In The End

         Я потрудилась не выказывать заслуженного удивления, отгородившись от почти риторического вопроса сухостью взгляда, однако такая непосредственная смена темы — с каких-то абстрактно-философских вопросов немного личного характера на чопорно-деловые с прямым указанием на предмет — была весьма неожиданна для меня. Более того, сам неоспоримый факт того, насколько хорошо я знала эти три цифры, вводил меня в крайнее замешательство, выкапывающее из моего сознания плотными горстями разного характера мысли, абсолютно не уместные в данный момент и бессвязно метающиеся из одного мозгового полушария в другое.      «С чего это я должна понимать? Вообще не соображу, при чём здесь я, ибо Щимомуре она всё доверила. Отчёты все есть, за мной никаких нарушений не зарегистрировано…»      В свою очередь я машинально кивнула. Кивать — это вообще замечательно: один из отлаженных, доведённых до идеала механизмов, не несущих в себе ни эмоциональных окрасок, ни личной оценки, полностью нейтральный, выражающий либо отстранённое согласие, либо невинное непонимание — что идеально, на мой взгляд, вписывается в базис требований гарантированного выживания в этом обществе — и никогда не сулит ничем предосудительным или таит в себе опасность быть неверно растолкованным.      — Это дело теперь оставило особый след в истории Отдела Уголовных Расследований, поскольку четвёртой жертвой стал его работник, трагически погибший от не знающей пощады руки преступника, — холодно продолжила глава Коанкёку, оглядывая меня с каким-то хорошо скрываемым, но всё же различимым за тёмно-ирисовыми туманами глаз скепсисом. Даже говоря о таком кровожадном злодеянии, совершённым с её подчинённым, она оставалась каменно, профессионально объективной, отчуждаясь на непреодолимые расстояния от какого-либо рода чувств, при этом гордо и достойно сохраняя присущую ей гуманность и непредвзятость. — Прошло почти двадцати четыре часа с тех пор, как труп бывшего Энфорсера Ичигакари, Сасаямы Митсуру, был представлен на всеобщее обозрение как и простым гражданам, так и средствам массовой информации. Обращаясь к отчёту о колебаниях зафиксированного в районе места преступления Эриа Стресс-Левле, полученным мною пару часов назад, я не нахожу в себе силы закрывать глаза на факт: ситуация вскоре может выйти из-под контроля. Эриа Стресс-Левл повышен в несколько раз больше нормы, столь критические показатели не оставляют Бюро Общественной Безопасности иного выбора, кроме как наложить свой авторитет на средства массовой информации в той мере, в которой это будет наиболее оправдано.      «Омигото да! Соко мадэ?.. — позволила себе я выпустить на свободу эту шальную, борзую мысль, с непонятной мне радостью отмечая: — Народ в таком ужасе, что они берут под контроль печать и телевидение, большую часть сети и… Давно такого не было!»      Истёртая до дыр серьёзность разговора аномально боролась за лидерство с дикостью моих мыслей, точно пытаясь обуздать меня, получив в своё пользование мои реакции, но тщетно: я слишком владею собой перед лицом второй после самой системы инстанции справедливости, чтобы допускать ошибки, вот только свирепые, клюющие меня подобно стае бешеных ворон или голодных стервятников в безводной, удушливой пустыне мысли никуда уходить не торопятся — что ж, будем с ними как-то уживаться.      — Хидои корэ. Ханнин о томэнакэрэба наримасэн, — обеспокоенно, но уверенно и чётко слетали слова с моих губ, так же резко и неудержимо, как задыхающиеся, лопающиеся от сдавливаемого их, накопленного ими же пара, переработанного в тягучие капли, тучи сбрасывают на землю слёзы дождя — порывами вниз, позволяя им небрежно разбиваться об асфальт, подобно мизерным прозрачно-водянистым метеоритам.      — Соно тори, — поддержала меня женщина, приподнимаясь с дивана, сводя руки за спину, снова в замок, затем немного подняла голову, точно искала что-то в металлической прохладе стен, точно пыталась рассекретить нечто наглухо запечатанное за их блеском, затем вопросила меня, не отводя взора и не поворачивая головы в моём направлении: — Нэ, Уэда-кун, сколько, по вашему мнению, людей в этом городе сказали то же самое?      Я театрально потупила взгляд, в безысходности опустив глаза на колени. Вопрос был снова риторическим. Ответа от меня не ждали: его малоприятность не разрешала ему быть оглашённым. О таких вещах я не в авторитете рассуждать вслух, по умолчанию подразумевается, что он мне известен. Я могу лишь покорно выжидать, пока выше меня стоящее лицо продолжит.      — Именно. Не составит труда вообразить, о чём думали прохожие, поражённые такой картиной и морально загнанные в угол перед опасностью, о существовании которой они не подозревали. Перед опасностью, которую они не могут контролировать. И только до тех пор пока у них есть, за чью спину спрятаться, кому довериться, они будут идти дальше, по проложенному для них прежде пути, чётко, без колебаний. Однако нужно учитывать один немаловажный фактор: это уже четвёртое убийство. Когда человеческая душа сталкивается лицом к лицу с не постижимыми ею реалиями, когда проблемы пред ней встают стенами, по которым нельзя вскарабкаться, дабы спастись от неизбежного, когда подвергается неведомому доселе страху, в ней начинают медленно зарождаться сомнения. А насколько сильна та опора, что поддерживает нас? А так ли нестираема грань, пурпурными чернилами прописанная законом, призванным оберегать и защищать, которая отделяет нас от зла? Крепка и нерушима ли та самая справедливость, что торжествует в нашу благоговейную эру миролюбия и гармонии? И если завтра я выйду на улицу, какова вероятность риска стать пятым?.. — вопросительно декламировала Кёкучо, устремляя свой темно-сапфировый взор на меня. Он был по-прежнему маловыразительным, но это нисколечки не мешало ему поражать меня, буквально атаковать острыми и меткими иглами убеждения, безболезненно входившими насквозь в моё сознание и подтверждающими как-то властно даже то, что я и без того отлично понимала, затем бесследно исчезая, заставляя меня забыть о миллисекундном давлении, которому я была подвержена. — Вакару ва нэ, Уэда-кун? — слова были изложены в низкой тональности голоса, заставляла молчаливо поднять голову.      И даже пусть я прекрасно понимала, что до меня пытаются донести, я находила крайне затруднительным отвлечься, переключить мысли на что-то ещё. Те дикие мотивы, которые наигрывало мне воображение минуту назад, были потеснены, нет, полностью заглушены тонким в сравнении с их песнями звуком её голоса. Нет, я не могу сказать, что ощущала себя под страшным давлением её авторитета — я солгу, если так скажу. Однако я и вправду в какой-то мере являлась заложницей атмосферы, может, на самую безотчётную долю секунды.      — Благодаря системе Сибил — это знает сегодня каждый — нам удалось осуществить то, над чем веками бились в агонии наши предки и чего по сей день не достигло западное общество: мы установили мир, в котором человек защищён. Он рождается защищённым, он живёт и исполняет свой социальный долг защищённым, он умирает в глубокой старости, успокоенным всё тем же чувством защищённости. Даже если не за себя — за своих потомков. Мы, Коанкёку, не просто служим для наших граждан символом защиты — мы на самом деле являемся хранителями того самого чувства безопасности, которое смог обрести современный человек, вкусив целебные для разума плоды системы Сибил. Именно по этой причине каждый, от мала до велика, усомнившийся в догмах, привыкший жить в согласовании с которыми, потеряв то важное, ставшее почти родным окрыляющее чувство безопасности, подвергнет недоверию прежде всего нас, — заключила женщина скептически, высвобождая руки из замка. — И знаете, Уэда-кун, что самое страшное? — дотошное внимание её глаз столкнулось со мной, въедливо вцепилось, натиском требующее отдачи. Я механически подалась плечами вперёд, словно глупый, невежественный крестьянин несмело и одновременно жадно припадает к величию аристократа; это было сделано нарочно, хотя признаюсь: что она от меня хотела услышать, я тогда не понимала. Впрочем, как и вообще то, к чему нас должен был этот разговор подвести. Бессловесно отсчитав секунд десять моего такого ожидаемого молчания, моя начальница снизошла до меня с ответом:      — Они будут правы.      Я в недоумении сдвинула бровь.      Пресную тишину, на фоне которой всё это время пышными бутонами пафоса расцветал наш разговор, нарушил размеренный звук негромких шагов: Кёкучо отвернулась от меня и медленно направилась к своему рабочему столу, что-то — я несильно-то намеревалась углядеть, что это, спрятавшееся за дисплеем монитора — с еле слышным шорохом приподнимая, затем снова развернувшись вполоборота, предстала передо мной во всей красе, по-хозяйски опершись о край стола и, похоже, не имея ни малейшей интенции наградить меня честью и сократить небольшую, но новую дистанцию, зародившуюся между нами и верно исполняющую роль своего рода спазмолитика для атмосферы. Благосклонным жестом она приподняла руку и ознакомила меня с предметом, ставшим полноправным виновником того, почему мне больше не приходится чувствовать на себе слабый дискомфорт от порой нежелательно, лишне проницательных взглядов шефа, которых невозможно избегать, будучи в таком близком глазном контакте. Металлический, небольшой и лёгкий предмет в серебристо-сером цвете нахально сверкнул, бесстрашно бросая вызов даже сиянию отблесков стен, сливающихся в холодной палитре с бело-голубым освещением, опускающим надменно и лениво своё фотонное покрывало прямо с потолка на наши головы, сомкнутый аккуратно между тонких пальцев, едва ли поверженных под тяжестью цифр возраста их обладательницы. Касэй-кёкучо демонстрировала мне не что иное, как канщикан-девайс моего, очевидно и почти вне сомнений, бывшего коллеги, удобно расположившийся в её ладони.      «А теперь изобразим удивление…»      Я полностью развернула корпус влево, мои глаза немного приоткрылись в горьком изумлении, подобном тому, когда тебя удручает не самая приятная, но далеко и не смертельная новость. События между Гинозой и Когами шустро нырнули в мои мысли, я-то с этим придурком почти посмела забыть о таком весьма не маловажном событии, которое по праву достойно грядущих завтра обсуждений, но благодаря начальнице смогу их освежить. Стало ясно, к чему вся эта словесная прелюдия, ласкающая мои уши.      — Это, — она наглядно приподняла столь юридически могущественный ещё несколько часов назад, но ныне ничего не стоящий, возможно, уже официально лишённый своей значимости и былого социального веса предмет, — компромисс, к которому мы с Когами-канщикан были вынуждены прийти в силу серьёзных разногласий, касающихся дела под номером 102, — твёрдо и авторитетно растолковала она, периодически переводя свой решительный взор цвета тёмной гортензии с моего лица на самое неопровержимое доказательство принадлежности к Коанкёку, ранее сопутствовавшее Когами на его карьерной, едва ли тернистой дороге. Я осуждающе покачала головой, несильно, медленно, плавно, чтобы не выглядеть слишком субъективной по отношению к услышанному. Говорить было ничего не нужно, я могла предвидеть, как ещё не озвученный, но уже окрылённо висевший в воздухе вопрос, дующий мне в затылок бесконечными прохладами комнаты, надсадно воспевавший свою, играющую точно в такт жестам и взорам говорящей песню, будет рано или поздно беззвучно сброшен на мой силуэт, и я, не в силах увернуться, должна буду умудриться ответить на него правильной комбинацией движений, ожидаемым от меня блеском глаз и, возможно, желанной в данной ситуации фразой. В делах с начальством всё продумывается до мелочей, даже то, что, как нам кажется, является порождением исключительно наших чувств и мыслей. Немного испытующий взгляд Кёкучо заставил меня приподняться с дивана — я всё же верю, что я просто умею читать ситуацию, то есть то, что и когда от меня требуется, а не неосознанно реагирую на её невидимые знаки — и немного приблизиться к ней, расположившись точно напротив. Глава Коанкёку прикрыла глаза и со вздохом положила гаджет на край стола.      Всего лишь один, как может показаться человеку, не знакомому с нашей работой, очередной и непримечательный продукт научно-технического прогресса современности, который служит вот уже множество лет верным и надёжным подспорьем основ нашего общества; всего лишь один, простой и понятный на вид гаджет, беспрерывно и самозабвенно служащий нам, стражам мира и порядка, незаменимым помощником в нашей требовательной профессии, повсеместно сопровождающий каждого из нас и взгромождающий на свою компьютеризированную голову существенную часть нелёгкого бремени исполнения нашего долга; всего лишь один, классически строгий и выдержанный в минимализме дизайна аксессуар, таящий в себе кладезь разносортной информации, дотошно охраняющий верные ключи к самым сложным ячейкам замка гражданского общества, являющийся нерушимой кибер-крепостью для каждого, даже самого хитроумного хакера, которую не суждено взять силой никаких замудрённых кодов и ядовитых вирусов, серверы-защитники которой бессмертно и бесперебойно маячат в цифровой паутине, отлаженно и бойко отражая любые, самые напористые и безжалостные атаки; всего лишь часы-браслет, который мы почти двадцать четыре часа в сутки обязуемся носить на левом запястье, который есть для нас самое первое, важное и незаменимое удостоверение личности, искрящееся социальной мощью и символизирующее нашу приближённость к единственно верной судье и неоспоримой гуру этого века — всего лишь канщикан-девайс, от которого Когами Щинья имел наглость и стыд отказаться, как от какой-то никому не нужной безделушки.      — Именно Когами нашёл тело Сасаямы, изуродованное и спрятанное за детищем маркетинга, голографической иллюстрацией рекламного щита. Его коэффициент преступности не просто поднялся — он подскочил на десятки единиц, что, как вы понимаете, не заставило долго ждать и затемнения оттенка сайкопасу. В связи с этим я была вынуждена принять малоприятное решение о временном отстранении Когами-канщикан от дела. Полагаясь на свой опыт работы, я могу сказать, что произошедшие в его психике изменения являются прямым следствием случившегося и не чем-то удивительным: по тому же принципу, по которому поднимается Эриа Стресс-Левл, повышается и личный уровень стресса, поэтому нами был предложен срочнейший курс терапии. К несчастью, Когами наотрез отказался от лечения и, по словам Инспектора Гинозы, покинул здание вскоре после нашей с ним беседы, — с нескрываемым, бьющим вибрациями голоса по частичкам воздуха разочарованием Кёкучо одарила меня сладкими деталями того, что мне повезло лицезреть собственными глазами. — Когами Щинья, буквально вчера уважаемый Инспектор и один из лучших работников Кейджика, сегодня повернулся к нам спиной, столь безрассудно и безответственно пустив всё на самотёк, оставив нас при этом в критическом кадровом дефиците и с будоражащим общественность и крушащим ментальное равновесие людей делом, в котором за два месяца мы значительно не продвинулись, — авторитетно подвела итог начальница, не гнушаясь недовольства и досады, угрюмыми цветами окрасившими овал её лица. Я продолжала своё скупое молчание, окаймленное вдумчивостью взгляда и обделённое какими-либо эмоциональными оттенками. — Вы же понимаете, Уэда-кун, о чём это говорит? — слегка наклонив голову в бок, как будто найдя новый, более ей подходящей угол обозрения, и подперев подбородок полусогнутым указательным пальцем, вопросила она меня риторически, многозначительно понизив голос.      Моя голова немного наклонилась в лёгком, но медленном, продолжительном кивке, растягивающем на доли дребезжащих миллисекунд своевременный ответ, не нуждающийся ни в подтверждении, ни в проверки его истинности. И даже если я отброшу на мгновение факт того, что все слова, которыми я одариваю Кёкучо при каждой, нечастной нашей встрече, от начала и до конца являются всего лишь вербальной оболочкой того, что она считает нужным услышать, я всё же не дам себе солгать: в данный момент я целиком и полностью с ней солидарна — такой расклад ощутимо облегчает процесс коммуникации, но напряжения, тихо бурлящего в мёрзлом воздухе, меньше не становится.      Седоволосая глава Коанкёку мерно оглядывает мой силуэт, застывший в одной позе точно напротив её, почти незаметно, убегающим от внимательности взора движением сокращает наклон головы, возвращая её в ровно-вертикальное положение, и, одобрительно приподнимая уголки губ, спрашивает:      — Обдумывая произошедшее, я столкнулась с вопросом: а до конца ли осознавал Когами, на что шёл, выбирая своё место работы, и действительно ли он знал, что значит быть Инспектором Бюро Общественной Безопасности? Собственно, именно по этой причине я задала вам тот же вопрос в самом начале…Что вы думаете по этому поводу, Уэда-кун?..      Эта женщина имеет отчего-то мешающую моему спокойствию, забивающую каналы своевольных мыслей подобно пробке, закупоривающей наглухо бутылку, предотвращая её кипучее содержимое от необратимого высвобождения, манеру вести беседы. И вроде бы всё как обычно: я собранна, сдержанна, начеку, но что-то определённо не так — какая-то пружина внутри натянута, какой-то гвоздик в установке расшатан, какой-то файл в программе нестабилен. Наверное, это естественно: она же мой босс. Однако сейчас нужно быть предельно осмотрительной и не наговорить лишнего, ибо к случаю Когами Щиньи я ни капельки не равнодушна и мне есть ох как много чего сказать по этому поводу!      — Это… — потихоньку подступила я с ответом, — безусловно, непростительно, — слово сорвалось с языка так неосторожно, словно вырвалось из теснившей его вечно клетки профессиональной этики, однако было воспроизведено таким образом умышленно. Кёкучо в лице не изменилась, и всё же где-то на потемневшем, мрачном дне густо-василькового океана её очей туманно проглядывала тонкая и поначалу неприметная заинтересованность, побуждающая меня продолжить. — Я понимаю, что потерять сотрудника должно быть… весьма неприятно, и это естественно для человека — предаться душевным томлениям и безутешно переживать утрату, но если оставаться до конца честной, то подобного рода поведение для Инспектора в принципе неприемлемо. Отворачиваться от долга и сбегать от обязательств — это первый рубеж, который Инспектор не вправе себе позволить когда-либо перейти. Мне досадно знать, что Когами-сан оказался настолько… — я на мгновение затерялась в выборе правильного слова, озабоченная тем, как бы за язык не зацепилось неуместное, — подверженным влиянию и не отдающим себе отчёт в том, что является фундаментальным, основополагающим в нашей профессии. Следовательно, отвечая на ваш вопрос… нет, я не думаю, что, делая свой выбор, Когами-сан в действительности имел правильное представление о том, что подразумевает работа Инспектора.      Закончив свою пламенную речь в полногласие на заметной, но допустимой сейчас нотке разочарования, я позволила себе немного расслабиться, выражение моего лица приобрело нейтральный характер, обрисовывающий мой вывод о почти уже бывшем Инспекторе больше как объективную констатацию факта, нежели субъективную оценку. Чего греха таить: я ни на йоту не сомневаюсь в своей безоговорочной правоте относительно нашего неповторимого любителя нянчиться с псами Когами, она столь же точна и не требует быть подвергнутой доказательству, сколь теоремы в геометрии. Вот только для чего ей это знать? Едва ли любопытничает. Чтобы посмотреть на мою реакцию, узнать получше, из какого я слеплена теста, какими принципами руководствуюсь и каким догмам следую? Но это, как по мне, начальник её статуса и без того практикует при первой попавшейся возможности, для чего заводить эту тему сейчас, вызывать мне почти посреди ночи и обсуждать эпичный поступок глупого Когами? Если только….      — Что ж… — спешно оборвала начинающую обволакивать наши силуэты и сплетаться вокруг них в свои причудливые сети тишину женщина, с бесцеремонно проникшим в свой сапфирный взгляд одобрением отвела руки за спину и опёрлась ладонями о край стола, стойко принявший столь нежеланную роль стать точкой опоры в её авторитетной, но непривычной для меня позе. — Когами меня глубоко разочаровал, и я не хотела бы впредь так ошибиться в людях, — она удручённо сдвинула брови. Пожалуй, разочарование — самая сильная и яркая эмоция, продемонстрированная мне ею во всех её угрюмых красках. — Мне хочется верить, Уэда-кун, что сказанное вами раннее действительно является непреложной для вас истиной, — оптимистично поделилась своими пожеланиями она не без доли надлежащей строгости; они отчего-то прозвучали для меня напутственно. — В связи с чем я рассчитываю на наше плодотворное сотрудничество… — двусмысленная, многоликая фраза, богатая на всевозможные трактовки и интерпретации, лихорадочно менявшая свои значения в моей голове, посмела дестабилизировать моё равновесие, заставляя меня заманиваться на несуществующие, возможно, в словах подтексты и делать тем самым странные выводы, — … в этой нелёгкой для нас ситуации, — моментально оборвав все возможные смыслы и точно подведя под одну черту все придуманные мною значения, соизволила уточнить Кёкучо. — А она, нужно признать, оставляет нас в затруднительном положении. Ичигакари теперь остаётся с тремя Энфорсерами и одним Инспектором, что абсолютно недопустимо, учитывая серию преступлений, с которыми мы вынуждены иметь дело, если даже в полном составе первой команде вашего отдела не удалось выйти на след злоумышленника… Гиноза-кун обмолвился со мной о том, что Сасаяма-щиккокан, как он выразился, «вёл своё расследование», но смысл данного высказывания остаётся для меня туманным: оно само по себе нелепо, подобно оксюморону. Впрочем, что бы то ни было, Сасаяма-щиккокан унёс это с собой в могилу. Однако положение дел неутешительное и без этого. Люди, в полном бессилии брошенные на встречу лицом к лицу с самыми тёмными и низшими ступенями нашей пирамиды, такими как обычные убийства, изнасилования, вооружённые нападения, кражи, регулярно пополняют изоляторы и реабилитационные центры, искалеченные шрамами злодеяний, непостижимых для их понимания. А что тогда говорить об этом преступлении? Даже не глядя на цифры, я не могу в полной мере представить угрожающие обществу, как целому, так и каждой его части, последствия. Если критические меры не будут приняты немедленно и этот кошмар не будет остановлен…— бриллианты цвета индиго угрожающе сужаются, вероломно выдавая углубившиеся морщинки меж бровей, — Уэда-кун, поверьте, ни вы, ни я не хотим знать, что это всё может за собой повлечь… — точно лёд трезвонит о хрусталь бокала, слова Кёкучо, одно за другим, с оглушающим звуком разбивались о моё сознание, а затем, плавно и даже как будто заботливо, подобно жемчужному шампанскому, которое постепенно увлекает за собой в водоворот пузырьков кубики сахарного цвета, томимые в стекле, до меня донеслась негромко бурлящая, постепенно закипающая угроза, принесённая нисходящей интонацией и низким тоном голоса, заполняющими мой слух. Я неуютно вжала плечи, студёный воздух показался ещё более неестественно холодным и упорно пробивал свой путь под рукава моего платья или мне так казалось. Всецелое понимание того, что угроза, дамокловым мечом рассекающая пространство между нами, была обнажена не для меня, не сумело утихомирить закрадшееся внутрь неловкое, инородное ощущение.      «Это ли, — вопросила я себя, — и есть то самое давление авторитета?»      Но ведь не будь она так хороша в искусстве наводить страх даже на таких, как я, одним своим голосом, так убедительна во внушении опасности до той степени, когда ты невольно начинаешь колебаться, сомневаясь, ты или же что-то другое является причиной неподъёмной тяжести над головой и пронизывающего шёпота холода под одеждой, то занимала ли она бы ту завидную должность, которую носит по сей день?      Женщина прикрыла глаза, слышно выдохнула, а потом мягко, исцеляюще одарила меня тёплым взглядом цвета сумеречного осеннего неба глаз — и теперь уже мысленно выдохнула я. Грациозно оттолкнувшись от стола, моя начальница преспокойно прошагала к своему креслу, безмятежно обходя стол, развернула свой трон за ручку и, бесшумно в него упав, пододвинулась поближе к рабочему месту.      — С сегодняшнего дня вы будете ничем не ограничены в расследовании. Я также хочу, чтобы относительно всего, что касается дела номер 102, вы рапортовали непосредственно мне, а не Щимомуре-хонбучо. Причиной визита Когами ко мне сегодня в первую очередь послужили разногласия с Инспектором Щимомурой по поводу того, как надлежит проводить расследование в дальнейшем. И хотя я была солидарная с позицией Щимомуры-хонбучо, это, равно как и произошедшее с погибшим Сасаямой, является ярким примером того, что многоуважаемый Инспектор не совсем справляется с возложенной на него задачей. За неимением отлаженной и гармоничной работы между детективами, вероятно, мы и находимся в столь сложной ситуации. В связи с этим я пришла к выводу, что отныне лично буду следить за его ходом. Безусловно, Щимомура-канщикан формально по-прежнему является главой расследования, и вы продолжите тесную кооперацию с Сангакари, однако не стоит чувствовать себя чем-либо обременёнными.      Что до Ичигакари… Отдел потерял двоих сотрудников, а Гиноза-кун, усердию и отдачи которого я не перестаю поражаться, каким примерным сотрудником ни был бы, не справится сам. Даже если и справится, существуют некоторые обстоятельства, способные пошатнуть эффективность его работы. Нужно полагать, произошедшее не прошло для него бесследно: они с Когами были зачислены вместе и работали бок о бок около четырёх лет. Смерть Сасаямы также является немаловажным фактором, служащим неприятным примером для его товарищей-энфорсеров последствий, в которые для каждого из них может обернуться эта профессия… Это эмоционально дестабилизирует даже латентных преступников, от чьей результативности чуть ли не полностью зависит исход поимки маньяка. Я бы сказала, что Первый Отдел в том состоянии, в котором я его вижу сейчас, изнеможён, устал… Разумеется, я не отстраняю его от расследования, я всего лишь хочу увеличить наши шансы на успех, поэтому, на мой взгляд, расшатанные болты безопаснее убрать или заменить на новые, дабы сохранить конструкцию. На данный момент нам требуются люди, способные по-новому взглянуть на старые вещи, не просто по-новому — трезво взглянуть, не имея никакого личного… так скажем, интереса в его расследовании, не связанные с ним какими-либо обязательствами за исключением профессиональных. И я верю, что именно вы в силах сделать это. В течение минувших дней вы проявили себя достойно, и я надеюсь, что продолжите проявлять себя так и дальше. Мне нужно, чтобы вы подошли к этому делу с небывалой самоотдачей и применили все, имеющиеся за плечами навыки, находящиеся в пределах вашей компетенции. Я уже сообщила об этом вашей коллеге. Мы больше не имеем права на поражение, мы не заслуживаем третьего шанса, это — последний. Проблема требует немедленного устранения… во имя правопорядка, а главное — безопасности народа.      Словно хаотичные, беспорядочные, сумбурные слова компьютерного языка — дребезжащие полоски, слеплённые из последовательно идущих один за другим символов, систематично скачут по экрану, попеременно сменяя друг друга, так и слова Кёкучо, быстро и вразлад заполняли мою голову, сокрушая её информацией, которую я отлично слышу и не хуже понимаю, соотношу, перерабатываю, но дойти до меня она окончательно так и не может, застревая в каком-то участке головного мозга, как будто тот впитывает её, консервирует, чтобы сохранить на потом. Я не успеваю осмыслить её, порадоваться, осознать, насколько замечательно я должна сейчас себя чувствовать. Так ли я этого не ожидала? Глупо скрывать: как только курс, выбранный шефом для разговора, показался мне странным, мизерная идея нашла и для себя уголок в голове. Но полностью поверить в то, что я наконец-то займусь чем-то серьёзным самостоятельно, обособленно и даже больше — по поручению самой Кёкучо посвящу себя расследование своего любимого преступления — давалось непросто.      Благо механизмы работали автономно, не дожидаясь моих команд.      — Хай, — монотонно выпалила я, склонив голову, — гамбаримас.      — Сорэ ва ёкатта, — одобрительно расценила мои действия Кёкучо, сдержанно улыбнувшись, — Таному дэскара.      А вот это уже может придавить меня весом ответственности — не поднимусь.      По всей видимости, больше от меня ничего не ожидали, и я посчитала подходящим моментом развернуться к дивану, на котором прежде сидела, и забрать свои, забыто лежавшие там сумочку и плащ, так как разговор подходил к концу, судя по всему. Прежде чем я успела повесить свою верхнюю одежду на руку, мягкий, бархатный голос начальницы достиг моих ушей:      — Моо хитотсу, — я автоматически обернулась и выпрямилась, — Воздержитесь от обсуждения этого с вашими коллегами. Полагаю, вам не нужно объяснять, к чему могут привести подобные новости в нашей ситуации, — мёдом пролился её размеренный, спокойный голос, свой взгляд сероволосая не спускала с меня ни на секунду.      Такая формальность со стороны начальницы была вполне понятна. Я послушно кивнула, добавив:      — Рёкайщимас.      — На этом вы можете идти, — известила наконец глава Коанкёку, освободив меня от неощутимого на сознательном уровне груза.      Зажимая висевший на левой руке плащ между локтём и прислонив её кисть плотно к груди, я не торопясь ретировалась, покидая помещение, измучившее меня своей, я подозреваю, несуществующей прохладой. Взгляд Кёкучо был ощутим на моей спине ещё некоторое время, после чего постепенно испарялся, а вскоре серебристые двери, как мне показалось, шумно захлопнулись за мной, и я лишь наблюдала, как моя тень, очерченная на полу, залитом светло-голубым светом, проскальзывающим из офиса начальства, была ими в итоге жестоко раздавлена. Моим спутником на пути в офис Нигакари была лишь ленивая, усталая мелодия каблуков, справиться с которыми моим ступням было с каждым шагом сложнее. Цоканье странным образом успокаивало, приводило мысли в порядок, снимало выставленные мною барьеры. Безудержное желание улыбнуться настойчиво закралось в сердце моих внутренних механизмов и бесцеремонно, нахально и завоевательно подчинило их себе: я почувствовала плавные движения скул, как уголки губ сгибаются вверх, как затвердевают челюстные мышцы — и я даже не намеревалась останавливать это. Тело охватила странная невесомость, похожая на предпраздничную суету, которой практически все так слабовольно поддаются в забытьё беззаботного детства. Мой шаг понемногу набирал обороты, а усталость ног не казалась таким уж непреодолимым недугом. Глаза уставились вперёд, словно что-то назойливо ища, тогда как мне просто нужно было сфокусировать взгляд куда-то. Пальцы нашли отдушину в мягкой коже сумочки, которую я сжимала в правой руке подобно релаксирующим, замечательным пузырчатым пакетикам. Я поймала себя на мысли, что именно сейчас, во всём — своей походке, осанке, совершенно не деловой одежде — я неожиданно для себя чувствую присущую всему этому важность, значимость, которую все эти незначительные детали неведомо откуда приобрели.      Какая глупость. Но неважно же: всё равно приятное чувство. Чем-то напоминает мой энтузиазм, когда год и почти уже три месяца, если быть точной, я сюда только поступила: мотивация, предвкушение, желание что-то делать, значимость во всяких обыденных пустяках. Это ощущение давно покрылось пылью, мотивация испарилась, иссохла, любопытство атрофировалось от своего замороженного состояния — оставалось лишь чувство ответственности и, быть может, где-то в глубине души тихо посапывала слабенькая, болезненная надежда на то, что когда-нибудь…      Радости жизни. Что для одного радости, для меня — обыденные условия общества. Материальные ценности, блага комфорта — очередная человеческая потребность. Я никогда не искала их, я всего лишь хотела познать что-то интересное, яркое, отличающееся от окружающих меня вещей, принимаемых как данность. Радость для меня это что-то плавное, спокойное, перманентное, незаметное. Но не сейчас. Эта радость — быстрая, резвая, суетливая — точно искры.      Как ни странно, но в голове пока не было вопросов о том, что и как я буду делать, с чего начинать, какой способ работы выбирать, ведь доселе на мне не весела личная ответственность в ловле настолько особо опасных отщепенцев, — впрочем, как и вообще действительно опасных преступников, — она лежала в основном на Щимомуре, но меня едва ли это беспокоило: это уже дело десятое. На что мне собачки, в конце-то концов? Главное не это… Главное…      Чем проворнее добыча — тем интереснее хищнику. Посмотрим, что на самом деле из себя представляет наш пластинатор. Узнаем, что его мотивирует, что вдохновляет, что является причиной его выставки и есть ли цель, которую он преследует, вооружив свои замечательные экспонаты посланиями злободневного характера, раскрывающими действительность, спрятанную за утопической приторной пылью, которую пускают в глаза и без того слепым людишкам? Покажи мне свою реальность — ту, в которой живёшь именно ты.      «Тсукамаэру зо, ханнин-сан ё».      Даже если ты являешься Тома Козабуро, человеком, в чью причастность мне верится с трудом.      Сопровождая свои привычные, не замечаемые мною за всё проведённое в этих стенах время, движения коротким, негромким сигналом, лифт гостеприимно распахнул свои двери, позволяя мне радостно ступить на порог родного этажа — наверное, в кои-то веки действительно радостно… ну, если не радостно, то хотя бы воодушевлённо — и то хорошо. Я совершенно не помню, о чём минуту назад думала в том самом лифте, после того как покинула наше с шефом место встречи: смотрела на то, как цифры на дисплее сменяют друг друга. Конечно, перед этим я ещё нащупала в сумочке костюм-девайс и первым делом сменила одежду, вторым — изменила макияж с вечернего на рабочий. Кроме помады я не пользовалась косметикой, предпочитая милосердно баловать кожу голо-макияжем. Моя работа совершенно не требовала от меня этой женской, по мнению многих, необходимости, второго женского лица, умело и красочно прячущего несовершенство первого, ну а если так, какой идиот добровольно захочет им пользоваться, чтобы потом, приходя домой уставшим и обессиленным, снимать тонны этой дряни, которая, кажется, стальной маской приклеилась к коже и тянет лицо к земле? Нет, спасибо. Попробовала — мне хватит. Ещё один плюс кос-девайса. А раз уж я заговорила о функциональности, то вот и минус: даже смени я туфли, шум каблуков выдаст меня с потрохами. Впрочем, ладно, кого это волнует? Мужчины и вовсе тугодумы.      На моём нелёгком трудовом пути, пролегавшем через святилище этого этажа — место, где бесконечно ищут попытки сбежать измученные жаждой — а если по-честному, то ленью — работники, мои глаза, до этого бездумно бродившие по полу, так раззадорено поддакивающему монологу каблуков, который они выстукивали с таким отвратительным усердием, точно душу этому глупому, отражающему все звуки полу излить пытались, каким-то образом зацепили в своё поле зрения высокий силуэт, одиноко стоявший у большого панорамного окна, сквозь которое подмигивали огни соседних небоскрёбов. Я не смогла бы спутать этот силуэт ни с чьим-либо другим, ибо он принадлежал самому высокому сотруднику в Отделе Уголовных Расследований — Гинозе Нобучике. Молодой человек стоял подле окна, в одной руке держа, судя по всему, чашку с, вероятно, кофе, а другую спрятал в кармане чёрного брючного костюма, идеально подчёркивающего статность его фигуры. И не знай я ситуации, я бы наверняка была в замешательстве: что он делает в Бюро в такое время суток? Я была в курсе, что он трудоголик, но планирование мы составляем же не забавы ради — не жить же в офисе. А поскольку наши смены начали совпадать только два дня назад, когда я случайно стала жертвой перехода на дневное время дежурства, я прекрасно понимала, что быть его здесь сейчас не должно. Однако все вопросы и замешательства, вспыхнувшие в мыслях на секунду-другую, тут же померкли, как только я напомнила себе о ситуации, в которой находился его отдел. Тогда это абсолютно нормально — что он здесь, в поздний ночной час, пытающийся уничтожить потребности организма, являющиеся нередко для нас несокрушимым противником, при помощи силы кофеина. По-моему, из-за Сасаямы и его пропажи он и до этого работал сверхурочно, если мне не изменяет память. Я бы так, наверное, не смогла… хотя как сказать: иду ведь на шпильке, когда приспичит.      Я скосила взгляд в его сторону, на секунду остановившись в полушаге от преодоления новых тридцати сантиметров, но вскоре неприятно для себя осознала: он знает о моём присутствии. «Конечно! Ещё бы он не знал: он же не глухой!» — раздосадовано прогневалась я на каблуки. Нет, правда: идти на свидание с этим болтливым алмазом, который, к сожалению, уступает интеллекту своего знаменитого однофамильца, было плохой идеей, если не бездарной. Призрак этого несчастного, загубленного к чёрту вечера преследует меня даже здесь! Я взвесила ситуацию и ужаснулась. Я надеюсь, что Гиноза не особо обращал внимание на коллег, с которыми пересекался в ходе последних дней, и с Аоянаги не встретился, когда ночевал тут, поэтому подумает, что я на дежурстве.      «Кого я сейчас пытаюсь надурить?»      Брюнет медленно, как я и предвещала, обернулся, дабы лично опознать присутствующего, нарушившего тишину, мирно живущую здесь в прочном союзе с едва слышным гудением автоматов с напитками, сотрудника. Его тёмно-зелёные усталые глаза, узрев меня, застывшую на одной половой плиточке, подобно шахматной фигуре на клеточке доски, не выказали ни капли удивления, однако эбенового цвета бровь немного приподнялась. По всей видимости, он был слишком истощён, чтобы чему-то удивляться. Я, с виду совершенно не обескураженная нашей встречей, полностью развернулась к нему, на что он, соответственно, узнавая и принимая моё присутствие, сделал несколько неспешных, встречных шагов.      «Замечательно», — подумалось мне ядовито. Первый раз в жизни я ну ни капельки не рада его видеть. Слава Ками, голограмму надела: всё-таки гениальная вещь, однако. Что ж, худшее не заставило себя долго ждать:      — Уэда-канщикан?.. — с призвуком очевидного, но всё же заглушённого усталостью удивления слетело моё имя с его губ, а после секундной паузы, осматривая меня непонимающим взглядом — ну ещё бы! ничего особенного в ходе расследования не произошло, чтобы оба Инспектора были на дежурстве — и потом, точно спохватившись, мужчина добавил: — Назэ коко ни иру но ка, конна джикан ни?..      Искры радости, которой я тогда млела, можно сравнить с бенгальскими огнями или фейерверками — короткими, яркими, обжигающе-колючими. Я всегда так хотела поиграться с ними, спасая себя от холода заурядных месяцев, не отдавая себе отчёта в том, что даже не знала, как это нужно делать и что порой они оставляют ожоги. ++++ *Ичигакари (нигакари, сангакари) - Первый (Второй, Третий) Отдел *Омигото да! Соко мадэ?.. – Замечательная работа! Даже так?.. *Хидои корэ. Ханнин о томэнакэрэба наримасэн – Это недопустимо. Преступник должен быть остановлен. *Соно тори – в точности так, именно и т. п. *Вакару ва нэ, Уэда-кун – Вы же понимаете, Уэда-кун? *Гамбаримас – буду стараться. *Сорэ ва ёкатта – рада это слышать (ситуативно, не дословно!) *Таному дэскара – (потому что) я на вас рассчитываю. *Моо хитотсу – и ещё кое-что (ещё одна вещь). *Рёкайщимас – в ответ на поручения и приказы начальства: будет исполнено, есть, слушаюсь и прочее. На будущее Вы можете встретить у меня просто «Рёкай», что одно и то же. *Тсукамаэру зо, ханнин-сан ё – если по максимуму адаптировать именно смыл, то «Я тебя поймаю, мистер преступник». «-сан», добавленный к обращению (пусть то имя, фамилия, абстрактное что-то, профессия и т. п.), в компании с «ё» приобретает сильную, как правило, негативную окраску и используется для выражения сарказма, иронии и т. п. *Назэ коко ни иру но ка, конна джикан ни?.. – что Вы здесь делаете в такой час?