In The End

          Необузданные в своих диких, хаотичных танцах, гонимые электронными битами, отточенными ритмами и лишённые плавности прожектора, слепяще нарушающие покой усталых глаз, бесцеремонно врывающиеся своими разноцветными, радужными вспышками, изменяя цветовую гамму вокруг, бессовестно разгуливали по залу ночного ресторана, ловко проникая своей яркостью в каждый уголок, проныривая даже в самые отдалённые от танцпола места, борзо запрыгивая на самые недоступные, казалось бы, столики, и злорадно разукрашивали лица посетителей в семицветные кляксы разной формы, беспорядочно сменяя один цвет другим. Спина упёрлась в мягкую, бархатистую обивку кресла, на котором я восседала, ногу за ногу, но должной мягкости я не чувствовала, а коленка то и дело сталкивалась с внутренней стороной стола всякий раз, когда я хотела изменить положение ног: я сдалась и решила больше не двигаться — пусть спина треснет, ноги прирастут одна к другой, как сиамские близнецы, а глаза медленно вытекут. Хуже всё равно уже не будет.      Передо мной, в костюме стоимостью как моя месячная зарплата — а она, нужно заметить, мягко говоря, немаленькая — и в полированных до зеркального блеска туфлях (когда их владелец встал меня поприветствовать, я первым делом обратила внимание на его рост и обувь), с идеально уложенной с лёгкой руки геля причёской, сверкающий весь изнутри и снаружи, передо мной горделиво сидел типичный CEO — да, именно эту должность, как выяснилось спустя три минуты знакомства, он и почётно занимал. На фоне его бриллиантового сияния прожекторы обидчиво меркли и словно намеренно избегали его лицо, не напуская на него свои кляксы мигающего многоцветия. Интересно, совпадение ли это? На него вон не попадает, а я сижу, щурюсь.      «Мураками-сан» — имени я запомнить не потрудилась — являл собою на редкость негранёный алмаз, хорошо прорекламированный, выставленный напоказ моей дорогой и горячо любимой подругой-ювелиром передо мной во всей своей неповторимости. Успешный, молодой, привлекательный, высокий, но одинокий. Такой камень определённо ждёт моего пальца, прямо жаждет и трепещет. Воспитанная в приличной семье со стабильным, высоким доходом, я нередко видела, как мой отец окружал себя обществом таких дорогих драгоценностей, так что не скажу, что общение с такими для меня в новинку, но вот свидание — определённо.      Камушек был немного смугловат, с пшенично-русыми, зализанными назад короткими волосами, открывающими лоб для полной демонстрации, ярко-голубыми глазами — сапфирами, конечно же — и в общем и целом смазливыми чертами лица. Чёрт с ними, с чертами, со светлыми волосами, ибо я предпочитаю брюнетов, но мужчина без чёлки в моём понимании вообще асексуален: сидит, светит лбом. Спасибо, что хоть на нём эти дурацкие прожектора не отражаются.      — Это ведь ужасно, согласитесь. Мы живём в цивилизованном обществе, в конце концов! А это варварство — пережитки прошлого! И почему мы должны страдать из-за чьих-то неудач? Вот потому что они ничтожества, ни на что не способны и никому не нужны — поэтому у них нет будущего! Сибил же не просто так создаёт шкалу, определяющую социальную пригодность человека! Вот если ты неудачник — сиди и не рыпайся. Так нет же! Выходят и кидаются на нормальных людей, дикари! Таким нет места в нашем обществе. Вы же со мной согласны?      — Абсолютно. Продолжайте.      Ценю функцию «автоответчик» в своей голове: она восхитительна.      С месяц назад в Маруноучи, совсем недалеко от места работы моего сегодняшнего невероятно болтливого спутника, в этих заросших сверху и донизу тягучим планктоном джунглях мегаполиса, через которые с понедельника по пятницу упорно пробираются сарариманы, кяриавуман, оэру и прочая растительность, подобно тарзанам, скачущим с ветки на ветку, на одного из местных сорняков было совершенно вооружённое нападение. Увы, не припомню, кем именно работал пострадавший, за что и почему на него набросилась прямо посреди улицы какая-то ненормальная его сотрудница, ибо история эта банальна как мир, а пострадавшего в итоге таки удалось спасти, поэтому я не интересовалась подобной чепухой, но вот, к великому несчастью, эта история получила нежелательно большую огласку в СМИ, что какое-то время спустя об этом ещё долго голосили, а местные исполнительные директора, финансисты, топ-менеджеры и другого сорта административные кадры очень обеспокоились своей безопасностью и, возможно, впервые задумались о том, что из себя представляют их подчинённые. Этот бриллиант, похоже, имеет все основания опасаться, что его работники когда-нибудь перейдут ту самую троечку и пойдут кидаться на него с шариковыми ручками, ножницами, степлерами и прочими канцелярскими принадлежностями, которые в современных и успешных компаниях уже давно почти не используются. Бедненький. Может, ему фоточку Сасаямы показать, чтобы полегчало?      Сегодняшним, не предвещающим абсолютно ничего занимательного утром я была приятно удивлена замечательной новостью: Сасаяму нашли, пластинированным. Это событие обрушилось на наш этаж подобно лавине, накрывая с головой всех без исключения — от самых говорливых сплетников до ничем не интересующихся пофигистов. Сложно их винить: я тоже это обсудила, сначала с собачками, потом с Аоянаги, и не по долгу службы, нужно заметить, а просто так. Меня мало волновала смерть Сасаямы как таковая, однако, как мне кажется, она пришлась весьма кстати: теперь начинаешь не на шутку задумываться о том, что он и правда имел загадочные основания, которые привели его-таки на место преступления и сыграли свою роль в грядущей кончине. Анализ крови ещё раньше подтвердил, что в том самом жутком помещении под заводом Энфорсер действительно находился, вероятно, незадолго до пропажи, но я не спешила его оправдывать, поскольку он вполне мог саботировать себе алиби, однако теперь мы все уяснили, что ему повезло найти убийцу и встретитьс     я с ним. Вопрос состоит лишь в том, как со всем этим связан Тома. С одной стороны, появляется больше причин полагать, что если именно на Тома был так зациклен латентный, а теперь он у нас покойник, то Тома и есть убийца, но с другой, всё это могло быть даже ловушкой, в которой Тома используется как козёл отпущения: к нему ведут все улики, на него вешают все подозрения, позволяя нам ухватиться за что-то, пытаясь либо заманить, либо навести на ложный след, а благодаря таким, как психованный Сасаяма, у них это неплохо получается. В итоге, на след Сасаяма напал, ища Тома, опираясь на связывающую их с Кирино нить, а потом и его, и Кирино устранили как свидетелей — каждого по-разному. Доподлинно неизвестно, чем так отличилась Кирино, что ей посчастливилось умереть мирно и только мозгом, потому что неплохо было бы запластинировать их вдвоём. Или же, по сценарию Козуки, Кирино должна была таки стать жертвой с самого начала, но Сасаяма спас её вовремя, и она бросилась бежать, да не добежала… Тем не менее я склонна считать, что с таким непробиваемым пока алиби как показатели Тома винить не в чем, кроме как в глупости. Будь он соучастником и согласись при этом на роль крайнего… Впрочем, вполне подходит его пассивной натуре. Вот только в чём-то Когами, увы, был прав: этот неотёсанный бабник не будет посмертно слыть предателем, скорее наоборот. Какое разочарование в животных! Что ж, вместо Сасаямы у нас появился новый предатель — Когами. Глупый, несчастный Когами…      И даже все эти небольшие разочарования, компенсированные утешительными бонусами, никак не могли и приблизиться в своей сладости к тому ощущению, которое я испытала сегодня утром, читая отчёт Гинозы и просматривая загробный фотосет тела Сасаямы с разных ракурсов!      «Субаращии!.. » — тихо, неслышно даже в собственной голове проговаривала я, как будто опасаясь, что мои мысли материализуются или, чего хуже, кто-то из окружающих меня людей обзаведётся даром телепатии, когда мои ещё сонные, слезящиеся с каждым подавляемым мною зёвом глаза с пристальным вниманием исследовали картинку, жадно заглатывая каждый видимый и нет пиксель. Я въехала креслом в стол, насколько это было возможно, пытаясь приблизиться как можно больше, напрочь позабыв о зуме, ладони твёрдой хваткой вцепились в ручки. В такой позе и застыла, чувствуя, как мир позади моей спины внезапно стал растушёванным, размытым набором каких-то выцветших оттенков, плавно переходящих один в другой, тогда как эта коробочка передо мной в двадцать с чем-то дюймов диагональю показывала мне тогда невообразимо яркую, чёткую и живую картину, что описать моё впечатление словами сложно — я хотела просто смотреть и диву даваться: как такое вообще возможно? Вот они, свежие и пахучие краски жизни, способные добела замаливать, заштукатурить потрескавшуюся от безликой рутины повседневность. Я надеюсь, я вовремя развернулась к своим питомцам и объяснила, что мой шок был вызван беспрецедентной отвратительностью преступления, прежде мною не виданной. Я снова подозреваю, что Козуки только делает вид, что воспринимает всё, что я говорю или делаю, всерьёз. Мне это не нравится.      Человек, смастеривший то чудо, должен быть весьма интересной личностью. Сложно даже предположить, в каком инкубаторе выращивали его мозги, раз он додумался до этого — явно не в том же, в котором была рождена я наряду с подавляющей частью населения Японии. По всей видимости, его коэффициент преступности так зашкаливает за трёхсотку, что аж искры летят. А может, там даже четыре сотни? Никогда прежде не видела человека с четырьмя и выше, но и они, должно быть, существуют, иначе как объяснить такое беспримерное злодеяние? Мало того что додумался — вынашивал в мыслях, лелеял идею, рисовал в воображении — он её осуществил! Ни мораль не стала преградой на его пути, ни закон не вселил страха, нависая тёмной тенью над головой — маньяк решился и совершил такое… прекрасное в своей омерзительности преступление! Человек, который, скорее всего, рождён в эпоху, когда бирюзовое солнце Сибил сияет в своём зените ярче прежнего, не побоялся зайти так далеко? Тома? Да вы серьёзно?! Ну уж нет. Не настолько далеко, пусть даже я в нём-таки ошиблась. Кто бы отважился на это! Уж совсем оставленный надеждой человек разве что или сумасшедший, и того бы поймали сканеры. И нет! — умалишённый, даже постигни он практическую часть процесса, был бы не способен реализовать часть смысловую. Да, порезать на куски любой преступник может, а вот подать это таким экстравагантным образом — отнюдь. Думая об этом, я снова начинаю немного вспоминать ту самую главную причину, по которой я выбрала эту работу. По-моему, только этот случай и служит мне напоминанием за все прошедшие месяцы исполнения моего восхождения по карьерной лестнице. Хотя нет никакой гарантии, конечно, что за него не делал грязную работу кто-то другой, а он имел лишь интеллектуальные права на эти шедевры, но в наше время соучастников преступлений не очень-то часто и отыщешь. За весь мой небольшой опыт работы ловли маньяков все были одиночками. Людишки слишком трясутся за свои овечьи шкуры. А Тома в качестве соучастника-исполнителя грязной работы подходит так же, как я на роль домохозяйки. Если наш пластинатор на самом деле являет собой тандем из креативного вдохновителя и исполнителя грязной работы, то мой печально известный теперь знакомый больше подойдёт на должность вдохновителя, но тогда это уже совсем другая история, о коей на данный момент я предпочитаю не думать. Если выбирать для нашего сиротки какого-либо работу в этом деле, то на ум больше приходят вспомогательные функции какие-то.      Хотела бы я спросить этого пластинатора, что его натолкнуло на тот замечательный экспонат с гиппокампом в заднице.      Сасаяма, нужно заметить, вышел тоже неплохо: пустые глазницы, наполненные монетами, — я вижу много вариантов трактовки такого послания, — перекошенное в страшных, неведомых гримасах муки лицо, разрубленные безжалостно конечности, тело, увечья которого не в силах стереть из памяти никто — лишь раскалённость пропана способна выпарить их на веки вечные, оставив сувенир в виде горстки пепла. А выражение лица воистину прекрасно, а самое удивительное — с какой точностью подобрана реклама! Фармацевтическая компания. Слоган гласил, кажется, что-то об избавлении от страданий. Злая ирония, но такая правдивая!.. Я не думаю, что смерть — это выход, даже для жалких псов, чьё существование не несёт и малейшей ценности, однако для Сасаямы, возможно, она и послужила искомым избавлением от мучений. Я всегда считала, что свободой Энфорсеры могут обладать лишь посмертно, так вот теперь руки его наконец ощутят её, такую призрачную, по-детски зыбкую и ранимую, он сможет поднять голову и легко, беспрепятственно узреть пустоту вокруг, не страдая от стягивающего шею ошейника, забывая о той гнетущей боли, когда тебя, минутно позволяя утешиться миражом нескованности действий, резко и бессердечно сдёргивают назад, манипулируя поводком в своих ладонях так же искусно, как дирижёр — палочкой. С другой стороны посмотри, он всегда казался мне таким раздражительно бодрым и жаждущим существовать, пусть и слабой, затухающей звёздочкой отбрасывать блеклый свет на бирюзовом сетчатом кибер-небе, пусть и тусклым, выцветшим бутоном засыхать среди полихромии социального сада, пусть и прозрачным, мизерным, незаметным пятном полумёртво мелькать где-то на фоне городской суеты; таким до тошноты энергичным, весёлым и неунывающим, как будто нагло, недозволенно пропускающим сквозь пальцы ту самую разницу между нами, кажущуюся ему невесомым песком, тогда как в действительности являющуюся неподъёмным, шершавым, стёсанным по бокам кирпичом, который должен был бы эту руку своим грузом сломать; таким неустрашимым перед неблагосклонностью то ли госпожи фортуны, то ли провидицы-судьбы, то ли наимудрейшей Сибил и покорливо, безропотно принимающим свою гнусную участь, быть может, даже дружественно открывая ей свои объятья. В таком случае, кто знает, считал он свою жалкую жизнь за страдания, молчаливо, за пламенным золотом фальшивого счастья маски пряча безмолвное ожидание чудесного избавления, или же наслаждался каждой горько-пресной её каплей, вкушая изнеможённо трепет своего сердца, когда пальцы Энфорсера спускают курок, исполняя вердикт, приговаривая ему подобных к участи хуже, злорадно думая про себя, что ему повезло больше, что он — не такой, как они, что от него не избавятся, не затравят в изоляторе, не элиминируют Доминатором — ему позволят жить, благородно исполняя долг? Одно из двух — третьего не дано. Шут гороховый. Совсем тупой, что ли, или просто прикидывается? Ему позволяют жить лишь потому, что Сибил необходимы ресурсы, поддерживающие её стабильную работу, а как только у ресурсов истечёт срок годности, они отправятся либо на «переработку», либо будут ликвидированы, и тогда Энфорсер сравняется с теми, кого когда-то входило в его так называемый долг элиминировать. Как можно так жить и постоянно улыбаться?      Он страшно намучился перед смертью. Интересно, каково это — когда тебя мясник на живую разделывает? Снимает кожу долго и томительно, тонкими тесьмами, точно плёнку, один кусочек за другим, спиливает мышцы, вонзаясь в них резцами до основания, цепляясь за мясо, кромсая его в процессе, разрезает узелки нервов, провоцируя неудержимые, непобедимые, душераздирающие разряды боли, размозжает кости…? А громко ли хрустят они, когда их уничтожаешь? Что человек чувствует при этом? Боль или отсутствие оной? Может быть, от шока и ужаса всё тело немеет, реакции вымирают, и ты словно овощ? Какая она, боль?      Я никогда не чувствовала физической боли. Да, мигрени, менструальные боли, синяки, ещё что-нибудь, что, конечно же, испытывала любая девушка и что принимаешь как данность, о чём забываешь, стирая из памяти, вспоминаешь на короткий период времени и затем вновь забываешь, можно назвать болью, но как по мне, это лишь фарс. Это ненастоящая боль, а лишь её жалкий картонный трафарет. Боль — которая влияет не на тело, а на разум, которая управляет тобой не только посредством чувств на уровне организма, но и влияет на твои решения, искажает твоё видение тех вещей, что ты до этого считал единственно правильными, которая будит в тебе глубоко спящие прежде чувства и инстинкты; та, что преследует тебя в ночных кошмарах, что оставляет несводимые шрамы, что вживается, впечатывается в память так плотно и глубоко — не вытравишь; та самая боль, от которой нет спасения, ибо поставит на колени даже самого сильного и властного, превратит в жидкость сталь выдержки, заставит согласиться на любое, самое абсурдное и маловыгодное условие, лишь б кто-то или что-то её угомонил, успокоил, притупил — способная тебя в корне поменять.      Хочу знать, что это.      Хочу знать, выдержала ли бы я.      Хочу знать, о чём бы думала в тот момент.      Сасаяма в некотором роде счастливчик. Глупости говорю, конечно, но ему довелось познать ту крупицу знания, — плевать, что ненаучного! — которую не дано познать большинству. Какие, любопытно, истины могли распахнуть свои двери перед ним? А быть может, в такие минуты человек не чувствует ничего настолько, что лишается осознания того, что умеет думать?      По крайней мере, боль — хотя бы она! — должна быть реальной. Единственной…      … единственной, что не ложь. Единственной, что не есть иллюзия.      Боль, наверное, в наше время является признаком истинной жизни, позабытой многими её формой — именно поэтому Сасаяму избавили от страданий, позволив ему жить, чувствовать, видеть эти яркие, невиданные нам цвета жизни, окунуться в эти труднодоступные нам сочетания оттенков, в эти краски, которые заменяет нам палитра сайкопасу. Жить недолго, тяжело, но всё же жить — не существовать. Впрочем, я не могу с уверенностью полагаться на свои предположения, так как с болью настоящей не имела чести познакомиться. И если серьёзно — не особо хочется быть порезанной на куски в целях удовлетворения животных потребностей латентных и не только преступников. Бррр!      Моё лицо в овальном бокале выглядело как-то пугающе: я не могла понять, позеленело оно на фоне той яркой штуки, что я заказала в качестве напитка, от изумрудного танца лучей, по-прежнему без устали пускающихся в пляс в такт электронным ритмам, распевающим своё подобие музыки, сокрушая стены вибрациями, или от скуки, подкатившей спазмом к горлу. Кисть руки начинала предательски болеть, — два часа уже сижу, обнимая левую щёку, — напоминая мне с каким-то кислым укором о бесполезности потраченных ста двадцати минутах. «Ах нет, — смотрю я на часы, — прошло только тридцать минут…» Где-то за соседним столиком звонко расхохоталась какая-то молодая девушка, такая же беспечная и не обременённая какой-либо когнитивной деятельностью… прямо как и этот вот… алмаз. Хотя нет, «этот вот алмаз» усиленно делал вид, что размышляет сейчас о жизни, мудрый такой весь и образованный. Никому не нужные отбросы общества, не одобренные нашей системой, которые должны загнивать там где-то в Огиджиме и держаться подальше от нормальных людей — так ему будет спать спокойнее. Как будто он кому-то нужен, весь правильный и святой. Ну и что, что ты получил A в своём тесте и теперь CEO какой-то там незаменимо-полезной компании, производящей что-то там очень важное, что я, конечно же, пропустила мимо ушей… Понадобится — будешь гнить так же в своём офисе, а не в Огиджиме, безмозглый офисный планктон. Люди оперируют установленным Сибил социальным неравенством — распределением людей на нормальных и на ненормальных, преступников, и неважно, латентных или уже вполне состоявшихся; на удовлетворённых и на неудовлетворённых, тех, кому не посчастливилось оказаться обласканными благословениями Сибил, расцелованными её солнечными прогнозами и вскормленными удачей правильного расположения цифр. Это совершенно верно, ведь не может быть абсолютного равенства ни в одном обществе, ни в одну эпоху, ни в одной стране, ибо все мы без исключения неравны по праву рождения. Однако есть одна вещь, в которой равен каждый — смерть. А пользоваться этим неравенством ведь так удобно! Вот я — далеко ходить не надо. А толку-то? Что оно меняет, неравенство это? Ну да, деньги, статус, комфорт — это наше всё, но ведь на самом деле…      И кому ты нужен, не неудачник, не отброс и не ничтожество? Чего бы ты ни добился, что бы ни совершил, а ты всё равно один, и всем всё равно плевать — тешь себя иллюзиям сколько душе угодно. Все заботятся только о себе. Чем ты в этом отличаешься от Сасаямы, сохранившего свой последний вздох для ненавистного им же Бюро и не сбежавшим вместо этого? От Когами, слепо верящего в иллюзию дружбы, притупляющую осознание реальности? В этой, одной-единственной вещи мы все равны, мы все одинаковы, будь то нормальные люди, латентные или преступники. И сейчас я говорю не о смерти.      Возможно, сто лет назад было не так, — я не знаю, я видела всякие героические поступки того времени только в старом кино, — но сомневаюсь, что люди так уж сильно отличались. Тогда, видимо, было просто меньше рамок, но человек был по-прежнему никому не нужен, будь он успешным офисным планктоном или быдлом из Огиджимы. Люди сотканы из нитей эгоизма, самопожертвование, долг, честь, гордость — это всего лишь лицемерие, яркие оболочки, костюмы, маски, прячущие всю чернь человеческих пороков за одобренными нами же красками. А всё ради чего? Ради кого? Ради себя. И они счастливы. И я ничем не лучше. Зачем вообще пришла сюда? Ну да, для полного счастья мне только мужика не хватает, во всём другом я уже преуспела. А ведь действительно. Оно же почти у меня в руках, абсолютное счастье. Я молода, хороша собой, умна, успешна; у меня престижнейшая работа, я хорошо воспитана, из приличной семьи, с завидным образованием и умею себя правильно вести — я нравлюсь людям. Я уже успела заработать себе на шикарные апартаменты, отличную машину, дорого одеваюсь на заказ, питаюсь в элитных ресторанах, еженедельно посещаю прелестные релаксационные процедуры для тела и души, как говорится, и счёта ни деньгам, ни удовольствиям не веду. С самого рождения я была окружена бескрайней родительской любовью, меня обеспечивали всем необходимым и даже желаемым, в школе — от младшей до старшей — я не находила и повода не быть счастливой: как и положено, у меня были друзья, пара невинных отношений в старших классах, на которые я пошла ровно с той же целью, с какой и явилась сюда сегодня вечером, я отлично училась — замечательное детство. Типичный идеал, который так трепетно охраняет наша система с её стандартами. Я играла по правилам — и за это Сибил улыбнулась мне. Быть топ в классе и постоянно заниматься принесло свои плоды — сегодня я одна из тех самых, благословенных Сибил молодых. Сибил провозгласила, что мой профессиональный ранг — A, Сибил рекомендовала мне множество успешных развитий карьерного роста, включая и Косэйщо — то есть она сама построила для меня лестницу, а я должна всего-то взобраться по ней. Для этого от меня требуется одна-единственная препростая вещь — следовать правилам, как в школьные годы, когда от меня требовалось учиться. Что может быть удобнее? Я испытала эффективность этой игры, и трофеи, разыгрываемые в её ходе, меня весьма прельщают. У меня есть всё, о чём только мечтают люди среднего класса, обычные граждане, и то, о чём мечтать не смеют изгои и неудачники, покрывающиеся завистью точно кожа волдырями после ожога. Есть ли причина мне не быть счастливой? Есть ли повод мне быть недовольной этим неравенством? Нет. Я абсолютно счастлива. Меня всё устраивает. Ну да, небо ненастоящее, люди носят маски, везде ложь, а меня преследует ничего, ну и что? Глупо пытаться изменить неизменяемое, исправить неисправимое — к чему заморачиваться?.. Зачем усложнять?.. Человек во всём ищет комфорт, и я ищу во всём комфорт, поэтому распределение вещей меня устраивает почти полностью. Я хочу продолжать быть счастливой, вкушая от жизни всё. Я не доверяю цветам и цифрам, но пока такая система вносит свой вклад в мою зону комфорта, у меня нет претензий.      Зато я не тешу себя иллюзиями, которыми кормится девяносто процентов населения.      К чему привязанности в виде любви и дружбы? В них нет смысла, реальность всё равно скажет своё веское, невырубаемое слово о том, что единственное, поистине для человека бесценное — это он сам, поэтому я ничего не теряю, отказываясь от них, и их отсутствие не помеха достижению абсолютного счастья. Мне — не помеха. Признавая полностью эту истину, я становлюсь лишь ближе к обретению верха наслаждения. Зачем ходить кругами, если в итоге вернёшься к тому, откуда начал? Вот именно: бессмысленно. Зачем искать какие-то глупые духовные потребности, когда самое важное у тебя с рождения уже есть, а остальное — ложь? Вот именно: трата времени.      Ну а свиданье… Для этого алмазного перстня у меня явно палец маловат, а в общем-то кого-то завести мне придётся. Если уж говорить об удовольствии, то одного мне не хватает точно.      — … мы встречались целых три года, представляете! Но у неё изначально показатель был не самым приятным — шестьдесят пять, потом семьдесят пять. Сначала я старался не обращать внимания, выдумывал всяческие оправдания для неё, может, это стресс всё. Но откуда стресс у девушки из её семьи, с её-то воспитанием?! Понимаете?..      «Да понимаю, чего уж не понять», — вернулась я позднее к его животрепещущему одностороннему монологу.      — И вот она забеременела. К несчастью, ребёнка она потеряла. Показатели взлетели просто. И тогда я понял: я столько лет любил латентную преступницу! Вот кто-то скажет, что она не виновата, что это всё ужасная трагедия, она сделала её такой. Нет, нет и ещё раз нет! Латентными не становятся — ими рождаются! Просто Сибил пока ещё не может определять это сразу. А это — оно внутри. И просто при помощи стрессовых ситуаций оно выходит наружу, если оно есть. А если нет — то и нет. Вот вы, например. Сколько стрессов вы, должно быть, переживаете на такой работе опасной-то! И что? У вас показатели поднялись? Оттенок потемнел? Нет. Это доказывает, что в вас этого нет просто. Вы — хороший, нормальный человек, без отклонений. Вы не пойдёте избивать мужчину ножом из-за стресса на работе. Но я верю. Скоро, очень скоро Сибил научится выявлять эту гадость с рождения, в ДНК, скажем, или ещё как-то, неважно! — и мы сможем все эти отбросы навсегда изолировать от общества и жить в абсолюте мира, благоденствия и процветания!      Встать, поаплодировать, что ли? Парень, да в отрасли социальной рекламы по тебе денно и нощно рыдают, ты в курсе? Ну разве не повод испытывать чувство гордости за моё поколение? Столько страсти и пыла, патриотизма и веры в лучшее будущее… И порадоваться за себя: я не пойду на улицу мужчин ножичком избивать. Анщинщта!      Я что-то там машинально кивнула и поняла, что хочу спать. Мне приятнее брать ночные дежурства: работается лучше — либо не происходит ничего и можно спокойно бездельничать, либо происходит что-то куда интереснее, чем то, что можно увидеть днём, хотя всё равно ничего особенного. А тут я проработала весь день, и, похоже, что-то явно сбилось в моих биологических часах, ещё и вот этот тоску нагнетает, философ недоделанный. То-то у его девушки показатели поднялись. Тоже мне, ангел в дорогом костюме! А ведь случись что — побежит избивать быдло первыми подручными средствами. Его мозги, быть может, и отцифровали, но не инстинкты. Вот они, тихо и незаметно проскальзывают сквозь кибер-оболочку послушного гражданина, желая выйти на свободу… Инстинкт самосохранения, например. Хотя если учитывать его авторитетную позицию в обществе и высокую должность, думается мне, здесь уже другие инстинкты, куда более интересные, замешаны. За почти полтора года работы я повидала немало преступников, начинавших, как он — далеко ходить не надо: по Когами я б тогда тоже не сказала, а вон он на грани уже болтыхается! — и могу посметь взять на себя роль сканера и предположить, что этот тоже латентный, что в нём тоже есть то самое, от рождения… Та неведомая штука, которую тщетно ищут в ДНК.      — Я рад, что вы наконец смогли выбраться, — начал он, против обыкновения этого вечера переведя внезапно тему на меня. Напугал. Это же слушать придётся теперь, отвечать. — Ханагаса-сан так много о вас рассказывала, теперь я не позволю себе усомниться в её словах. Вы, Ми— Уэда-сан… — вкрадчиво произнёс он, наигранно сокрушаясь над перейдённой раньше положенного гранью, — простите… Просто я подумал… у вас такое красивое имя…      «Ну начинается…»      — … и хочется обращаться к вам именно по нему. Вы позволите?      — Пожалуйста, — выдавила я из себя с нарочитой застенчивостью и сыгранной нерешительностью. Тот медово улыбнулся, медленно, но верно придвигая ладонь к моей половине стола. Я насторожилась, вжалась в спинку кресла.      — Благодарю, Мисора-сан. Замечательное имя… — как мне показалось, искренне восхитился он. Я держалась изо всех сил, дабы не скривиться в раздражении. «До одурения замечательное. Знал бы ты, идиот, как оно записывается…» — Впрочем, не только имя…      Флиртовать начинаем. Комплименты пошли. Когда, чем и как я выдала то, что заскучала? Почему ему надоело говорить о себе? Я хочу послушать!      — Сложно представить, что такая изящная девушка, как вы, выбрала такую неженскую профессию…      «Изящная. Из-за тебя, гад, вырядилась. Даже каблуки напялила. А ты оказался мерзким идиотом, у которого рот не закрывается!»      — … что может говорить лишь о вашем уме, а я ум ценю в девушке больше всего…      «Да-да, конечно. После всего остального. Особенно приятно осознавать, какую умную девушку ты трахаешь!»      — У вас замечательная, благородная профессия. Вы поддерживаете порядок и спокойствие в нашем обществе, рискуя быть подверженной стрессам. При этом вы скромны и учтивы, не то что многие ваши ровесницы… По-моему, вы идеально олицетворяете наше общество! Вы, как и я, видите, в каком направлении мы должны двигаться!..      «С чего ты взял? Ах да, я же по каждому поводу соглашалась. Ну да, вижу. А как же!»      Когда это кончится? Этап расхваливания себя постепенно перешёл в этап расхваливания меня. И так каждый раз. Когда уже наконец дойдём до «а вас подвезти?» и прочее? Этот алмаз оказался даже хуже, чем я подозревала. Я б ему с ноги врезала прямо туда, откуда исходят волны его мыслительной активности. Это даже я с моей фиговой подготовкой провернуть могу. А руки, точнее сказать, ноги в итоге связаны: не положено же. Я поставлю Хотару в неловкое положение, а этого делать нельзя: она полезна. Сижу здесь, где-то в середине порочного круга, обрамляющего сверкающими огнями ночной жизни улицы Роппонги, задаром продаю своё время вот этому недоделанному фанату системы. Я дома должна была быть бы уже. Меня вообще никогда в этих краях не бывает, кроме как по работе если занесёт усталыми ветрами… Это даже смешно, ибо печально. Ещё пару многозначительных взглядов, кокетливых улыбок и грациозных движений руками, и он клюнет. Просто веди себя как типичная японка, девочка-дурочка — и ему большего не надо. Он найдёт себе идеальную в представлении общества и Сибил девушку, чтобы было незазорно трахать, с чистым сайкопасу, дабы не оказалось, как в прошлый раз, да? Прекрасно! От меня требуется лишь играть свою роль. Маски — универсальные ключи к любым дверям. Впрочем, вот эту дверь мне отпирать совсем не хочется. Нужно было выспросить побольше об этом камушке, прежде чем позволять снабжать его своими координатами. Кимочи варуи.      Через пятнадцать подло, заговорчески тянущихся минут мемуаров его карьерных завоеваний меня спас до боли знакомый сигнал. Возрадовавшись, я бодренько приподняла усталый локоть со стола, нащупала свою маленькую сумочку, беспробудно покоившуюся где-то между моим боком и креслом, изъяла из неё такой сейчас любимый мною канщикан-девайс и без доли раздумий обратилась к его голограммному интерфейсу: полумрак, разбавленный неоновыми многоцветными огнями, нарушил чистый компьютерный бирюзовый свет, такой мне знакомый, привлекая внимание моего кавалера, принявшегося с любопытством исследовать глазами браслет-часы в моей руке.      «Кёкучо?!!»      Моему удивлению не было предела: на экране коммуникатора ясно и точно отображалось сообщение от Кёкучо, в котором так же чётко говорилось о необходимости моего перед ней появления как можно скорее. Что могло произойти? И если бы это было ЧП, то мне бы позвонила Аоянаги. Мой мозг лопнет в тщетных потугах, если попытается вспомнить, как часто меня лично вызывала Кёкучо. Отчёты я отправляла регулярно и в соответствии с требованиями, а собственной персоной отчитываться было благо не за что, а все, порученные мне дела, были скучны и безобидны, для нынешнего дела есть Щимомура — обсуждать нам с ней нечего.      «До юу кото? Иттаи нани га?..»      Вот он, мой спасательный круг!      Я закатила рукав своего кашемирового платья цвета шампанского, которое благодаря краскам прожекторов выглядело светло-лилово-пурпурным, и аккуратно надела на руку браслет-коммуникатор, вскоре вновь скрыв гаджет за мягкостью ткани.      «Только не улыбайся. Не вздумай».      — Простите. Кажется, у меня срочный вызов, — поделилась я прискорбной вестью, пытаясь встать из-за стола. Ноги отекли, спина предательски ныла, а высота, подаренная мне чёртовыми каблуками, снова начала дезориентировать.      — Правда? Как досадно, мы же только начали узнавать друг друга…      «Ага. И что же ты узнал обо мне?»      — Сами понимаете, работа, — с досадой пожала плечами я. — Спасибо за приятный вечер и прошу меня извинить.      «Слава Ками! Я всё-таки люблю свою работу!»      — Ано…      Он подорвался с места, внезапно, но запоздало, пытаясь, по всей видимости, что-то добавить или в ответ обменяться любезностями, что скорее всего, но я уже не слышала: я не тратила времени даром.      «Тэтсу ва атсуи учи ни утэ нэ!»      Развернувшись и прихватив свой плащ ловким движением руки, сквозь тернии из прожекторов, расставивших повсюду свои лазерные пёстрые сети, и стада танцующих парочек я поспешила к выходу из проклятого заведения. Обувь значительно замедляла процесс, но зато тело наконец встряхнётся от такого продолжительного пребывания в сидячей позе — прямо как в офисе, чёрт, однако там и веселее, и тихо: мерзкая техно и денс не давит на мозг, а беспорядочное освещение не выедает глаза. Добравшись до паркинга и забравшись в машину, я торжественно себе пообещала: никаких больше свиданий вслепую. Их краски чересчур кислотны, я предпочту серость обыденного.      Зря расстраивалась: в полихромии палетки жизни всегда найдутся новые комбинации и интересные сочетания красок, мысль о слиянии которых не удосужилась посетить меня раньше. ++++ *CEO (Chief Executive Officer) – (главный) исполнительный директор, слово на редкость прижилось в Японии. *Субаращии – удивительно, восхитительно и т. п. *Косэйщо – Министерство Благосостояния *Анщинщта – аж легче стало. *Кимочи варуи – омерзительно * До юу кото? Иттаи нани га? – Что это значит? Что могло произойти? (экспрессивно) * Тэтсу ва атсуи учи ни утэ (нэ) – куй железо пока горячо. ****      Расстояние между Чиёда-ку и Минато-ку впервые за почти полтора года моей работы в первом и год проживания во втором показалось мне удивительно короче обычного. Огни магистралей пролетели так незаметно, подмигивая мне сквозь стёкла автомобиля, что я и охнуть не успела, как валидатор на въезде в паркинг воинственно потребовал мой ID, который я, опомнившись, всунула ему тут же, усмирив рассердившееся чудо и заставив выпалить тупое приветствие. Видимо, я потерялась в круговороте догадок о том, что могло послужить причиной столь внезапного вызова самолично Кёкучо, что не могла думать ни о чём другом, даже вся неприязнь от свидания вывалилась из памяти. Ни одной достойной причины столь выдающегося события моей скучной работы я слепить так и не сумела: в отчаянии и предвкушении я заставляла надувшиеся ноги в парадно-выходных туфлях ковылять по полу, нервирующе цокая каблуками. Лишь бы не упасть. Редко одеваю такую жуткую обувь, поэтому мучаюсь каждый раз: как будто всё с азов начинать надо. Привыкать к боли то есть, ходить-то меня научили, хоть на этом спасибо… Коридор в офис Кёкучо был пафосно пуст и беззвучен, отделан в металлически-стеклянном стиле, поражая своей внушительной серьёзностью и авторитарностью. Не то, что у нас: Энфорсеры ползают как муравьи по углам, ещё всякий дотошный персонал мелькает… Я бывала здесь нечасто, но никакого волнения при встрече с шефом не испытывала, на данный момент мою грудную клетку переполняла лишь неистовость любопытства — то качество, которое вот-вот атрофируется благодаря такой насыщенной рабочей жизни. А ведь жаль: я его всегда ценила. Раздвигаясь передо мной, стального цвета двери делали обзор всё шире и шире, пока не представили моему взгляду почти полный вид интерьера кабинета главы Бюро Общественной Безопасности — я была деловито приглашена войти. Стоило мне ступить внутрь, как каблук упёрся в поверхность ковра, мягко утопая в нём, немного затрудняя мой следующий шаг. Ковром яркого цвета амариллиса была торжественно и помпезно устелена дорога, пролегающая вертикально длинной, разделенной на три — одну пошире в середине и три поуже по бокам — полосой, ведущей вдоль от самих дверей до рабочего стола. Кабинет отличался простором и приятным глазу, успокаивающим освещением, чем вызывал во мне приглушённую зависть и затаённую обиду за те в сравнении с этим бедные условия, в которых в поте лица трудилась я на благо своей родины. Вероятно, лишних квадратов ему добавлял глобальный минимализм, в котором был выполнен офис: кроме двух чёрных диванов, установленных один против другого и взирающих на одиноко красующийся между ними низкий журнальный столик, и широкого рабочего стола с двумя мониторами и креслом, гордо служащим символическим троном в комнате, в этой скромной обители ничего больше не было. Ни цветов в горшках, ни ваз, ни картин, ни тематических статуй, как это обычно бывает — совершенно ничего. Офис был отделан в холодных, металлических, серебристых и синих тонах, чем создавал странную иллюзию прохлады. А на стене, точно позади стола и прямо напротив дверей, в высоком качестве выводилось голограммное изображение земного шара, транслируемое напрямую со спутника. Интересно, к чему это? На одном из тех диванов восседала в умиротворенной позе, как, пожалуй, и подобает начальнице, скрестив руки в замок и положив их чуть ниже живота, глава Бюро Общественной Безопасности при Министерстве Благосостояния, Касэй Джощю. Женщиной она была уже в годах, хотя я никак не могла визуально определить её точный возраст (надо напомнить себе посмотреть в её личном деле), однако выглядела весьма презентабельно и легко сумела бы убедить в своей внутренней молодости. Сизо-серые, седые коротко остриженные волосы придавали ей некую, можно сказать, элегантность, небольшая чёлка аккуратно зачёсана на правую сторону лба; длинное прямое платье серого оттенка идеально комбинировалось с чёрной пелериной чуть длиннее локтя, не застёгнутой, лишь соединенной небольшой горизонтальной полоской ткани кнопками по бокам; в ушах сияли золотые серьги-гвоздики с бирюзой — как символично! Из-под очков в золотой, в цвет к серьгам, оправе на меня мягко взирали очи тёмного индиго, губы в светло-бежевого оттенка помаде расслаблены, сомкнуты в прямую линию. Эта женщина выглядела весьма дружелюбно, впрочем, вела себя так же: я не припомню о ней ничего дурного, слетевшего бы с чужих уст, она полностью перечеркнула тот избитый стереотип злого, ворчливого начальника, который нередко посещал меня до начала карьеры. Мудрость возраста сочеталась с гуманностью авторитета, что мгновенно располагало к ней людей — неудивительно, пожалуй, что именно эта женщина возглавляла Коанкёку. Преодолев разделявшее нас расстояние, я с почтением склонила голову в приветствии. Мне послужил ответом доброжелательный блеск тёмно-васильковых глаз. — Осуваринасай, Уэда-кун, — мягким, даже заботливым голосом пригласила меня сесть напротив начальница. Я неспешно последовала к дивану, аккуратно и бесшумно сев, сумочку-конверт легонько оставила отдыхать на коленях. — Прошу прощения за столь внезапный, поздний вызов… — начала женщина учтиво, — мне пришлось, насколько я могу судить, оторвать вас от дел… — её взгляд обследовал меня с ног до головы. Сначала я не сразу поняла, откуда в принципе она могла догадываться об этом, но спустя пару секунд на меня обрушилось осознание. Я опустила голову, узрела свои ноги в телесного цвета капроне, в чёрных вечерних туфлях, мне показались во всей красе кашемировые рукава моего платья, достигавшего колен, красивый шоколадного цвета тонкий плетёный пояс, сумочка-конверт, я вспомнила о макияже на лице, совсем не том, слабом, голограмму которого я носила на работе, а об объёмно накрашенных ресницах, заметно придающих мне более кокетливый вид, об уложенных, немного завитых локонах светло-каштановых волос, об… «Ками-сама!» Какая же я невнимательная идиотка! В таком виде, на каблуках, в Бюро! Непозволительно! И неважно, что не в рабочее время! Как я могла забыть о голограмме! Вот в такие неприятные моменты я и пользуюсь костюм-девайсом! Как глупо… — Ииэ-ииэ, зэнзэн, — я смущённо покачала головой. Какая же расторопная! Какая же невнимательная! Что меня так выбило из колеи — этот идиот или внезапный вызов, что я и думать забыла о своём внешнем виде, даже боль от туфель не подала мне идеи о собственной безалаберности! А если бы кто из собачек увидел? Ладно, Козуки, а Такаги потом обсуждать бы это начал, пользуясь великолепной возможностью вспомнить мне всё хорошее. Как покину кабинет — тут же надену голограмму. Кёкучо, распробовав моё замешательство в воздухе, лишь проигнорировала его, сведя напряжение на «нет». — Я надеюсь, обо всех важных делах вы успели позаботиться, поскольку следующей возможности на отдых может в ближайшее время не представиться… Мои каре-бардовые глаза столкнулись во взгляде с очами тёмного цвета милори, и точно тот час же заглохли еле слышные жужжания компьютеров, а воздух, и без того обманчиво прохладный, обратился в острые пики сосулек, грозящие обрушиться на голову. Я сразу заподозрила: намечается очень важный разговор, но с толку напрочь сбивало непонимание, с чего бы мне выпало такое счастье, и с непривычки к такому внезапному ветру перемен меня тревожил лёгкий дискомфорт. Я смиренно приковала своё внимание к собеседнице, бессловесно выражая заинтересованность. — Скажите, Уэда-кун, — произнесла она с мутным любопытством, которое мне удалось засвидетельствовать, — в тот день, когда вы получили ваши результаты теста на профессиональную пригодность, выбирая из рекомендованных вам Сибил карьерных опций, руководствовались ли вы чем-то? «Нани сорэ?» Мне совсем не нравилось, в какую сторону заходил наш разговор. Совершенно не выношу такие вопросы, несмотря на то, что я запрограммирована на них отвечать не хуже дрона, сбоев за собой, к счастью, не наблюдалось. — Сорэ ва… мочирон, — робко ответила я и, дабы не казаться неуверенной в себе дурой, подкрепила колебания в голосе яркой решимостью в глазах. — Тогда, — она вскинула седую бровь, — у вас должна иметься твёрдая, веская причина, оперируя которой вы сделали свой выбор, не так ли? А вот этот вопрос таил в себе неизвестную мне прежде тяжесть, какой-то дурацкий вес, под которым моя пытливая голова рождала попытки найти скрытые смыслы. «К чему всё это ни с того ни с сего?» — Тоозэн дэс, — отчеканила я, не позволяя себе разорвать визуальный контакт и дать слабинку, замешкавшись. Расслабляться нельзя: в этой игре есть раунды, в которых тебя испытывают; исходы таких раундов порой закладывают основу новым уровням этой самой игры — будет то «level-up» или «level-down», зависит от тебя. — Сорэнара… Соно рию га кикитай. — Чтобы поддерживать исполнение закона. Если Сибил определяет меня как пригодный для этого кадр, я не могу позволить пропадать зря своему потенциалу, я чувствую себя обязанной внести свою лепту в это благородное дело. Мой ответ последовал незамедлительно и без колебаний. Я знала назубок каждое, произнесённое мною слово. Всего лишь сценарий. Всего лишь реплика. — Нан но тамэ? — Безусловно, ради общественного блага: гармонии, мира и процветания. Я не хотела бы банально перефразировать являющиеся априори ценности, однако интересы коллектива важнее интересов индивида, потребности общества несут большую значимость, нежели потребности конкретного лица. Признание этой истины — та эволюция, к который мы наконец пришли. Мы единственные. На той ступени развития, на которой мы находимся сейчас, критически необходимо понимать ценность чистой и отлаженной работы закона, а также всецело осознавать те плоды, которые она принесёт. Каждый человек нуждается в безопасной жизни в защищённом обществе, которому чужды пережитки прошлых, диких эпох. Именно поэтому и существует Кейджика. Я полагаю, что Сибил выбирает людей именно с такими взглядами на ситуацию, дабы возложить на них бремя этой профессии, профессии Инспектора. И это, в разных вариациях, я тоже знала наизусть. Совершенно неважно, что я преследую другую цель, а забочусь о коллективном интересе только с тем, чтобы он угождал моему личному — никому не обязательно этого знать. Касэй прикрыла тёмно-сапфировые глаза, сопровождаемая глухой паузой. Это позволило мне на мгновение расслабиться и отвести взгляд в сторону. — Соо ка… — заключила глава безэмоционально: я не могла разобрать, была ли она удовлетворена мною сказанным. Впрочем, мой ответ также являлся универсальным ключом. Он был безвредным, я знала. — Как я вижу, вы полностью уверены, что понимаете, что это такое — работа Инспектора?.. — вопрос прозвучал как утверждение, и мне всё стало ясно как день. — Хай, — твердо кивнула головой я, чувствуя, как мышцы в плечах поддаются вожделенной волне отдыха. Загадочный вес череды её вопросов испаряется в мнимой прохладе воздуха, сосульки, теряя всякую опасность, начинают таять. Кёкучо внезапно, но в то же время спокойно и постепенно меняет позу — кладёт одну ногу на другую, размыкает замок из пальцев, находя одной ладони применение — поправляет позолоченную оправу дорогих очков — и в неожиданном для меня разочаровании вздыхает. — Очень хочется на это надеяться, — произносит она с некой долей унылости. «Я её не убедила? Да не может быть!» — Как вы, должно быть, понимаете, речь пойдёт о деле под номером 102. ++++ * Осуваринасай – присаживайся. * Ииэ-ииэ, зэнзэн – вовсе нет * Нани сорэ? – в данном случае в значении «К чему это?», дословно – «что это?». * Сорэ ва… мочирон – конечно. * Тоозэн (дэс) – естественно, разумеется. * Сорэнара… Соно рию га кикитай – в таком случае я бы хотела услышать причину. * Нан но тамэ – с какой целью? * Кейджика – Отдел Уголовных Расследований. * Соо ка – вот как… (в утверждении)