In The End

A\N:Объём этой части вышел двойным, за что я вынуждена извиниться, но на то есть причины. А вот количество японизмов непонятным мне образом превышено втрое, несмотря на то что они короткие и вполне известные. Поэтому, понимая, как неудобно будет проматывать всю эту объёмную простыню вниз ради перевода одного слова, я логически разобью текст на части, дабы всунуть туда сноски, хотя изначально никаких разделений там нет. Ещё раз прошу меня понять и простить, как говорится: Фикбук ещё не додумался до надстрочных сносок со ссылками или всплывающих подсказок, как в шапке — выкручиваюсь как могу. Приятного прочтения.      Глубокий баритон говорящего мягко, нежно, плавно пронзил мой обострённый в тот момент слух шелковистой нитью, а потом, как каждый слог произнесённого устало вопроса усваивался в голове, эта нить крепко-накрепко стянулась в витиеватый узел, которым был связан комок моих мыслей. Нет, этот голос совсем не вяжется с подобной гадостью — вопросами, на которые я не хочу отвечать. Это дурацкое, расстраивающее рассудок чувство, когда ты встречаешь человека, который неозабоченно спрашивает тебя, сам того не подозревая, о вещах, ответы на которые разглашать не положено, а ты стоишь как идиот и думаешь: а что же соврать? Врать-то всё равно придётся. Обычно я нахожусь достаточно быстро и оперативно мастерю ложь правдоподобную и высококачественную, полностью обезоруживая и без того не приказывающий долго думать мозг собеседника, но в этот раз мне что-то определённо мешает. Это коварные каблуки виноваты: они затаили сговор против своей сварливой хозяйки. Да и, признаться, собеседник не того уровня. И почему, глядя в деловито холодный взор тёмных изумрудных глаз, я ловлю себя на параноидальной мысли, что их обладатель, что бы я ни ответила, как бы убедительно ни объяснилась, начнёт меня подозревать либо во лжи, либо в заискивающей, обезопасивающей недосказанности истины? Меня что, новое задание так с толку сбило? Непростительно. Я мысленно тряхнула головой и сосредоточилась.      Я очень сдержанно и сухо выдавила из себя улыбку, заставив кончики губ немного скользить вверх. Я думаю, она вышла не так уж плохо, разве что не такая тёплая и располагающая, одна из тех редких, которыми я удостаиваю людей мне симпатичных; Инспектор Гиноза входил в то самое число. Остаётся надеяться, разницы он не приметил своим проникновенным, заставляющим мои мысли разлетаться во все четыре стороны подобно стае напуганных холодными ветрами птиц тёмно-изумрудным взором, сливающимся со слабыми, тускло-зелёными лучами блеска в танце с бриллиантовыми, глянцевыми отсветами линз очков.      «И не соврёшь же, что дежурю», — пессимистично взвесила я, вспоминая про плащ, беззаботно спящий на руке, который уничтожит любое, придуманное мною на этот счёт алиби.      — Аоянаги-канщикан позвонила мне и попросила ей кое с чем помочь относительно ещё одного дела, расследованием которого мы занимаемся параллельно. К счастью, ей повезло застать меня неспящей, — заметила я, как будто давая показания грозному представителю закона в прибивающем ступни к полу страхе быть пойманной, старательно сводя серьёзность ответа на двусмысленную фразу, определённо не вызывающую у мужчины особого желания меня допытывать дальше. Да и потом: у него и своих дел хватает, какая ему разница?.. Что я, в самом деле!      — Соо дэс ка… — промолвил он немного вяло, как дождь, замедляющий скорость своей яростной атаки в июльские деньки, когда спустя пару часов подустал барабанить по крышам, балконным перилам, зеркальному асфальту, но как-то очень понимающе, как мне показалось. Гиноза скосил взгляд куда-то в сторону едва ли на мгновение; блеск нефритовых глаз помутнел, ослаб, что демонстрировало как нельзя лучше его малоприятное состояние. Обессиленность почему-то не сказалась на его лице и внешнем виде, тогда как, наоборот, подвергла своей отвратительной магии его реакции, насколько я могла судить: это отражалось в мимике, жестах, голосе, взглядах. Он был несобран, всячески сопротивлялся векам, насильственно опускавшимся вниз, то отводя глаза, то моргая, — он не моргает так часто, я замечала, — и пальцы твёрдо сжимали ни в чём не повинный стаканчик с кофе, словно Инспектор пытался таким образом вызволить наружу весь накопившийся и одурманивший его знойным, удушливым туманом сон.      «Бедняга. У него, должно быть, теперь куча работы из-за… ах да!»      Я поймала себя на постыдном желании — за которое я бы наверняка себя осудила, если бы могла — кое-что проверить. Моё бессовестное «я», видимо, проснулось, раззадоренное всколыхнувшим сознание охмеляющим азартом, и теперь творило свои недобрые дела.      — Гиноза-канщикан, у меня к вам тот же вопрос, — начала я более серьёзно и даже в чём-то взыскательно, чем обязала черноволосого молодого человека, возвышающегося надо мной, несмотря на сантиметры, подаренные мне каблуками, внимательно посмотреть мне в глаза, с немного невнятным интересом исследуя моё лицо. — Если мне не изменяет память, сейчас не ваша смена… Тогда могу ли я узнать, почему вы тоже всё ещё здесь? — мягче, озабоченно спросила я. Гиноза как-то некомфортно прищурил глаза, продолжая разглядывать меня и расценивать заданный мною вопрос.      Конечно, ему должно быть нелегко. А кто бы мог подумать, что такой простой вопрос может прижать к полу своей сложностью, может заставить оробеть и ощутить кислое замешательство, изъедающее губы, не позволяющее им двинуться, дабы издать хоть какой-то звук. Этот вопрос, должно быть, сжал не шелковистой нитью, а обжигающей, царапающей верёвкой премерзко скрутился где-то в области лёгких. Я правда не имела злых намерений — только любопытно послушать было, что он мне ответит, поэтому зашла дальше:      — Когда вы отдыхали последний раз? — снова спросила я немного громче, однако любой, даже изнурённый стрессом Инспектор Ичигакари, расслышал бы в моём вопросе долю беспокойства. — С тех пор, как Сасаяма пропал, я видела вас на работе, даже когда сама работала в ночь. И вот теперь снова… Я понимаю, мы бьёмся над беспрецедентно неприятным и сложным делом, но, похоже, вы взваливаете всё на себя… пожалуйста, не поймите меня неправильно, но… Может быть, вы позволите своему коллеге взять на себя какую-то часть работы?..      Угрюмо повисла пауза, свивая свои неразрывные нити вокруг в липкую, затейливую паутину, в самый центр которой притянутся невысказанные ещё, не имеющие вербальной оболочки слова, невесомо порхающие пока несмелыми мыслями, и будут задушены в её тисках, не в силах прорезать воздух звуками и не имеющие права быть услышанными — так и останутся лишь мыслями, поспешно умирающими в фатальной ловушке тишины, не получившими чести стать рождёнными, материализоваться в лоскутки звуков.      Я не свожу взгляда с темноволосого Инспектора, увлечённо наблюдая с пряным любопытством за его реакциями. На плечи грозными, пугающе небрежными прикосновениями опускается тяжесть атмосферы, но потом, кажется, медленно отпускает, отступая прочь мелкими шажками. Брюнет поначалу задерживает на мне вдумчивый взор глаз погружённой во тьму зелени, какая-то плохо распознаваемая мною эмоция скрывается за его самыми тёмными отливами, заставляющими меня невольно озадачиться, но вскоре быстро стирает все ненужные, подлежащие сомнению и риску быть неверно понятыми крупицы колыхающихся точно обиженные осенью, ранимые ветви деревьев эмоции, аккуратно поправляет очки за уголок оправы указательным и средним пальцами правой руки и смеряет меня привычным взором.      — С учётом всего, что произошло в последнее время, мы не можем позволить себе расслабляться ни на минуту, — нейтрально замечает мужчина, наконец уничтожив своим приятным, низким голосом расставленный тишиной капкан, — работа на данный момент приоритетнее всего остального, поэтому мы вынуждены справляться так или иначе, — прохладно заметил черноволосый Инспектор, стараясь говорить бодро и невымученно, пряча отголоски властвующей над ним усталости в непробиваемую стальную броню пафосной важности и похвальной отдачи делу.      Я оглядела человека напротив меня с ног до головы и спросила себя: почему так? Откровенно говоря, я определённо рассчитывала на то, что Гиноза не станет скрывать от меня факта трусливого побега Когами и даже непременно осудит во всеуслышание. Во-первых, об этом узнают все уже утром так или иначе; во-вторых, нас с ним связывают тёплые рабочие отношения, и я просто не вижу резона умалчивать об этом сумасбродном, заслуживающем исключительно порицания поступке — вместо этого Инспектор Первого Отдела тактично ушёл от ответа. Думается мне, я где-то просчиталась. Я прекрасно знаю его отношение к Энфорсерам, едва ли отличающееся от моего, для меня немного странно такое… даже не по делу благородное поведение. Если бы Аоянаги — смешно! В голове не укладывается! — поступила так со мной, я бы наверняка испытывала лихую злость, глубокое отвращение и нескрываемое пренебрежение и уж точно не стала бы чуждаться данной мне возможности тонко, но смачно опустить предательницу в глазах сотрудников, ставя несчастную в пример того, как поступать не следует, играя на аморальности некогда поверенной и надёжной коллеги. Что в этом, в конце концов, такого? Это предательство, хоть нимб на него надень — всё равно предательство, а оно выходит уже за рамки всех этих, профессиональной в том числе. К чему оправдывать или проявлять солидарность к людям, по собственной воле и по вине слабости характера и человеческой глупости опустившихся до уровня отбросов? Видимо, он совсем не хочет говорить об этом. Или же… не хочет признавать и тешит призрачные надежды на то, что увязший во тьме напарник внезапно одумается и, получивший пинка под зад от израненной совести, гонимый плохо функционирующим разумом, поспешит виновато вернуться на своё рабочее место, покаявшись во всех антисоциальных грехах и ища искупления собственной кадровой никчёмности в реабилитационном центре, воспевая молитвы помутневшему оттенку сайкопасу? Вот уж не знаю, но я бы на его месте оставила эти тщетные надежды, они приведут его лишь на ещё более печальную дорогу разочарований в людях, с которой ты, как ни пытайся, не свернёшь, если, конечно, не полный кретин и не любитель играть в извращённые прятки сам с собой, насыщаясь липко-сладким мёдом самообмана. И снова непонятное впечатление, что Когами и Гиноза связаны не простыми рабочими отношениями, как у нас с Аоянаги, тревожит меня и убеждает в том, что Гиноза задет произошедшим вовсе не из-за того, что ему придётся пахать теперь вдвойне. В какой-то момент мне стало его даже жаль, хотя одновременно хочется посмеяться с его глупости впутываться в какого-либо рода связи, даже сотканные из тончайших нитей приятельских отношений. Я, безусловно, уважаю его как человека, руководителя и профессионала, мне приятна его компания и, как мне кажется, мы во многом похожи, но, увы, он ничем не отличается от всех остальных людей — несмотря на принадлежность к интровертам, ему не чуждо мерзкое, присущее каждому желание заводить привязанности. Даже если я ошибаюсь и их с Когами ничего кроме чувства профессионального товарищества не сплачивает, это истина азбучная, аксиома непререкаемая — оспариванию не подлежит. Я этого, конечно, не одобряю, и если я права, то непременно осужу его, но отчего моё желание раскритиковать перевешено чувством жалости? Одно дело — сокрушаться над ситуацией с профессиональной точки зрения, другое — с личной. В обоих случаях, какой из них ни был бы применим к Гинозе, а может, оба, я где-то умудрилась откопать в себе это вязкое, противное чувство — жалость, пусть и слабую, пусть и толком не полностью искреннюю, и даже пусть мне не понять, через что он сейчас проходит, смотреть на этот залитый усталостью, потускневший малахит, на эти покорные, поникшие смолистые ресницы, с тяжестью опускающиеся вниз и накрывающие глаза полумёртвой тенью, делая малахит глубже и непрогляднее, на эти длинные тонкие пальцы, вяло обнимающие чашку с горькой жидкостью, призванной быть тяжёлой артиллерией при борьбе против неизбывной утомлённости, равнодушно и отчуждённо почему-то у меня не получилось. Я представила, насколько, если вдуматься, пренеприятное у него сейчас положение — убитый Энфорсер, страшное, незаконченное и тупиковое расследование ввиду недостатка зацепок и беспрецедентной изворотливости преступника, вставивший ему нож в спину коллега, возможно, являвшийся ему ближе, чем казалось на первый взгляд, который так эгоистично и бесстыдно, безответственно бросил всё на его плечи, безвестно куда улетев в погоне за своими целями и — прости Ками! — идеалами, и при этом Гиноза всеми правдами и неправдами, наперекор организму и биологическим часам, отчаянно пытается твёрдо стоять на земле, выполняя свою работу, не смея и помышлять о том, чтоб пренебречь обязанностями, постоянно находясь на рабочем месте, без выездов домой, отказываясь от отдыха впрок себе, который был ему физически необходим и на который брюнет имел полное право по Трудовому Кодексу, а наоборот, в убыток, жертвуя здоровьем — самым важным и зыбким, что у нас есть — и при всём при этом сдержанно отвечает мне сейчас, стараясь сохранить профессиональную невозмутимость и тактичность, уклоняясь от моих, теребящих воспоминания вопросов. Я даже виновато чувствую себя после этого! Ещё и допускала, что он меня в чём-то заподозрит. Как глупо. Люди такие идиоты и эгоисты, а те, кто умнее или ответственнее, расплачиваются и претерпевают постоянные разочарования.      «Бедняга. Когами просто свинья последняя, мало того что тупая к тому же!»      — Сорэ ва ёку вакаттэру дэс га, — проинформировала я понимающе, прикрыв глаза и беспомощно вздыхая, затем, распахнув их медленно, подняла на его красивое лицо и коснулась молодого человека тёплым, взволнованным взглядом. — Мурищинайдэ нэ, Гиноза-сан, — я сделала шаг ближе, — ценные сотрудники нам нужны здоровыми и невредимыми, поэтому, пожалуйста, найдите время на отдых и поручите всё остальное подчинённым, — закончила я дружелюбно, слегка улыбнувшись в конце, сдержанно прося коллегу поберечься.      Наверное, я была не вправе давать ему наставления или советы, — он как-никак работает дольше меня и старше на четыре года, — однако я посчитала, что у нас достаточно хорошие отношения, чтоб мне проявлять какое-то беспокойство. А ведь действительно: ну кто ещё, кроме нас с ним, понимает, что именно от нас требуется и как важны дисциплина и соблюдение правил, какое критическое значение имеет следить за своими питомцами и как опасно может порой обернуться минутная слабость, как необходимо работать с ними, дрессировать и воспитывать их? Аоянаги с её гуманностью? Вечно сравниваемый со мной Щимомура, устанавливающий свой порядок теперь в Сангакари? Шутите! Я бы очень расстроилась, случись что с Гинозой по вине прессинга на рабочем месте. Такими темпами и до карощи недалеко. Да и не стоит дело того: не рисковать же своим ментальным и физическим здоровьем из-за какого-то экстраординарного, шибко осмотрительного маньяка.      Я отчётливо это заметила: между нами стало немного неуютно, как-то даже странно, не могу подобрать правильное слово, чтобы передать привкус атмосферы, вмиг окутавшей нас. Мне показалось, Гиноза с неожиданностью воспринял моё поведение, хотя виду не подал, но я-то конфуз учуяла, только нисколько не смутилась. Полагаю, подобное отношение было ему не в привычку, отчего Инспектору потребовалось какое-то время, дабы определиться, как расценивать мои слова. Спустя несколько безотчётных секунд тонкая линия его губ поднялась в лёгкой полуулыбке, вкрадчивой и нерешительной, немного натянутой, но не от нежелания, а скорее непонимания, как именно следует улыбаться в ответ на подобное, а взгляд принял расслабленный и мягкий вид.      — Признателен вам за беспокойство, — начал он учтиво и, очевидно, искренне. Я молча слушала, проводя плавные линии по его лицу глазами. — Кинищинайдэкурэ, Уэда-сан. Нантока нару са, — заверил он меня в ответ, лаская мягким баритоном слух. У него великолепный голос: анимэ-индустрия много потеряла.      — Канаразу нэ, — согласилась я охотно, позволяя улыбке немного растянуться и чуть скосив взор. Интересно, насколько наигран этот его оптимизм? Общество требует от нас казаться сильными, несмотря ни на что, ибо выживает, как известно, сильнейший, но у меня складывается печальное ощущение, что Гинозе сейчас хочется просто перестать что-либо контролировать и устало рухнуть на какую-нибудь мягкую поверхность, дабы погрузиться в сон, вот только ответственности и желания никогда не пересекаются. Когами это, конечно же, неведомо, поэтому можно так просто уйти и оставить товарища со всей этой ответственностью! Вот уж не ожидала, что меня это так возмутит!      «Что ж, Гиноза-сан, можете быть уверенны, я разделю с вами эту нелёгкую долю и возьму на себя расследование. Ну а потом покажу мастер-класс по тому, как нужно ловить особо опасных маньяков», — надменно пронеслось в моей голове, когда я снова тихо упилась лакомой мыслью о предстоящем труде над расследованием. Я была в себе уверена и готова к работе. Кстати, о ней самой…      Посмотрев на усталое лицо Гинозы, мастерски пряча жалость за теплотой улыбкой, я посерьёзнела и, будто спохватившись, переметнула взгляд на канщикан-девайс и монотонно произнесла:      — Кажется, я позволила себе отвлечься от своих обязанностей, — обратила я внимание своего коллеги на то, что настало святое время приступить к делам, надеясь, что он не посчитает себя виновником моей задержки, что в сущности так и было, поскольку я знала его щепетильное отношение к работе и крайне негативное — к отлыниванию от неё. Мужчина лишь понимающе кивнул, переводя свой изумрудный взгляд на чашку кофе и напоминая себе о той огромной кучи дел, которая ждёт его за прозрачными дверьми офиса. — Корэдэ, щитсурэ нэ, — одарив Гинозу беглым, ничего не выражающим взором, я грациозно развернулась и поспешила ретироваться под шумный, не замечаемый мной более оркестр каблуков, оставляя своего собеседника с чашкой ещё недопитого кофе и хищником-сном наедине, злобно оскалившимся, укрывающимся где-то за спиной Инспектора, выжидающим подходящего момента, дабы напасть на свою добычу и, сбивая с ног, заглотить её. ++++ *Соо дэс ка – вот как, понятно, ясно и т. п. *Сорэ ва ёку вакаттэру дэс га – я это отлично понимаю, но) мне это хорошо известно, но) и т. п *Мурищинайдэ нэ, Гиноза-сан – не переработайте, не перенапрягайтесь, не переусердствуйте…в общем, не делайте больше положенного *Карощи – смерть от переутомления на работе. Это не шутки, это печальная судьба сарариманов и очень нередкий феномен японских трудовых будней. *Кинищинайдэкурэ, Уэда-сан. Нантока нару са, - не беспокойтесь, Уэда-сан. Всё как-нибудь образуется (то есть «я как-нибудь справлюсь»). *Канаразу (нэ) – непременно, обязательно. Выражает уверенность. *Корэдэ, (щитсурэ нэ) – на этом прошу меня извинить. ++++      Мои мысли сегодня без устали крутились в лихорадочном водовороте, сплетаясь в какие-то несуразные, причудливые орнаменты, вырисовываясь на отбелённом, мелового цвета фоне повседневности, разжигались многоцветными, вольно плескающимися, искристо выпрыскивающимися фейерверками, сотрясая свойственным им грохотом безмятежность и упорядоченность, властвующие некогда в моей голове — не могу не изумиться, как же она ещё не взорвалась и не разболелась. Наоборот. Это чувство было восхитительным: словно отрезвляющий прохладный коктейль в изнуряющие жаром, раздирающие августовские будни Токё; словно погружение в новый, неизведанный и до головокружения захватывающий мир, расписанный высокопарно и велеречиво на страницах непрочитанной доныне книги; словно крылатая карусель, заставляющая картину перед глазами судорожно вращаться, смешивая формы, цвета и материи в одну неразделимую сущность. Не имеет для меня никакого значения, что мысли все были абсолютно разные, — от воодушевления предстоящим расследованием до сочувствия нерадостной ситуации Гинозы и обдумывания причин, которыми оперировал Когами, — потому что наличие оных, да и в таком количестве и за такой короткий срок — это уже случай, к которому мой, привыкший киснуть в кабинете мозг не был готов. И это было неописуемо приятно. Такое разнообразие событий внутри нашего унылого, как правило, в Бюро отдела напускало пелену иллюзии яркости жизни, её неповторимых узоров и подписей, которыми эта злая стерва подписывает приговоры людям. Сасаяме подписала бледно-зелёным, нестираемым маркером приговор смертный, Когами же — чёрным карандашом расписалась на вердикте, обрекающем бывшего Инспектора на тяжёлую жизнь, обременённую призраками прошлого и тенями отмщения. Наблюдать за тем, как рушатся жизни глупых рабов собственных пороков, подобно множеству Вавилонских Башен, слепленных из сомнения, недоверия, инакомыслия, непонимания, более чем увлекательно. Должна заметить, моя работа редко касается людей, находящихся в процессе уничтожения — обычно мы имеем дело с людьми изначально уничтоженными, будь то обществом, материальными недугами, личными проблемами, с людьми, родившимися или же давно являющимися неудачниками, изгоями, сумасшедшими. Крайне редко попадаются экземпляры, по какой-то ужасной случайности деградировавшие до такого состояния, поэтому так или иначе наблюдать процесс их ментального разрушения не приходится, к моему великому сожалению. Но с Когами Щиньей мне повезло. Я успела повидать его в двух, совершенно контрастных формах: светлой — двадцатичетырёхлетний молодой человек, вдыхающий перспективы и выдыхающий успех, красивый, одет с иголочки, вежливый и располагающий, умный и надёжный, и чёрной — уставший, озлобленный, отчаянный, наплевавший на всё и пустивший жизнь на самотёк идиот, поджав хвост убегающий от ответственности и тягостной обузы эмоций, в погоне за обманчивыми идеалами защищающий свой эгоизм и слабость, спрятавшиеся под маской так называемых принципов, предатель и безумец. Чёрное и белое. Мне посчастливилось стать свидетелем того самого процесса, когда светлота белого перетекает в темноту чёрного — серого цвета, того процесса, когда Когами был на грани пропасти и ещё мог, ухватившись за чью-то надёжную руку, спастись, однако почему-то уничтожил, разбил на миллионы осколков грусти и сожаления зыбкий хрусталь слёз рассудка и предпочёл сам прыгнуть в бездну, не задумываясь о последствиях. По-моему, это замечательная трансформация, не способная оставить безразличным даже такого безнадёжного, лишённого веры во что-либо и совсем отчаявшегося встретить нечто поистине отличающееся от всего прочего человека, как я.      Чёрное и белое — два веками воинствующих, соперничающих контраста, сталкивающихся в монохромной, статичной схватке; оба — части единого целого, но такие полярные и несовместимые одновременно. Их грань, казалось бы, так тонка и отчётлива, но в то же время именно потому, что на самом-то деле её не видно — мы подсознательно знаем, что она там есть, пусть даже нет какого-то смазанного, лёгкого серого перелива линии между началом светлым и тёмным концом, разделяющего бы их: ведь что-то же должно быть? — мы её совсем не замечаем и так запросто, играючи переходим..      Чёрное и белое — как два направления, гоняющие нестабильные, то вечно спешащие, то отстающие, стрелки на часах — то по часовой, то против; как прошлое и будущее, дерзко взирающие в глаза друг друга, но так слепы к настоящему, для которого в их узком мирке на двоих нет места, где упущенные, иссыпавшиеся мгновения ведут лишь к пустоте, где обиды и упрёки вчера неотвратимо задают цели и стремления завтра, где потери, фантомно полыхающие синим огнём за спиной, лишь разгораются яростно-красным костром мечтами о возмездии впереди.      И даже в нашем, окутанном нежно-бирюзовой кибер-паутиной иллюзорно цветном мире, всё делится строго на чёрное и белое и подвергается тщательному, безошибочному и нерушимому отбору, когда чёрная часть должна быть устранена, отрезана от когда-то, казалось, неделимой бинарной системы. Белая означает жизнь, как и в старой традиции, а чёрная — смерть, но смерть в первую очередь для общества. Разница лишь в том, что в нашем мирке есть та самая грань, переходная от белого к чёрному, не просто видима всем и каждому — ощутима, слышна и, быть может, имеет свой определённый вкус. Эта грань снится людям в кошмарах, устрашая до безудержной дрожи во всём теле и пошатывания рассудка до того переломного момента, когда чёрное обратится белым, а белое — чёрным, воплощаясь в морально-духовную реверси; перейти эту самую черту — почти смертельное табу, поэтому люди, застрявшие на ней — в сером — теряют последние кусочки разума, уносимые точно светло-розовые капли сакуры по весне опечаленным ветром, осознавая, что почти нарушили это заветное табу, которое будет стоить им вскоре бесценной суммы одиночества и бед. Грань отражается даже в палитре сайкопасу: они не переходят резво и строго от одного конца к другому, от одного максимума оттенка к противоположному — они постепенно, быстро либо медленно мутнеют, темнеют. Чем темнее оттенок — тем ближе ты к краю, тем больше, неоспоримее доказательство того, что грань ты практически перешёл и теперь, отрешившись от белого, в тебе останется лишь тёмное. Как в Когами Щинье.      Человек далеко не идеален. Даже самые уникальные, близкие к совершенству существа из нас не способны в полной мере всё знать, равно как и не в их силах всё понимать. Я всегда считала, что непонимание делится на два вида: когда ты понимаешь что-то, используя инструменты логики, здравого смысла, науки, но отказываешься это принимать, примерять на себя, осознавая, что абсурдность и неправильность того или иного факта или явления настолько искажена и противоречит твоей собственной картине мира, что её проще всего исключить, и когда ты просто не понимаешь, то есть мозг не в состоянии переработать информацию и вывести её в виде заключения, даже нелогичного и сотрясающего установленные тобою, внутренние каноны. Ты застопорился на одной точке, не ведущей ни в прогрессивном, ни в регрессивном направлениях. Ты просто не способен понимать: от мысли ты раздражённо почёсываешь голову и вскоре после продолжительных попыток найти занозу со злостью бьёшь себя по макушке, пыхтя и негодуя, отбрыкиваясь, точно от какой противной заразы, признаёшь, что зуд тебе не победить. И от этого чувства дефектности хочется кого-нибудь придушить. Так вот и я, когда пытаюсь понять Когами. Даже если я закрою глаза на нелепость дружбы с Энфорсером, на его безответственность и самовольность, на безрассудство и трусливость поступка, то у меня по-прежнему остаётся один огромнейший, не дающий мне спокойно попытаться довести это сложное мозговое задание до конца вопрос: каким образом Когами станет ближе к своей глупой цели в том положении, в которое он сам себя загнал?      Предположим, мститель родился в душе Когами, точно новоиспечённый месяц явился вечно шумному и занятому, нахально игнорирующему его таинственное могущество мегаполису, и мужчина чётко и неуступчиво нацелился на достижение удовлетворения такого вечно ожидаемого, но мимолётно сладкого, неизменно дарящего послевкусие, начисто и навеки опустошающее, возмездия, припав к ступням Немезиды и принеся себя в жертву во имя её благословения. Слишком цинично? Хорошо, посмотрим с оптимистично-альтруистичной точки зрения. В Когами томился герой, у него с самого рождения было обострённое, даже неизлечимое как чума чувство справедливости — потому он, допустим, в полицию и пошёл — долго мучавшее его и не дающее спокойно жить, по той причине он отправился в свой нелёгкий путь и вознамерился убийцу-то поймать, арестовать и представить пред судом Сибил, и все эти благодеяния, разумеется, только ради законоисполнения, только во имя процветания и мира населения. Ха-ха, смешно, но в теории… Да будь то оба, для того чтобы преуспеть, ему необходимо быть ячейкой общества, а не поломанным шурупом в его конструкции. Чего он, будучи без пары дней латентным преступником, может достичь? У него без его удостоверения нет авторизации ни на что, ему не разрешён доступ ни к чему, что помогло бы найти улики или выйти на след злоумышленника. Он не сможет свободно, быстро и беспрепятственно передвигаться, используя своё транспортное средство без необходимой лицензии, в списке мест, которые ему, может статься, понадобится посетить, убавится на тысячу и больше пунктов, ибо в нашем городе без надлежащей бумажки или удостоверения тебя просто так никуда не пустят, база данных Бюро, я не говорю уже о невероятном удобстве канщикан-девайса, как и работа нашей вполне достойной, пусть и состоящей из Ками знает кого, аналитической команды будут вне его досягаемости, а когда без этого убойного комплекта полиция кого-то могла поймать? Более того, одна голова — хорошо, ну а пять, пусть и три из них собачьи — лучше, да и у собачек, как по мне, прежде всего нос хорош, что в нашем деле очень и очень важно, да и головы их, нельзя забывать, думают по-преступному, а рыбак рыбака видит издалека — нашли бы и его маньяка, и так вон этим занимаемся с ноября. Логично было бы использовать псину, как Бюро на протяжении последних лет двадцати и делает, а затем наслаждаться своим возмездием и носить Сасаяме на кладбище цветочки. Вместо этого…. Например, Когами-таки каким-то чудом нападёт на след маньяка либо соучастника, но при этом маньяк окажется и сам не промах, будет атаковать или даже, мало ли, сообщников приведёт, что он, безоружный, делать будет? Ремнём от брюк отмахиваться от ударов? Я, конечно, слышала, что он у нас самородок был, владел каким-то замечательно эффективным боевым искусством и даже ещё чем-то занимался, но как это поможет, если на тебя пушку наставили? И не Доминатор там, который исключительно по приказу стреляет, а пушка, своевольно открывающая огонь, и заряда в ней уж побольше, чем на четыре выстрела оружия Бюро, будет! А если, к примеру, коэффициент преступности у него перейдёт страшный лимит двух чисел, то ему придётся просто-напросто от сканеров прятаться, а как таким образом, почти выпав из полноценной социальной жизни, можно кого-то поймать? Бывший Инспектор мог пользоваться сколько душе угодно всеми незаменимыми, удобными и приятными функциями, изначально входящими в его обязанности, иметь на всё авторизации, открывать все двери своим универсальным ключом, удостоверением Бюро, быть под защитой государства — всего этого хватило бы сполна, дабы найти преступника, так зачем?.. Как ни смотри, что ни взвешивай, нет у его поступка ни единого плюса. Он что, всерьёз считает, что самостоятельно может быстрее и больше, чем все мы со всеми нашими ресурсами и возможностями? И с чего он начнёт, мне интересно? А может, он всю базу по делу наизусть выучил, а все апдейты с нашего сервера будет посредством собственного мозга скачивать и побежит прямиком в логово маньяка махать поддельной голограммой и кричать об аресте? Я даже в это поверю скорее, ибо на самом деле мой мозг кипит, а воображение покрывается мозолями, когда я пытаюсь представить, как будет выглядеть его собственное расследование. Как нужно было спятить, не отличить чёрное от белого, чтобы намеренно отказаться от всех эффективных и разумных средств достижения своей цели, променяв их на заведомо проигрышный, полный опасностей вариант? — вот хоть убейте, не понимаю!      Какой нормальный человек выберет лёгкому, безопасному, проверенному, одобренному пути новый, непротоптанный, почти противозаконный, скрывающий за собой либо лабиринт, кишащий призраками душевных томлений, из которого не найти выхода, либо десятки дверей, ведущих разными дорогами в одно и то же место — ад — тяжёлый и рискованный, не имеющий и крупицы света в конце своей беспроглядной темноты? И это, простите, об Инспекторе Коанкёку речь!.. Возможно ли, что душа человеческая так юродива, что в пламенных, бесконечно полных грёз поисках некой многокрылой свободы она может настолько безвозвратно заплутать в неведомом нам, недосягаемом инфернальном измерении собственного беспутства и порочности, может так ослепнуть и разорвать зыбко сплачивающую её с разумом нить, что смертный глохнет к отчаянным призывам и осипшим крикам реальности, застревая почти безвыходно, словно увядший в трясине, в этой монохромной инверсии, сотканной из обрекающих его на страдания бесполезных, одноразовых связей, иллюзорных ценностей и преисполненных эгоизмом принципов? От чего, Когами Щинья, ты желал освободиться? У тебя было всё, что только можно хотеть в этой жизни: неординарный, острый ум, высокооплачиваемая, престижная работа, привлекающая взыскательное внимание женских глаз внешность, заставляющая мужчин рычать от зависти фигура, потрясающая физическая подготовка и, наконец, отвечающая, как я раньше думала, всем стандартам нашего общества личность — Когами мог бы всё. Он уже к своим двадцати добился больше, чем многие из нас, являясь практически карьерным бриллиантом своего выпуска и, возможно, всех выпусков последующих годов, идеальным примером, эталоном современного юноши, на который должны бы равняться представители подрастающего поколения, горизонт его перспектив простирался до самых сложных и влиятельных должностей, до которых он мог дорасти с годами, не прилагая особых усилий, засияв ещё ярче. Тогда какой свободы мог он искать, когда у него было всё — тот её максимум, который только может гражданин Японии в наше время иметь в его возрасте? Думал ли он, что эта свобода может находиться лишь за этой гранью, обречённой на вечное разделение чёрного от белого, на тёмной стороне? Верил ли, что отмщение или восстановление справедливости дарует ему её, безбрежную и всепоглощающую? Настолько ли верил, что сам запер себя в клетке, сковав кандалами безумия и забытья, позволяя им без труда тянуть себя вниз или даже поощряя погружению на самое дно? Зачем связал свои руки нитями эгоцентричных обязательств перед самим собой, никому не нужных, не борющихся ни за чьи интересы, не спасающих ничьи души, не уважающих работу других, дышащих в его сердце только во имя удовлетворения собственных нужд, перечеркнув жирным крестиком понятие долга, проигнорировав бремя ответственности, отбросив все лишние, не имеющие к нему и его новым амбициям больше отношения балласты, захлопнув наглухо за собой окно, отражающее за своими кристально-чистыми стёклами светлые, дребезжащие огни социальной жизни? Бессмысленно. Разве ты не знаешь, Когами, — уж ты-то должен знать! — что свободы не существует. Очередная иллюзия, как и десятки других, играющая важную роль последней соломинки в нашей жизни, за которую мы, беззаветно впадая в приступ отчаяния, пытаемся ухватиться, а главное — не отпустить, как будто Земля сойдёт с орбиты в тот момент, когда пальцы в движении, опламенённом обречённостью, соскользнут, обессиленно выпустив её кончик. За свободу люди ступали по колено в океаны багряной крови, как и за вечно, маниакально требующую себе безропотного поклонения религию, даже покалеченные, с вывихнутыми конечностями и онемевшими языками, продолжали раболепно ползти, как будто с завязанными глазами, точно преступники, торжественно и показательно ведомые на эшафот, в поисках этой самой свободы. Такие же идиоты, как и верующие — поклоняются тому, кого в глаза не видели — так и эти, бесконечно сражающиеся за якобы данную им кем-то по праву вещь — свободу. Мы не свободны при рождении, ещё с самого начала, мы даже умереть не можем по собственной воле — о какой свободе при жизни можно рассуждать?.. Достаточно взглянуть на нашу политическую и социальную системы, чтобы в очередной раз укрепиться во мнении о том, что куда бы ни двигалось общество, чьи руки ни мастерили бы государственный строй, какую эволюцию ни претерпел был род человеческий, мы все, от нормальных до преступников, от нулевого коэффициента и до четырёх ста единиц, от светлого оттенка до тёмного — все без исключения несвободны. Зачем же, Когами Щинья, ты уничтожил ту её мнимую долю, променяв на полное, не то чтобы идейное — и материальное её отсутствие? От себя самого её ты жаждешь? Так тогда единственная свобода, которую ты, если повезёт, сможешь обрести по собственной воле — это суицидальная смерть. Но не её ты ищешь. Или не ради свободы ты мстишь? Мстишь, пытаясь убедить всех, даже самого себя, что идёшь на этот рискованный, отчаянный, блокирующий все окольные пути назад шаг не ради себя, а ради светлой памяти друга, быть может, справедливости, во имя профессии детектива?      Думал ли ты, Когами, о том, что оставил после себя, так легко и безалаберно распростившись со своей жизнью? Допускал ли ты, что это коснётся окружающих даже против их воли? Вот посмотри, Когами, даже меня, человека, с которым мы за эти год и почти три месяца кроме приветствий ничем и не обмолвились, это коснулось, косвенно, но коснулось: вот, иду и думаю о тебе, а ты, знаешь, и мыслей моих недостоин! Сасаяма, жалкая овчарка, постоянно пытающаяся прогрызть поводок, была важнее Гинозы, твоего верного коллеги, а может, и относительно близкого друга? Или дороже твоей матери или отца — кто там у тебя есть — которые, жестоко поставленные перед фактом сумасбродства сына, почти потерянного для общества, ничего кроме боли и стресса взамен не получат? А дружок твой закадычный, Сасаяма, хотел бы этого — увидеть с того света, как ты быстро превращаешься в него самого, поглощаемого звериными инстинктами монстра?      Почему из-за таких, как Когами, должны страдать нормальные люди? Почему Гиноза должен самостоятельно взваливать на себя сложнейшее и требующее срочного закрытия дело, разбираясь в одиночку с командой из пяти, возможно, хорошо эмоционально встряхнутых мучительной гибелью товарища и уходом начальника подчинённых, убивая в два часа ночи надоедливый, пропитывающий воздух сон посредством кофе, а что самое печальное — понимать в очередной раз, что окружают его вокруг одни безответственные, эгоистичные ублюдки, готовые предать, оставить его в самый неподходящий момент, и что ни на кого положиться нельзя? Почему мы с Аоянаги должны разгребать оставленные Когами проблемы из-за его же некомпетентности (нет, я, конечно, несказанно рада, но это к делу не относится!)? Ведь будь он умнее, Сасаяма был бы жив, и, вероятно, мы бы выпытали у него о том, какие расследования он самостоятельно проводил.      Сколько они там с Гинозой бок о бок работали? Четыре года, Кёкучо говорила? Ну чудесно! Сочувствую Гинозе. Это, должно быть, жутко. Помнится мне, ещё в средней школе я была крайне недовольна и чувствовала себя даже в какой-то мере обиженно, когда на всяких мерзких заданиях на командную работу типа групповых проектов или даже в клубной деятельности для гакуэнсаи меня ставили в пару с ленивыми, безответственными, без царя в голове придурками, которые в самый значимый и решающий момент бросали меня на полпути к завершению, исчезая и оставляя мне на прощанье кучу невыполненной работы. Меня страшно это бесило, и после первых двух раз я научилась выбирать себе постоянного, надёжного партнёра, если не получалось делать всё самостоятельно от начала и до конца. Знаю, сравнивать школьные годы и реальную жизнь как минимум несуразно, но если пытаться понять, что должен испытывать Гиноза сейчас, мне кажется, это неплохой пример, который я-то на своей шкуре испытала. А ведь Когами обладает замечательным интеллектом — он бы был нелишним в операции по скорой поимке преступника, а теперь Гинозе придётся… Я даже не представляю, с чего ему придётся начинать, если Щимомура и так их не допускает.      Конечно, наш дорогой детектив с чувством справедливости в заднице наверняка считает, что его хвалённый ум и эпохальное бесстрашие, помноженные на харизму, тактичность и 721 балл в тесте, в несколько раз дороже стоят всей нашей команды в Кейджика, и маньяк к нему прибежит охотнее, чем ребёнок из начала 2000-ых к замаскированному под доброго дядечку педофилу, предлагающему наивному созданию конфетку. А ещё он небось тешится и думает, что мы — балласт, кучка идиотов и сдерживаем его неизмеримый следовательский потенциал и без нас он в три раза оперативнее, эффективнее и пластинатора поймает, которым окажется Тома, а мы встанем и поаплодируем, дружно, всем составом, все восемнадцать человек вместе с Кёкучо! Размечтался, жалкий деградант!      Не дождёшься, дорогой. Долго тебе вся слава доставалась, хватит с тебя почестей: ты не оправдал ожиданий — настало моё время. Мне нужно выпутаться из этих угрюмых туч скучной повседневности и вытянуть руки навстречу ярко-синему небу, раскрыть объятья и дружественно впустить горячие лучи белого солнца, что густо прольёт свой неиссякаемый свет на мир, уснувший во тьме миллионов запретов, запечатанный за тысячами стандартов, тот мир, в котором нет места простому, правильному, заданному мышлению, в котором нет ограничений — полный красок и жизни мир.      «Щиритаи ё».      Я так заплутала в непролазных дебрях содержимого собственной головы, что помогли мне сообразить, что я уже успешно достигла своего пункта назначения, офиса Нигакари, лишь вечно перешёптывающиеся друг с другом, проклятые быть вечными один другому собеседниками двери, послушно и по обыкновению пропускающие меня внутрь. В кабинете было привычно, несмотря на новые, предложенные нам для завоевания вершины, тихо и сонно; я застала Энфорсеров отрешённо занимающимися своими делами у рабочих мест: Нагата что-то там вяло то ли писала, то ли рисовала, кажется, на листке бумаги, спрятав лицо за согнутую в локте, бездвижно лежавшую на столе руку, схватившись её маленькой ладошкой за темноволосую голову, а Канасаки что-то задумавшись читал — снова бездельничают, даже сейчас! Колыбельные микропроцессоров, почти бесшумные и уже такие родные, видимо, только способствуют усыпительной атмосфере. Ох уж эта Аоянаги… Кстати, шатенка увлечённо что-то скроллила, энергично проводя пальцем по тачскрину мобильного телефона и давая мне тем самым понять, что их вылазка быстро закончилась и никаких плодов не дала, и уже потом, спустя несколько мгновений, истекших после моего неожиданного, как я потом выяснила, появления, девушка подняла на меня голову, не желая расставаться с девайсом:      — Кита ва нэ, Уэда-канщикан… — обозначила Инспектор моё появление своим мягким, размеренным голосом, приветствуя оценивающе-заинтересованным взглядом. Неожиданным мой визит не являлся, по всей видимости, только для неё. Её слова возымели немного пробуждающий эффект на подчинённых, и те, почти что синхронно отвлёкшись от своих бесполезных, недопустимо лентяйских времяпрепровождений на работе, удивлённо уставились на меня: Натата медленно, непонимающе моргала своими оливковыми круглыми очами, тогда как Канасаки, видимо, что-то заподозрив, сомнительно сощурился, отвесил приветствие и деловито уставился в дрыхнувший с немым храпом монитор. Очевидно, Аоянаги ещё не проинформировала подчинённых о наше новом статусе. Собиралась ли вовсе?      Я безмолвно подошла к своему офисному столу рядом и опрокинула плащ на спинку стула, напрочь игнорируя непонимание, ощутимо царившее в отделе, попутно обмениваясь с шатенкой многозначительными взорами.      — Канасаки, перестаньте изъедать несчастный монитор взглядом. Я уже зарегистрировала в памяти, что вы валяли дурака на рабочем месте, — неодобрительно указала я русоволосому Энфорсеру, укорительно став фертом и сканируя его спину глазами. Мужчина едва заметно напрягся, разворачивая голову в другом направлении.      — Маа-маа, — вмешалась моя каштановолосая коллега, приподнимаясь со стула и заставляя своим немного резким движением его колёсики выстраданно заскрипеть, — ещё успеется. У нас теперь… — Инспектор остановила свой тёмно-чайный взгляд на гончих и, ненадолго задержав его в их стороне с какой-то пророческой серьёзностью, точно взвешивая грядущий труд, снова вернула всё своё внимание мне, — … дел будет выше крыши: дурака валять будет некому, — холодно заключила она, заставая меня врасплох: я не могла понять, как именно Аоянаги относилась к грохнувшемуся на нас этим вечером известию. В один момент на её лице читалось какое-то «Мэндоксай нэ», разубеждающее меня на месте в её мотивации или хотя бы предрасположенности заниматься расследованием в новом, обособленном статусе, в другой — нейтрально-серьёзное выражение не оставляло сомнений, что девушка вознамерилась подойти к этому случаю так же обстоятельно, как и всегда в своей работе. — Чотто ии?      Уже имея представление, о чём пойдёт речь, я решила не утруждаться с ответом и кивнула, призывая напарницу последовать за мной из кабинета. Как только мы пересекли раздвижные стеклянные двери и отошли немного в глубь коридора, Инспектор остановилась.      — Может быть, прогуляемся взять кофе?.. — прозрачно намекая, предложила мне партнёр. Я мысленно передёрнулась, вспоминая, что второго раза я не вынесу и как раз за кофе нам нельзя.      — Думаю, не стоит. Я только что столкнулась там с Гинозой-канщикан, — честно призналась я с немного удручённым видом, предупредительно оборачиваясь в сторону джиханки.      — Аа, соо.      Аоянаги бережно подхватила меня за локоть, заставляя голограмму неприятно мелькать, и отвела ещё подальше, хотя сейчас на этом этаже практически никого и так не было, в нашем крыле — тем более.      — Я так и знала, что до утра вы не дотерпите, — с долей иронии поделилась она своими размышлениями. Меня это насторожило: как мне следует это понимать? «Я так и знала»? Нет же, если бы она действительно знала, мне сомнительно, что рискнула находиться бы в такой близости сейчас. — Ох уж это ваше чувство ответственности… Можно было бы и до утра подождать, у нас всё спокойно и, как всегда, пусто и бесполезно. Да и потом… — девушка хитро прищурила глаза, — не дело это — прибегать в таком виде на работу, исчезая наверняка в самом разгаре веселья.      Глаза цвета топлёного молочного шоколада разыгрались пугающим меня огоньком любопытства, такого поистине женского, нескромного, что я смущённо поджала плечи.      «Уж всё-то ты знаешь, Аоянаги Риса. Неужели по себе судишь? Хотя о чём это я, Ками-сама…»      — Танджоби пати ка?.. — шатенка, секундно призадумавшись, свела брови в поисках верного варианта, позволив едва видимой морщинке нарисоваться меж бровей, а затем, озарённая ответом, немного тише произнесла, склонив голову чуть в сторону, позволяя неровному с левого боку каре упасть длинной прядью на щеку: — О! Мощкащтэ… дээто?      — Аоянаги-сан! — возмущённо возразила я, выставляя ладонь перед её лицом в свою защиту. — Сорэ ва чотто!..      Даже представлять не хочу, подвело ли меня моё лицо в тот момент, но я усердно старалась состроить невозмутимость. Мне хватило самой Кёкучо за сегодня. Стыд какой. Что бы моя проворная и глазастая напарница ни успела высмотреть за ту секунду, пока барахлил мой голо-костюм (что это он, кстати, такой чувствительный?), это совершенно не нужно и никого не касается. Занимательно, но Аоянаги нисколько не чувствовала неудобства и, похоже, вовсе не подозревала, что я могу быть этим немного обескуражена, поэтому, приметив мою натянутую как струна форму, попыталась сгладить произошедший конфуз.      — Маа-маа, кинищинайдэ нэ. Ёкатта джянай? — улыбнувшись, коллега понимающе положила мне руку на плечо, то ли в попытках поддержать, то ли убить ещё пару нервных клеток в моём организме. Я теперь понимаю, почему у неё гармония такая с собачками. — Уэда-сан, вы же совсем молоденькая... В наше время, знаете, а особенно с нашей работой надо брать быка за рога пока есть силы, нервы, время, а главное — желание, потому что потом… потом вашим извечным спутником жизни станет работа, — Инспектор закатила глаза, точно констатируя правду жизни, — а эта моногамная дрянь на развод не подаст, так что нечего смущаться. Нэ?      Откуда ей знать? У неё, такой успешной и любимой всеми женщины, наверняка кто-то есть. Не так уж и намного она меня старше. Я не спорю: Аоянаги действительно хорошая напарница, мне повезло, даже если я до конца не верю ей и порой она меня очень настораживает. Она невероятно проста и вполне приятна в общении, наши характеры отлично сошлись, невзирая на абсолютно разные взгляды на исполнение работы, но прежде мы, порой невзначай затрагивая не имеющие к делам отношения темы, до личной жизни не добирались никогда. Любопытно наблюдать, как девушка абсолютно спокойно перешла границу между двумя несовместимыми, почти враждующими фронтами — рабочим и личным — и без всякого смущения сделала это именно сейчас, испробовав на себе роль моей наставницы в этих деликатных вопросах. Нужно отметить, говорить о таком было против моего обыкновения и поначалу смущало, но Аоянаги умело расколола слабое напряжение в воздухе на миллионы осколков, да так, что я едва расслышала, как они разбиваются. Однако она права, а именно потому, что она права, мне пришлось два часа слушать жизненный эпос этого ненормального, повёрнутого на себе придурка. Как бы мне ни хотелось закинуть эту мысль куда подальше и уверить себя снова в том, что я самодостаточная, независимая женщина и мне никто не нужен, я, отвешивая гордости громкую пощёчину, признаю: с этим надо что-то делать. Вот только определённо не сейчас. Меня кроме маньяка на данный момент ничего не волнует. Как познакомлю красавца со своим милым Доминатором, так и просмотрю список своих контактов. А сегодня…      И всё же время ну совсем не подходящее: обсуждать нелёгкую жизнь женщины, избравшей именно эту карьерную стезю, когда на повестке дня маньяк-пластинатор, повергший вчера утром в дикий страх и ужас пол-Щинджюку. С каждым разом я открываю для себя всё новые стороны коллеги, вот только никак не пойму, к белому или чёрному их причислять — молча беру на заметку.       ++++ *Гакуэнсаи – школьный фестиваль. *Щиритаи (ё) – хочу знать. *Кита ва нэ, Уэда-канщикан – Вы пришли, Уэда-канщикан *Маа-маа – ну-ну, ладно-ладно и т. п. *Мэндоксай нэ – говорят, когда что-то нудно, влом, впадлу делать или о чём-то очень проблематичном. *Чотто ии? – можно вас на минутку? *Джиханки – автоматы с едой, водой и прочими прелестями. *Аа, соо – ах вот как… (как правило, выражает удивление, разочарование, расстройство, угасание интереса) *Танджоби пати ка?.. – вечеринка по случаю дня рождения? *Мощкащтэ… дээто? – может быть, свидание? *Сорэ ва чотто!.. – ну, знаете! Это выражение обычно употребляют, дабы выразить несогласие или недовольство или смущение. *Маа-маа, кинищинайдэ нэ. Ёкатта джянай? – ну-ну, не берите в голову. Разве не замечательно? ++++      — Аоянаги-сан, — я неодобрительно прищурила глаза и с укором в голосе постаралась потушить зажжённые в её взгляде огоньки. Помнится, первые три месяца по моему прибытии в Коанкёку ей, как и любому старшему Инспектору, было положено вести себя в качестве моего наставника, почти босса: она полностью координировала наши действия, докладывала обо мне начальству, не доверяла писать отчёты и почти не прислушивалась к моему мнению. Она, конечно, была очень дипломатичным и понимающим сэнпаем, но, слава Ками, тот период подошёл к своевременному концу, и я теперь, безвозбранно расширив спектр своих полномочий и юрисдикций, полностью ей равна, хотя по Трудовому Кодексу и нашему уставу я стояла на одной ступени с ней ещё с того момента, как Касэи-кёкучо вручила мне мой канщикан-девайс в понедельник, 5-го ноября 2108-го, — отчётливо и ясно сохранился в моей память этот день, бережно и ласково окутанный тяжёлым, колючим покрывалом уничтоженной в клочки ниток мотивации и сгоревших в скоропалительном пожаре юношеского максимализма ожиданий, — но на практике всё совсем не так, как по уставу, а иерархию, гендерную и возрастную, в нашем корпоративном обществе никто до конца не отменил, и порой она вновь осипши, возмущённо даёт о себе знать.      Девушка немного лениво опустила руку с моего плеча, скользнув плавным движением вниз, и позволила ей комфортно расположиться на другой, скрестив обе у груди.      — Хай-хай, — согласилась шатенка, смерив меня серьёзным, немного режущим взглядом. Посмотри на неё сейчас кто-нибудь со стороны — никогда бы не поверил, что минуту назад в улыбке этих губ плескалась беззаботная игривость. — Мада нани мо иванакатта нэ. Ато ва…      — Мы должны убедиться, чтобы псины не тявкали, особенно… — я пренебрежительно нахмурилась, вспоминая Такаги. — Был ли подобный прецедент, я не знаю, как это всё будет выглядеть, мне тоже представляется смутно… — рассудила я ситуацию неуверенно. Впрочем, я не позволю такой мелочи испортить мне удовольствие: как-нибудь выкрутимся.      — Это я полностью беру на себя, — убедительно заявила Аоянаги, демонстрируя ничем не пробиваемую уверенность в своих следующих действиях, и её глаза расщепляли любые, готовившиеся к зарождению внутри меня смятения, ослабляя нити вялых беспокойств. — Главное сейчас сосредоточиться на самом расследовании… Причём делать это нужно с чистого листа, с нуля.      — Атаримаэ да, — нечего было сказать мне в противовес её стальным доводам.      «Ёрокондэ», — добавила мысленно, держа мышцы скул в идеальном тонусе, полностью их контролируя, дабы не ухмыльнуться. Кажется, предвкушение могло ударить по моему рассудку куда больше, чем парочка алкогольных коктейлей, едва ли испитых до конца этим вечером: покрепче любого спиртного, вероятно, будет.      Инспектор посредством нескольких, знакомых мне и узнаваемых даже издалека жестов отправила шаблонные сообщения срочного вызова нашим дорогим, теперь уже недолго беспечально почивавшим подчинённым, а следующим жестом стал серьёзный, оледеняющий контрастом взор узких ярко-карих глаз, как будто обрамляющих мой силуэт в своём поле зрения, делая его центральной точкой.      — Кёкучо рассчитывает именно на нас. Ганбаранаи то… — обыденно мягкий и лелеющий слух голос шатенки приобрёл безошибочную твёрдость, заставив меня на секунду замереть, — щиппаи о юрущимасэн кара.      Возможно, я начинаю брать в толк, где кроются истоки причин, по которым мои подчинённые так прониклись бесспорно многогранной личностью Аоянаги. Скажу больше: в ту секунду, когда её острый взгляд медленно коснулся меня, точно кончиком лезвия ножа, проскальзывая в миллиметрах от тела, заставляя каждый волосок вздыбиться в страхе губительного соприкосновения, нависая мрачной, гнетущей опасностью, я не на шутку застопорилась: мне ли он был адресован? Был ли в этом взоре, сжавшим меня резким сведением тонких, но колких нитей, быстрым и непродолжительным, мгновенно опустившим, притуплённая угроза или негласный намёк: так как мне, ещё желторотой и неопытной, не приходилось иметь дела с таким серьёзным инцидентом, я должна зарубить себе на носу, что провал не допустим и дело нужно закрыть в нашу пользу любой ценой, хоть из кожи я вон лезь, а иначе меня ждут радужные последствия? Я не дёрнула ни мышцей и ответила партнёрше преисполненным решимостью в глазах энтузиазмом, не уступающим по интенсивности её собственному. Что она там думает, у меня мало опыта, а потому и компетентности меньше? Вот уж нет: за этим обращайтесь к Когами, Аоянаги-канщикан, вот уж у него, несмотря на богатейший, плодовитый опыт, компетентность лезет прямо изо всех мест. Я-то не упущу возможности себя проявить, можете не сомневаться.      Темноволосая Инспектор, кажется, снова поменяв полностью не только тему разговора, но и оттенок атмосферы, расслабленно опёрлась спиной, облачённой в чёрный, приталенный пиджак о стену и немного озабоченно изволила поинтересоваться:      — Гиноза-кун ва доо?..      «Как интересно», — приободрённо пронеслось у меня в голове в то время, как я мысленно пыталась проложить в голове дальнейшие траектории, по которым последует наш, уж подозрительно беззаботный, дружеский разговор. И вообще, с чего бы ей справляться об Инспекторе Ичигакари? Быть может, она располагает фактами, которые вне моей досягаемости, и имеется естественная, не вызывающая недоумения причина интересоваться?      Образы темноволосого Инспектора-трудоголика бесцеремонно ворвались в только что отшлифованное, приведённое в порядок и вычищенное от всего ненужного, того мыслительного материала, который пустил в хаотичный танец в моей голове ураган вопросов, идей и попыток понять сознание, заставляя меня отозваться немного тревожащим желанием угрюмо вздохнуть, но я с лихвой отмахнулась от него, не выдав на маске ни одной трещинки, и монотонно произнесла:      — Дайджобу то омоу кедо… — разделила я с Аоянаги свои «догадки», впрочем, наверняка зная, что он непременно справится, а также надеясь, что дальнейших вопросов с её стороны не последует, посему проявила смелость вставить и от себя: — Дощтэ?      Глупо было рассчитывать, что коллега будет хоть сколько-нибудь обезоружена. Наоборот. А я и, собственно говоря, не намеревалась загонять её в угол этим вопросом — всего лишь перевести стрелки. Девушка с тёмно-каштановыми короткими волосами лишь пессимистично опустила тонкую бровь.      — Таихэн дакара…— коротко пояснила она, — справляться с целым отрядом в одиночку… Гиноза-кун совсем не меняется, — обречённо, но с долей восхищения как бы между делом констатировала Инспектор, заставляя моё внимание жадно оскалиться в поисках неизвестной информации, — чего не скажешь о Когами-кун…      «Так-та-ак! — озабоченно промычала я, воображаемо потирая ручки. — К чему это вы ведёте, Инспектор?»      Проницательность Аоянаги долго себя ждать заставлять не изволила, и девушка тотчас же уловила, каким-то невероятным обонянием учуяла затаившуюся за прозрачной вуалью воздуха озадаченность в разделённом на нас двоих пространстве, готовую рысью вцепиться в ещё не озвученные подробности и голодно захватить их целиком, и, проявив благосклонное понимание, не попирая нужды некормленого зверя и снисходительно даруя ему тонкий ломтик пищи для размышления, продолжила:      — Быть может, вы знаете… Мы с Гинозой-кун и Когами-кун вместе начинали… Кажется, это было так давно, а всего-то пять лет прошло… — оживила механизмы в моей голове девушка, приводя их в движение и запуская нередко пагубный для меня процесс мыслепроизводства: я этого, к великому своему несчастью, не знала. — С тех самых пор Гиноза-кун не утратил непревзойдённого пыла к своей работе. Каким был в свои двадцать, честно, таким, кажется, и остался. Но вот после всего случившегося его напарник… — шатенка безрадостно потупила взгляд, отводя глаза куда-то за мою спину расхоложено, как будто перебарывая желание внутри себя сталкиваться лицом к лицу с фактами. — Я понимаю, Сасаяма-кун был действительно жертвой, и то, как с ним обошлась жизнь, забыть непросто, оно может навести ужас даже на самых стойких из нас, да и с Щимомурой-хонбучо найти общий язык задача не из лёгких, но так решения проблемы не ищут, — холодно и неодобрительно возвестил монотонный голос напарницы, обладательница волос цвета плохо заваренного, хорошо разбавленного кофе прикрыла глаза и, раздосадованно покачав головой, испустила слышимый, ломящийся от разочарования выдох. — Щитсубощта ва ё… Когами-кун ни.      Жадная Аоянаги оставила зверька во мне недокормленным. Невзирая на то что вердикт был звучно и ясно вынесен, без сбивающих с пути намёков, двояких фраз и наводящих вопросов, я не могла отрешиться от назойливой идеи, что нечто важное Инспектор оставила за бортом нашей беседы; что-то — даю голову на отсечение! — было недосказано. Девушка осмотрительно, но всё же посвятила меня в свою позицию относительно Когами, и я вынесла для себя лишь то, что Когами, грубо говоря, упал в её глазах, что она, безусловно, преподнесла как можно аккуратнее, даже показательно делая параллели с примерным сотрудником Гинозой, ни открыто осуждая Когами, ни пренебрежительно порицая его — придраться вроде бы не к чему, а что-то всё равно не на своих местах. И это пробуждало в моём искалеченном любопытстве какие-то поползновения вперёд: я хотела бы узнать, в чём тут дело. Но не всё сразу. Есть ещё маньяк, он — вне очереди.      Ещё три-пять минут, наверное, мы с коллегой увлекались в поверхностное обсуждение её выезда и грядущих путей решения поставленной задачи. К удивлению для себя, я обнаружила, что Аоянаги была совсем неплохо подготовлена в этом вопросе и уже успела, не теряя времени даром, хотя бы приблизительно набросать первые штрихи того, от чего отныне мы будем отталкиваться. Они меня не очень порадовали, ибо, как и, наверное, ожидалось, сводились к одному-единственному человеку. Правда, на данный момент моя амбициозность рвёт и мечет всего лишь от мысли, что коллега может преуспеть быстрее меня в том печальном случае, если действительно окажется права. Чёртов максимализм ещё не выветрился весь, выходит, или обрёл вторую жизнь сегодня, в эту значимую ночь с 15-го на 16-ое января 2110-го.      Где-то в середине одного из моих ответов относительно результатов обследования пострадавшей Кирино я сбилась, не позволив себе закончить фразу, потревоженная непонятным, каким-то сдержанно удивлённым взглядом Аоянаги, доселе внимательно меня слушавшей, внезапно, без предупреждения украсившим её спокойное лицо. Моя бровь легонько скользнула вверх в недоумении, и вскоре до озадаченной меня донеслись какие-то нечленораздельные, усиленно сдавливаемые хихиканья, полуслышные цоканья, шуршащие, царапающие воздух шептания. Плавно развернувшись на сто восемьдесят градусов в поисках этого мышиного, раздражающего звукового аккомпанемента, я, как будто интуитивно за руку ведомая понемногу прорастающим раздражением, встретилась своим недоумённым взором с лицами подчинённых.      — Ну ничего себе… — гуляя глазами совершенно в другой от моей, важно развернувшейся фигуры стороне, немного наклонившись в бок, стоял Такаги, наивно не подозревая о моем высматривающем взгляде и пытавшийся как можно тише дошептать нечто определённо важное до Козуки, который в свою очередь стоял смирно, с натянуто стоической физиономией, явно претерпевая потуги стереть со своей симпатичной мордашки лишние эмоции, тем не менее не отрывая серо-голубых очей от меня. Я могла точно сказать: и хотя рот выровнялся в линию холодного безразличия и сухой невозмутимости, глаза самого смекалистого детектива нашей команды безнаказанно ухмылялись. Его спутник, видимо, почувствовав дискомфорт то того, как я медленно буравлю его силуэт взором, вперив его по самое не хочу, затравленно озираясь, наконец нашёл виновницу своих неудобств, противодействующих его нежелающему быть услышанным докладу.      Сердито нахмурившись, я выразила недовольство ситуацией, причина которой сохраняла для меня свой запах таинства, став в свою авторитетную, немало о чём говорящую моим юродивым питомцам позу — руки на бёдра — и допытывающе уставилась на них. Мутно-голубоватые бриллианты Козуки больше не ухмылялись, а лишь отрешённо поблёскивали приглушённым любопытством. Такаги поначалу потупил свой взгляд, вероятно, не обрадовавшись моему расположению духа и не выдерживав тягости пытки визуального контакта, но потом, подобрав остатки собачьей гордости — а у этого немного спесивого ничтожества она в каких-то мизерных количествах имелась — смело, вызывающе, непозволительно ответил мне во все оба глаза.      — Веселимся на рабочем месте? — требовательно начала я, раздирая своей интонацией воздух на куски. Пусть задыхаются, жалкие рабы социума. — Думаете, Такаги-щиккокан, если вы ещё не дошли до рабочего стола и сейчас не ваша смена, вы не на службе, и можно хиханьки-хаханьки устраивать? Как бы не так. Смеяться будете в своей собачье конуре, — пренебрежительно бросила я, вызывая очевидное недовольство на лице подчинённого. Примечая полученный результат, его благоразумный напарник автоматически делает шаг в сторону, оставляя для возмущённого и его гнева больше пространства и, видимо, наученный опытом, желает лицезреть картину со стороны. Каждому в Нигакари известно, что Такаги порой имел наглость оговариваться, огрызаться со мной, в умеренных, конечно, количествах и чаше всего завуалированно, брякая какую-нибудь, сквозящую иронией чушь отщепенца, глотающего желчь от безысходности ежедневно такими дозами, что она прёт через край, за что, безусловно, потом получал от меня. Так тяжело ему давалась его собачья жизнь, что смириться с моим, единственно-правильным отношением он никак не мог себя заставить. Вот и сейчас…      — Оя, Канщикан!.. — с деланным удивлением взирая на меня из-под кудрявых чернильных локонов короткой чёлки, начал он, — кто бы мог подумать… что у вас, — с вопиющим озвончением был сделан акцент на местоимение, — помимо работы может быть личная жизнь! — посмел он изречь как маслом по сердцу, с приторно-сладким как сахарная вата триумфом, настолько дешёвым и бессмысленным, ибо продлится недолго и вернётся к нему с процентами в виде санкций, которыми я непременно его обложу; как глупо — точно жалкий слуга или дворецкий упивается временным, мнимым превосходством, управляя владениями хозяина в его отсутствие и не в состоянии надышаться на мысль, что сейчас они принадлежат одному ему. Жалкий идиот. Зайдя в тупик вследствие непонимания, к чему было рявкнуто про мою личную жизнь, я, ещё больше озадачившись, снова ведомая интуицией опустила глаза на свои ноги, и…      «Вашу мать», — смачно выругалась я, наконец осознав причину происходящего.      Вот она я, стою в своём недлинном кашемировом нежно-бежевом дорогом платье, выгодно для свидания подчёркивающим округлости фигуры и провоцирующе демонстрирующем ноги в телесного цвета капроне и чёрных парадно-выходных туфлях на высокой шпильке; вот она я, с идеально уложенными, завитыми на концах волосами, благоухающая парфюмом и, как, наверное, для остальных ни странно, без макияжа, ибо он был голограммным.      «Тупая голограмма. Чёртов кос-девайс. Нихрена это не гениальное изобретение!» — взвываю от отчаяния в мыслях я, сокрушаясь над фактом нулевой зарядки модного и незаменимого для большинства женской половины населения в наше время гаджета. «Бака! Бака! Бака!»      Поскольку я использую костюм-девайс крайне редко, а в рабочие будни — только для лёгкого макияжа, заряжать его практически не приходится, и он приказывает вечно жить, поскольку на поддержания макияжа, да и такого небольшого, тратится мизерный, ничтожный процент энергии. Я правда не помню, когда подзаряжала его в последний раз. Я и на процентность заряда батареи не смотрела-то… К тому же, обычно я ношу его с собой в кармане брюк или пиджака, а сейчас оставила в сумочке на рабочем столе, а на дистанционную передачу голограммы приходится больше энергии, а у него, судя по всему, питания вовсе не оставалось, то он, естественно, не выдержал и сошёл на нуль. Тупая никчёмная хрень! Почему именно сейчас? На глазах у тупых псин? Да Такаги, тупое трепло, растрезвонит об этом всем своим дружкам из соседних отделов, с кем он там общается, когда меня не будет видно за километр! Просто замечательно! Что с моей серьёзной, авторитетной репутацией после этого? А если они меня с самого начала в таком виде поймали, то ещё подумают, что я имела наглость бессовестно явиться в таком, заслуживающем лишь стыда виде прямиком в Коанкёку! Ещё и в такой час….      «О Ками-сама…» — меня придавило к полу желание схватиться за голову. Готова спорить: любой в Отделе Уголовных Расследований, представляя меня, ни на секунду не подвергнет сомнению теорию о том, что кроме работы меня в этой жизни ничего не интересует, я типичная помешанная на карьере женщина, обожающая авторитет и сублимирующая свои потребности в мужике посредством издевательства над подчинёнными. Это далеко не так, но меня идеально устраивал этот образ; он лишь наводит больше страха и трепета перед моим железным характером. А теперь выяснится, что и я живой человек со слабостями… ещё и в таком виде отрываюсь по вечерам, хотя вид вообще-то приличный, но не для моей репутации. Так, ладно…      Собрав всё негодование и конфуз, накопившиеся за весь вечер в кулак, и жестоко, безжалостно сжав его, ощущая, как остатки осыпаются сухим песком безразличия сквозь пальцы, с прочной маской невозмутимости на лице, как будто ничего не произошло, точно меня ни капельки не смутило моё малоприятное открытие, я расплылась в победоносной, сардонической ухмылке и потемневшим от грядущего удовольствия взглядом смиренно сделала обзор моего горячо любимого подчинённого.      — Соо дэс нэ… — охотно изъявила своё согласие я, — как вы могли об этом подумать, если у самого это понятие в жизни отсутствует напрочь, ибо исключено ввиду вашего социального статуса, — заметила я, сдержанно скрывая наслаждение. — Именно поэтому вы прибегаете к любым пригодным средствам сублимации, так что мне стоит пожалеть вас, проявив понимание, и закрыть глаза на эту бездумно выпаленную, неудавшуюся шутку, когда мы вас вызвали в кризисный момент, Такаги-щиккокан, — деловито и холодно рассудила я, пряча в голосе нотки увлечённости, смакования момента и ожидания незамедлительной звериной реакции, переходящей в раздражённое из безысходности повиновение, но, боюсь, мои глаза не сильно-то старались утаить удовлетворение, которое я смогла извлечь из невыгодной для меня же ситуации.      Брюнет, которому в очередной раз брызнули кислотой реальности прямо в морду, обиженно сощурился, снова раненый напоминанием о том, кем он является и каковы его приоритеты в этой, прости Ками, жизни, и, как и подобает собачке, лишённой всяких прав тявкать в ответ, пробурчал вымученное извинение и поспешил как можно скорее отвести тёмно-синие глаза.      «Вот хотя бы за это стоит быть Инспектором. Никакие, даже самые деспотичные и влиятельные начальники такое позволить себе не могут, ибо есть Трудовой Кодекс, ещё более влиятельный босс, а я вот могу: никаких кодексов в защиту прав Энфорсеров нет, так как у латентных оных нет и быть не может.      — Соо да, — вмешалась наконец Аоянаги, кладя сзади ладонь на моё плечо и изучая своих подчинённых немного порицающим взором. — Джикэн да ё.      — Ещё одно, что ли? Посреди ночи… — жалобно протянул Такаги. Как же бесит его нытьё! Всего же десять, какая, к чёрту, ночь?      — Боюсь, со сном могут возникнуть проблемы… — приободрила она брюнета. — И зачем же ещё, если мы вон с одним два месяца разобраться не можем. Пора бы уже хватать быка за рога, так что по местам, сейчас продолжать работу будем, — мягко, но авторитетно распорядилась она, на что Энфорсеры охотно откликнулись оперативным исполнением.      — Хаа-аай, — лениво протянул Козуки, поднимая руки и с переполняющей движения сонливостью смыкая их в замок за головой, чем ненарочно призвал товарища неохотно ползти за ним следом.      Аоянаги испустила усталый вздох и, выждавши мгновение, дабы встретиться со мной глазами, извлекла что-то из кармана брюк и услужливо протянула мне:      — Корэ о тсукаттэ, — любезно предложила она, демонстрируя пудреницу в ладони.      — Благодарю, — похвалила я её женскую солидарность, — но не велика беда. Сейчас заряжу свой, а пока и так сойдёт, — улыбаясь, я поспешила направиться назад, на своё сейчас такое желанное рабочая место, прислушиваясь к неторопливым шагам напарницы позади меня. Слишком много событий для одних суток. Но ничего, я справлюсь, ибо самое интересное только впереди. Я не могу подвести надежды, возложенные на меня Кёкучо. Отныне я чувствую свою полную ответственность за происходящее. Негласно брошенный мною вызов детективам как Первого, так и Третьего Отдела и самому преступнику, так удачно, манёвренно разыгравшему свои карты. Какие занимательные подробности ждут меня за его идентификацией? Схватим ли мы его прежде, чем нам повезёт лицезреть новорождённые шедевры? Кем окажется Тома во всей этой истории? Столько вопросов закипают в голове, и нет ответов — оттого жажда ими обладать ещё неистовее, сплетает вокруг меня свои замудрённые, нераспутываемые нити. И чем скорее мои ноги несут меня к прозрачным дверям, тем больше я страдаю в предвкушении от этой иссушивающей жажды, тем сильнее затягиваются узлы.      Игнорируя или вовсе не слыша предупредительные послания подсознания, я проявила неоправданный риск позабыть о том, что узлам свойственно стягиваться всё туже, а одна тонкая нить способна задушить. ++++ *Мада нани мо иванаккатта нэ. Ато ва… - Я пока ничего им ничего сказала. Осталось лишь… *Атаримаэ да – естественно. *Ёрокондэ – с радостью, с удовольствием. *Ганбаранаи то… - мы обязаны выложиться на полную (дословно: если не постараемся). *Щиппаи о юрущимасэн кара – потому что провал недопустим. *Гиноза-кун ва доо – как Гиноза-кун? *Дайджобу то омоу кедо – думаю, он в порядке. *Дощтэ – а что? Почему вы спрашиваете? А вообще это просто «почему», «зачем», если вне контекста. *Таихэн дакара - потому что это ведь тяжело. *Щитсубощта ва ё… Когами-кун ни – Когами-кун меня разочаровал. *Соо дэс нэ – именно, действительно, в самом деле. *Джикэн да ё – у нас дело. *Корэ о тсукаттэ – используйте это.