать? Сколько лжи пронеслось по этим нитям, точно электричество по проводам?      Нет, это какая-то паранойя уже. Я не ошибаюсь в людях, я знаю правила игры. Тома, если он и виновен — исключение, исключения везде бывают, они поджидают даже таких игроков, как меня, которые никогда не нарушают правила. А без исключений и правил-то не может быть. Если он и убийца, то чего ещё ожидать от подобного человека? Он изворотлив и умён, и этот хитрый ум и помог ему добиться такого успеха. Такого возрождения из пыли Огиджимы. Ему ничего не помешало. Если ты, Тома Козабуро, действительно тот самый пластинатор, то мы ещё не доиграли. У меня есть ещё одна сцена, на которой я умею играть не хуже, и она ничего общего с социальными отношениями не имеет. В ней много спецэффектов, бирюзовых, а затем гранатово-красных, играю я не одна, а сквозь мою маску сияют всевидящие глаза Сибил. И вот тогда я хочу, чтобы ты всё мне рассказал: и о причинах своих, и о целях, и о том, как лихо сфальсифицировал проверку, и кто тебе в этом помогал, о том, каковы были ощущения, когда запихиваешь мозг в задницу или сдираешь кожу с собственной сестры — всё. Всё, что составляет твой злой гений. Ведь тогда я, возможно, буду действительно тобой восхищаться.      Ну а если нет, и ты соучастник… что ж, тогда мне тебя жаль: вылезти из грязи в князи, добиться идеальной карьеры и чистого уважения даже у таких самодовольных скотин, как я, чтобы потом так унизительно пасть от собственной глупости, по причинам которой ты был втянут в подобного рода предприятие, и угодить в изолятор или хуже!..      А если ты всё-таки жертва, которую невероятным образом подставили, то… Пожалуй, для моего эго это наисветлейшее развитие событий: тут тебе и Козуки на пару с Когами кусают локти, и я как самый умный и хороший человек в отделе, гуманный и понимающий, и Тома, не предавший мои надежды, и Сасаяма-дезертир — да это замечательно, останется только истинного убийцу найти.      Я нашла ошибку, установила вероятную её причину, объяснила самой себе, точнее попыталась, почему так произошло — впредь я её не повторю, коли исправить уже не выйдет.      — И ещё позволили этому встать на пути у вашей работы, защищали его тут, а он… — по-видимому, ещё продолжал Козуки, но я уловила только этот кусочек, так как занималась самокопанием. Вроде бы удачно занялась и до чего-то докопалась даже: я не позволю одной оплошности пошатнуть мою уверенность в себе, ни на йоту не позволю! Все когда-нибудь разочаровываются в людях, и пусть даже я заранее знала об этом и стала жертвой будущего гениального маньяка, это ещё не повод так упрекать себя. Да, Козуки прав: я позволила самоуверенности встать на пути, однако не только она виной тому, у меня на то были официальные доказательства! Я же не параноик и агрессор, как некоторые, чтобы тыкать в каждого прохожего только потому, что моя интуиция детектива так твердит.      — Я бы и слова не сказала, будь там восемьдесят пять и дааку гурин, — замечаю я на тон бодрее и твёрже, наконец встречая взгляд собеседника. Он неопределённо качает головой.      — А вот кое-кто вам скажет. По-моему, лучше пойти и сдаться прямо сейчас, — с наигранной тревогой говорит мне подчинённый.      — В чём это? И кому? — я в непонимании поднимаю бровь.      — Ну как кому? Щимомуре. Вы же хорошо знали гражданина подозреваемого, ничего не сказали. Уж он-то такое не простит, если узнает.      О чёрт. Он прав. По идее, я должна была… но какой разумный человек кроме Когами полезет к этому маразматику, когда у того приступ ярости и все ему кажутся жалкими букашками? Да и опять же что это бы дало? Я понятия не имею, как и, тем более не имела вчера утром, где искать пропавшего без вести.      — Как будто это теперь что-то изменит.      Парень заметил, как немного изменилось выражение моего лица, и ободряюще улыбнулся.      — Понимаю, печальная перспектива. Но этого не получится избежать теперь, когда мы нашли раствор. Аоянаги-сан тоже не одобряет подобные методы, поэтому если меня вы слушать не хотите, то её послушать придётся.      Придётся. Да и прав Козуки: какой-никакой, а профайл я могу составить, а это лишним не будет даже сейчас, когда мы…      — Вы представляете, что такое подойти к Щимомуре и сообщить, что я не сказала ему про знакомство с подозреваемым? — поводя плечами, рассуждаю я об этом как о героическом подвиге. И не преувеличиваю. В подтверждение сему мой почти бесстрашный подчинённый на мгновение потупил взор, оценивая серьёзный уровень опасности.      — М-да… — по-апокалиптически мрачно подчёркивает Энфорсер, а потом вдохновлённо распахивает алмазные очи. — Так вы соврите.      Пауза. В моей голове реальная пауза, стоп-кадр.      — Простите, что? — стараясь изо всех сил сохранить нейтральное лицо, вкрадчиво переспрашиваю я, ещё надеясь, что мне послышалось.      — Элементарно. Скажете, что вы вообще только по имени его вспомнили. Видели где-то или слышали. У вас разница один год же должна быть, так? Ещё и отделения разные. Он как отличник весь такой небось всё равно у каждого на слуху был, так как висел в рейтинге. Вот вы про него и вспомнили, — произнося это как самую логичную и естественную вещь на свете, брюнет убедительно сжестикулировал рукой, приподнимая ладонь и обращая её внутреннюю сторону к потолку. Интересно, как далеко он стёр границы профессионального этикета в общении со мной, что так беспардонно и, кажется, осознанно предлагает мне пойти на подобную вздорную авантюру? А ещё интереснее — сколько он тогда успел мне наврать, раз это первое, что пришло ему в голову сейчас? Я неодобрительно и очень осуждающе покосилась на юношу, пребывшего немедля в детское замешательство от полученной реакции.      — Козуки-кун, у вас совесть есть? — холодно раздаётся из моих уст, а парень, конечно же, ни капли не опешив, воспринял такой нелицеприятный вопрос как что-то настолько странное, что посягает на здравомыслие.      — Тот прекрасный ноябрьский день, когда вы появились на пороге этого кабинета и окончательно утвердились в позиции нашего нового начальника, лучший рабочий день в моей жизни. Надеюсь, это достаточно пояснительно ответило на ваш вопрос, канщикан, — ностальгически бормочет латентный, однако энтузиазма для такого помпезного заявления маловато. Безусловно, за комплимент я это принимать также отказываюсь. Ками-сама, если Щимомура сумел пробраться так под кожу даже Козуки, непробиваемому пофигисту, то что-то мне не радужно представлять перспективку, при которой я попаду к нему в чёрный список. — Да и вообще, не смотрите на меня, как будто я первый подонок на деревне. Можно подумать, вы никогда не врали на работе. Разумеется, врали, потому что если бы вы говорили коллегам всё, что о них думаете, начистоту, то все бы вас считали последней стервой. Хотя… если подумать, вас и так…      — Ну и замечательно, правильно считают, — сквозит ехидством мой ледяной тон, и я принимаюсь вколачивать в темноволосого гвозди взглядом. — А вот вас кем будут считать ваши дружки из ваших онлайн-игрушек после того, как вы перестанете появляться в сети. Не забывайте, что все ваши действия даже в свободное от работы время строго контролируются и что на изъятие у вас планшета как пагубно влияющего девайса легко может поспособствовать моя позиция как вашего владельца, — проясняю положение я немного теплее. Нет, это не шантаж, это напоминание собачки о том, как неповадно гавкать на владельца. К моему счастью, у Энофорсеров мало свободы действий даже в собственных апартаментах: на любую покупку требуется разрешение, как и в изоляторе, впрочем, только у нас персонал лояльнее и разрешений выдаёт много больше по известным причинам.      — И в мыслях не было, что вы… — молодой человек с ложной скромностью чешет затылок и улыбается. — Я же для вас старался. Слушайте, а вы, кстати говоря, как с ним познакомились? Ведь вы были на год старше и на другом факультете… — задумчиво проговаривает собеседник, теперь переключая внимание пальцев на кончик дуги левой брови.      — На одном факультативе, поэтому на занятия допускали всех желающих, независимо от года обучения, — монотонно и как-то механически прорабатывает слова мой голос.      — Так это заметно упрощает нам дело. Вы не обязаны помнить всех по фамилиям, да ещё и какого-то парня с такой распространённой. Скажете, что полезли копаться в его школьном личном деле и увидели внезапно этот курс, сопоставили с датами и осознали, что да, был там какой-то Тома. И все дела, — самодовольная ухмылка озаряет симпатичное лицо юноши, слова окрылённо взлетают в воздух и порхают там, как будто гениальные слова эксперта. Моё каменное лицо, к счастью, по-прежнему каменное, вопреки абсурдности и какой-то чокнутой комичности данного разговора. Ещё меня Энфорсер врать не учил — заморится. Лепит мне алиби точно я преступница какая-то! Возмутительно!      — Вы что о себе возомнили? Советы мне давать горазды. Без вашего разберусь, — пренебрежительно бросаю я в его сторону, резко вставая с кресла и взирая на паренька сверху вниз. — И отъезжайте уже от моего стола наконец, — грозно требую я, спешно направляясь к выходу.      — Ха-ай, — нараспев тянет брюнет, а следом скрипящий звук царапает пол. — Я ведь правда помочь вам хотел, — оправдание в его защиту казалось мне действительно искренним, но это только на первый взгляд. Можно предположить, что, поскольку ему не понаслышке известно, что такое выговор от Щимомуры, подчинённый воодушевился мне так понимающе оказать свою помощь, вот только я на это не клюну: очередная его шуточка. Ха-ха, юморист. — Кстати, я тут подумал… — окликает он меня, и я лениво оборачиваюсь через плечо. Такое ощущение, что одновременно с развлечением себя посредством действия мне на нервы служащий Второго Отдела и впрямь о чём-то думал. Ну и что это могло быть? — Когда Тома нашли, у него должен был быть здоровый сайкопасу, так как ничего иного не сказано в рамках его реабилитационной программы. Он учился с вами, ему было двадцать, и его сайкопасу, получается, по-прежнему оставался здоров. И оставался таким на протяжении всего этого времени. Я это к тому, что если в декабре он мог подделать наличие проверки, то как тогда умудрялся оставаться нормальным до этого, если он убил свою же сестру, будучи подростком? Коэффициент с того времени должен был сохраниться. Отсюда у нас вытекает вариант: амнезия была нейтрализатором, редкой, но эффективной антистрессовой мерой, самопроизвольно вызванной организмом, что привело к очищению оттенка и понижению цифр. Тем не менее поскольку Тома запластинировал сестру, он должен был вспомнить, где она находится, соответственно, и об убийстве также, что должно было вызвать психический сбой, который спровоцировал восстановление десятилетнего состояния сайкопасу, если не его ухудшение. В подобном случае ему и могла понадобиться фальсификация, визуальные наркотики и прочее, что он обратился за помощью к третьему лицу. Вот только всё это звучит невероятно, высосано из пальца будто. Притянутое объяснение, но единственное, потому что как иначе он учился с вами после убийства сестры? Но тут внезапно спустя десять лет к нему вернулась память… подозрительно всё это. Как ни смотри, а цельной картины не получается. Мы снова упускаем что-то катастрофически важное, но я не могу представить что, — заключает мой подчинённый неутешительно. Я молчаливо глазею на его усталую фигуру. Всё верно. Вот только подобного рода размышления ещё более кричат в сторону того, что Тома не убивал свою сестру и вовсе не виновный. Смешно, что память вернулась вот так… А притворяться он не мог, ибо подобного рода симуляция недостаточно изобретательна, дабы обвести вокруг пальца киматический сканер.      — Верно. Вот и используйте для решения этой головоломки вашу богомерзкую интуицию детектива: как-никак это вы у нас думаете схоже с отбросами. Оправдывайте ваше положение, благодаря которому за всё сказанное сегодня вами я не стану писать на вас жалобу, — авторитетно отвечаю я, раздавая распоряжения. Честно говоря, я уже изнеможена морально от всех этих теорий и предположений, которые сначала заворачивают на новую дорожку, а потом врезаются в тупик. Нам, как верно подметил Козуки, не хватает прочной нити, чтобы по порядку нанизать на неё все бусинки-факты и бисеринки-версии, а потом затянуть их и крепко-накрепко связать, закрепить, чтоб получилось ясной формы и принадлежности украшение, а не рассыпанный по полу бисер, который мы мечем друг перед другом всё утро и почти полдень.      Навстречу мне показалась фигура Такаги. И где его носило: я уже забыла о его существовании, почему он просто не сдох? Одарила его убийственным взором и пошла дальше: как только я закончу общение с начальством, наверняка буду намного злее — вот тогда самое время вставить этому куску дерьма по самое не хочу, вот тогда будет жёстче, смачнее и эффективнее, а сейчас немного не то. Надо быть рациональнее. Пойду умоюсь.      Невозможно было в тот момент никому из нас представить, что той недостающей, связывающей улики в один неистребимый факт нитью были ошибки, чужие уму человеческому и социальному разуму. ++++ *Корэ ва, корэ ва — только посмотрите, что тут у нас! *«Токо но хэя дэ» ттэ итта, Аоянаги-сан ва — "в комнате Токо", сказала Аоянаги-сан. *Тада кэйджи но кан дакэ — Просто интуиция дтектива *Саа — выражает неуверенность, сомнения и т. п. *дааку гурин — dark green