In The End

     Чинно отмеряя один шаг за другим острыми, звонкими каблуками, степенно пробивая путь к своему первому серьёзному делу по мелодично отзывающемуся кафелю и стараясь заглушить немного тяжёлый, ощутимо учащённый стук сердца, внезапно принявшего на себя прямой удар от вскипятившего моё сознание предвкушения и безропотно пытающегося совладать с давно уже непривычными мне эмоциональными колебаниями, я столкнулась с прицепившимся ко мне, как мистические пылинки, намертво цепляющиеся к одежде и которые несчастным чистоплюям-параноикам и педантам приходится вечно тщетно стряхивать, чувством déjà vu. Принципиально противясь этой дезориентирующей штуке и ту же секунду ей проиграв, мне так и не удалось отделаться от отвоевавших своё по рождению право на мою голову картин и ассоциаций: длинный широкий металлическо-серый коридор, холодное дневное освещение, неторопливые, почти бесшумные шаги Аоянаги, зазывающе распахнувшаяся бесцветная улыбка всеобнажающих автоматических дверей, за стеклянной преградой которых меня как овцы на закланье ждут наши подневольные питомцы; медоточивые, опьяняющие капли немого восторга скользят по горлу, заставляя нервно сглотнуть и снова сконцентрироваться, неравномерная песня сердца, вразлад тянущая скрипящие ноты смятения и нежной тревоги, напролом проливается в неспокойное сознание — и даже несмотря на весь этот неповторимый в своей композиции, сбивающий с толку и проводящий проверку холодной самоуверенности на прочность мотив, ступни движутся быстрее и решительнее, глаза браво смотрят вперёд, взгляд тянется к этому долгожданному, ранее лишь воображаемому свету, теряя фокус в многочисленных представлениях о том, что же будет дальше, и душе хочется постигать новое, пробовать, отважиться на риск… Жить хочется.      Голоса в голове неустанно напоминают мне о том самом моменте даже сейчас, то ли дразня меня, подвергая испытанию ощутить похожие, губительные для юношеской наивности галлюцинации снова, то ли зловредно издеваясь, глумясь, оглушая звонким смехом ностальгии. Даже если вырвать из фотографии жизни нежеланные куски, на ней всё равно останутся дыры, которые никогда не склеишь, залепив на место потерявшихся фрагментов другой кусок — они так и останутся зиять пустотой, пока услужливая память не поспешит когда-нибудь склеить, вернуть на место отрезанные кусочки, чтобы фотография жизни снова стала полной, не имеющей пробелов, беспромежуточной. Такая вот она зараза. И даже если я не хочу об этом думать, осознавая, что это лишь раззадорит разочарование, подавляемое мной каждый рабочий день, стряхнуть воспоминания не выйдет, отрешиться от вызываемых ими чувств — ещё сложнее.

<<<<<<<<<<<<<<<<<<<<

     Я ждала этого дня очень долго: как, возможно, ребёнок в предвкушении отсчитывает часы до дня своего рождения с одной только целью — получить море подарков и почувствовать себя царём на одни сутки, когда родители безоговорочно обязаны ему во всём потакать и воплощать волшебством в реальность его сказочные фантазии, так и я мысленно зачёркивала даты на календаре, отдаляющие меня от заветно желаемого — начала работы, а следовательно, новой взрослой, не зависимой от родителей, самостоятельной жизни. С самого того момента, как сдала экзамен и в мучительном любопытстве гадала, совпадут ли ориентиры Сибил с моими представлениями о будущей сфере профессиональной деятельности, на которую я заточила своим коготки карьеристки, насколько высок будет мой балл и для какого ещё рода неподходящей мне, по моему мнению, работы я сгожусь. Я никогда не сомневалась в успешной сдаче экзаменов: я же шла к этому с младшей школы как-никак и глупой далеко не была — чего переживать-то? Какой лотерейный билет я ни вытянула бы, он был бы выигрышным. Вопрос лишь в том, какой же будет приз? Джек-пот ли? Будучи человеком, нисколько не обделённым большими амбициями, я рассчитывала на джек-пот, но с нашим всевидящим оракулом, системой Сибил, ты не можешь быть уверенным на сто процентов, ибо ей лучше знать, по какой дороге тебе следует пойти, дабы найти счастливую жизнь и внести вклад в благополучие своих сограждан.      И вот, вытянув-таки самый замечательный, самый призовой из всех для меня билет, который принесёт мне вожделенный джек-пот, — заветную A для работы в Министерстве Благосостояния, а точнее в Бюро Общественной Безопасности, — я в сладком трепете пожирала календарь глазами, прорисовывая в голове сцены того дня, когда наконец мне вручат мой приз; и чем ближе этот день подкрадывался — выпускная церемония, зачисление на тренинг в Институт Косэйщо, получение необходимого сертификата — тем крепче становились путы ожидания, сковавшие мою повседневность тяжелым, но нисколько от того не неприятным грузом. С самого момента экзаменов и до сегодняшнего дня, когда мне был наконец торжественно вручён мой приз самой Главой Коанкёку — канщикан-девайс, своего рода билет в новую жизнь (так вот как он выглядел, изумлялась я только что в лифте!), эта каждому, должно быть, знакомая болезнь — волнение — не отпускала меня ни на секунду и, кажется, как только я спустилась на этаж Отдела Уголовных Расследований, вступила в фазу обострения — волнение в первый рабочий день. В голове хаотично пляшут вопросики, наскакивая то справа, то слева, то сверху, то снизу, напарываются один на другой, множатся, точно цифры на калькуляторе, из однозначных превращаются в двух-, трёхзначные и больше, стоит лишь нажать на значок «умножение», и я ничего не могу с ними поделать — ни вытрусить их из черепной коробки, ни уничтожить посредством чётких ответов. «С какими людьми мне предстоит работать?», «Что ещё, кроме уже выученного на тренинге, мне предстоит исполнять?», «Как именно используют этих ненормальных в такой-то государственно важной профессии?», «Как это — использовать Доминатор?», «Какие дела мы будем расследовать?», «Какие страшные маньяки скрываются от всевидящего ока Сибил?» — всё это не давало мне покоя ещё с апреля, а сейчас изголодавшиеся вопросы просто взбунтовались, устраивая дебош в моих мыслях, чуя приятный аромат витающих где-то поблизости ответов. «Какое я произведу впечатление?» и «Как надо себя вести?» меня почти не беспокоили: тут меня учить не надо — на месте соображу, подберу нужную маску и вперёд, потом буду действовать по ситуации.      Самая опасная, одна из самых высокооплачиваемых и престижных профессий, усыпанная социальными привилегиями и государственными поощрениями, взыскивающая самые высокие требования и оперирующая многими, самыми редкими и необычными критериями в кадровом отборе, а также самая приближённая к непосредственному контакту с Сибил работа — Инспектор в Отделе Уголовных Расследований Бюро Общественной Безопасности при Министерстве Благосостояния — именно это указано в графе профессиональной деятельности в моём личном деле с сегодняшнего дня, понедельника, 5-го ноября 2108-го года. Счастлива ли я? Безусловно. Отличное начало моего двадцатилетия.      Без преувеличения можно сказать, что многие жаждут оказаться на моём месте сейчас. Почему? Опять же престиж, огромная зарплата и самая выгодная программа социального страхования из всех, которую только может предложить современное общество. Несомненно, эта профессия одновременно внушает страх и ужас в сознание людей, потому что дело придётся иметь с преступниками и ликвидировать прочие социальные опасности, а мало кто возьмётся за риск подвергать опасности чистоту своего оттенка и пасть жертвой в битве во имя справедливости, но я не думаю, что многие, будь они признаны Сибил подходящими на роль стражей порядка, устояли бы и не польстились на статус благословлённого самой судьёй и хранительницей гармонии государственного служащего. Правда, мне не дано проверить свою теорию на практике: Кейджика, насколько я поняла, постоянно нуждается в кадрах, и ряды его работников пополняются нечасто, ибо идеального балла и характеристики не всегда достаточно, чтобы пройти жесточайший отбор. Как мне говорили на тренинге, бывало и такое, что в течение нескольких лет подряд не было найдено ни одного кандидата. Да и если бы нашёлся, даже если бы польстился, совершенно не подозревая о том, что его ждёт, глупый раб человеческой жажды власти и материального счастья мог в процессе тренинга осознать, что преступников ловить — это не бумажки в офисе перебирать: опасно, рискованно, жизнь дороже, а не лучше ли… Хотя, предполагаю, таких кандидатов не бывает, так как Сибил никогда не ошибается. Ну выбрала ли бы наша всезнающая оракул на эту важную должность человека, морально не отвечающего предъявленным требованиям, не имеющего необходимой, правильной мотивации и не обладающего не вызывающей сомнений решимостью? Ответ очевиден. Я, например, оперировала другими идеями, выбирая желанное место работы. Деньгами и репутацией девушку из богатой семьи не удивишь, поэтому расхваленные блага жизни Инспектора Коанкёку меня привлекали мало, они шли дополнительным бонусом, от которого тоже отказываться не стоит, но мотиватором материальные ценности для меня никогда не были: я не готова от них отказаться, конечно, но не преследую цели множественно увеличить то, что собираюсь заработать, страдая от истощающей тебя полностью алчности. Я не ради этого пошла работать в Коанкёку.      Мои размышления и бесцеремонные, не поддающиеся контролю кисло-сладкие волнения были разбавлены отвлёкшим чуткий слух стуком подошвы чьих-то туфель о пол; по ритму шагов можно было предположить, что их обладатель никуда не торопится и безмятежно куда-то направляется. Я, помедлив с путём в свой кабинет, — интересно, какой он? — расположившийся во Втором Отделе, в который я была зачислена, остановилась, дабы, видимо, отвлечься от несвойственного трепета внутри на мимо проходящего, обитающего в этом здании сотрудника и оценить его по всем параметрам, или, быть может, именно на почве лёгкой нервозности моя реакция стала чувствительнее. Неторопливо развернув корпус вполоборота и как бы совсем незаинтересованно, прозрачно следуя невидимым траекториям глазами, я узрела ведущую несмелый шаг молодую особу, где-то с меня ростом, с тёмными, шоколадными короткими волосами в ровно и чётко уложенном каре, на которой красовался классический угольно-чёрный костюм в паре с кремового цвета блузкой в широкий ворот. Здешняя сотрудница бродила абсолютно безучастным взглядом по морозному серебру стен, однако завидев меня, заметно изменилась в лице и ускорила шаг, держа курс, очевидно, в мою сторону. Перемена в развитии событий заставила нервы дёрнуться в почти безотчётном для меня дискомфорте и пригвоздила к полу, безусловно, не позволяя продолжить свой путь и обязывая войти в, похоже, неизбежный контакт с моей теперь уже сотрудницей. Конечно, может, она не из нашего отдела и коротает рабочие будни на другом этаже, и мы с нею никогда не пресечёмся, но познакомиться придётся.      «Хёттощтэ… коно хито ва… ано…»      Приблизившись ко мне на достаточное расстояние для того чтобы завести разговор, шатенка приподняла тонкую линию губ и разукрасила её в сдержанной, но пронизывающей теплом улыбке:      — А вот и вы… Почему-то была уверена, что придёте раньше, — прозвучал мягкий, среднего тона голос, развеяв все мои сомнения и позволив предположениям, посеянным в самый последний момент, пустить корни: — И, как выяснилось, не ошиблась.      «Канщикан но… Аоянаги Риса-сан дэс ё нэ…»      Да-да, та самая. Моя напарница и старший Инспектор Нигакари, Аоянаги Риса, с которой я ожидала встретиться впервые с минуту на минуту, как только добралась бы до места работы, но уж никак не пересечься в коридоре! Одним махом собравшись, перебросив плащ с правой руки на левую, я полностью развернулась к говорящей и, вмиг окрасив выражение лица в бесцветную серьёзность, быстрым и точным движением выпрямленной кисти правой руки задержала сомкнутые пальцы чуть выше уровня глаз, решительно отсалютовав:      — Хонджитсу зуке дэ, Кейджика ни хайзоку ни наримащта, — громко и бесстрашно начала я. — Уэда Мисора дэс. Ёрощку онэгаи щимас.      Отдав честь живучим, бессмертным традициям и беспрекословно следуя ритуалам, я со всем надлежащим уважением поприветствовала свою без минуты новую знакомую и, очевидно, коллегу, дополнив к и без того напускному пафосу кипящий жизнью и твёрдый от уверенности взгляд. Этот человек фактически является мне сэнпаем, и от меня требуется проявить себя в лучшем свете, а первое впечатление, быть может, и обманчиво, но чертовски важно и впитывается в память не хуже краски, случайно попавшей на одежду. Что она за человек, эта Аоянаги Риса? Секундной искрой промелькнула тревожная мысль, что я стану жертвой хорошо известной и нежелательной ситуации, когда твой первый в жизни коллега оказывается сексуально неудовлетворённой или с комплексом то диктатора, то Бога стервой, которая всеми правдами и неправдами, даже через собственный труп, попытается выжить тебя с работы, припахав по самое не могу, или предпримет попытки всячески подставить, дабы выгодно выделиться на фоне бездарности и никчёмности новоприбывшего работника, добывая тем самым уважение в глазах сослуживцев. На первый взгляд по этой женщине так не скажешь, но в том-то и соль: они все поначалу милые, а на самом деле вынашивают коварные планы по твоему уничтожению. Поэтому я старалась внимательно разглядеть, что же может прятаться под улыбкой, а также не упустить из виду ни одной, даже самой незначительной перемены в лице шатенки, и с дотошной педантичностью ожидала, какова будет её реакция.      — Нигакари но канщикан, Аоянаги Риса. Дозо ёрощку, — ответ пришёл своевременно, улыбка стала шире и приветливее, а взгляд — теплее, что, казалось, ледяная серебристая скорлупа стен треснет и осыплется изморозью на кафель. Я, обдумывая, насколько уместным будет улыбнуться ей в ответ, не отводила глаз, по-прежнему немного удручённая напряжением, вызванным данной ситуацией. Неужели у всех так в первый раз? Я держу всё под контролем, но за эти долгие дни показа офисной драмы о моём первом дне на работе, которыми неустанно моё извращённое воображение подкармливало мозг, мне представлялось, что я буду немного спокойнее, чем вот сейчас. — С этого дня мы с вами напарницы, Уэда-сан.      Видимо, меня запугали стереотипами. Стереотипы — сегодняшнее орудие миропознания, средство поглощения информации, образ мышления. Шаблонные, строго отрегулированные образцы понятий служат важной задаче связывания представлений картины мира с существующей реальностью; играют роль ниточки, помогающей современному представителю якобы эрудированного населения соединить незнание и знание, утолить потребность в недостатке информации, будто канат, по которому яростно и с упорством вскарабкивается альпинист, дабы покорить очередную гордую и строптивую вершину, заработав тем самым не только собственное признание, но и восхищение со стороны окружающих. Стереотипы прекрасно отвечают основному требованию нашего общества — комфорту, ведь когда ты располагаешь небольшим объёмом знания, куда проще восполнить пробелы путём уже приготовленных, по умолчанию истинных и надуманных за тебя фактов и предубеждений, ведь думать самому очень затратно и порой чревато. Мысли затуманивают оттенок не хуже пара, помогающего зеркалу в ванной запотеть. Почему постигают мир именно так? Кто-то, должно быть, ввиду нежелания строить собственные конструкции мыслей, составлять, кирпичик за кирпичиком, своё мнение, кто-то — из-за на то неспособности в силу собственной деградации или, наверное, доведённой почти до инстинкта привычки полагаться в этом щекотливом деле на других, а кто-то — вследствие изначального переизбытка информации, которая в конечном счёте может оказаться ложной.      Я была с пелёнок вскормлена разного рода пищей и, конечно, успела обзавестись своими взглядами на многие вещи, но начинаю сама осознавать, что порой от этих взглядов завишу, и они, к несчастью, не всегда могут обернуться верными. В той среде, в которой я обитаю, стереотипы — есть вещь обязательная, и даже если жить вне их влияния сложно, это в первую очередь не принято, не одобрено, поскольку жизнь в кругу людей, занимающих ступень выше среднего класса, автоматически накладывает вето на личностное развитие, которое так пафосно пропагандирует, ибо всё сконцентрировано на важности и непорицании мнения большинства, общественного мнения. Посему для меня это явление очень привычное, и о вещах, от которых меня ограждало моё положение, я могу думать лишь так, как они мне были преподнесены.      Откуда они берутся? От глупости и невежества, пропитанные самомнением и эгоизмом, поддерживаемые однонаправленным, не признающим пространства для расширения образом мысли.      Как умирают? Должно быть, когда предполагаемое и действительное сталкиваются, вынуждая мозг либо зависнуть, либо принять одну из сторон — отрешиться от предубеждений во имя нового знания или оставаться верным и преданным блаженной слепоте эгоизма. Я бы заняла первую сторону: хоть и утрата иллюзий может оказаться болезненной и порой удушающей, вскоре после этого можно будет вздохнуть полной грудью свежего, обогащающего воздуха.      Насколько же странно наблюдать за тем, как, быть может, мои стандарты и шаблоны относительно даже такой мелочи, как первый коллега, пошатываются, ибо фундамент изначально был положен криво и неправильно, в одну строну, и теперь я завожу сама себя в панический тупик, не зная, как нужно расценивать ситуацию!      Эта молодая особа вела себя настолько дружелюбно и приветливо, что в какой-то степени это обескураживало, и я даже потихоньку перестала придавать значение повисшему у меня на плечах словно избалованный ребёнок волнению, с каждой секундой всё больше отрешаясь от этой мелкой, но порой пакостной преграды. Как бы глубоко я ни всматривалась в эту располагающую улыбку, уловить и намёка на подвох мне не удалось. Возможно, мне действительно повезло. Аоянаги Риса вела себя на редкость просто: ни тебе тягучего пафоса в словах, ни отпугивающей авторитарности в очах, ни преисполненных напускными, картинно демонстрирующими опыт и всезнайство жестов, ни кичливости в манере себя подать. Даже речь отдавала какой-то несмелой, завуалированной неформальностью. За все шесть месяцев мой мозг просто сжился со своим образом Инспектора из Коанкёку: человек железного, непробиваемого характера, с вгоняющим душу в пятки взглядом, заставляющим её жалобно скулить, как поджавшую хвост собачонку, со сквозящим авторитетом голосом, вынуждающим всех покорно склонять головы, припав пред священной, а потому нерушимой субординацией, с серьёзным, напрочь лишённым каких-либо посторонних эмоций, выдающих качества характера знаков лицом. Эти люди руководят Энфорсерами — почти преступниками! — в конце же концов! Впрочем, мы всего лишь обменялись любезностями, это вовсе не повод что-то утверждать, но как бы то ни было, темноволосая с достойной восхищения лёгкостью разрушила мои представления, как лживо ласковые волны с диким, жестоким удовольствием сносят своими загребущими лапами замки из песка.      — …Ээ, — сдержанно улыбнувшись, подтвердила я оглашённый напарницей факт. Снова оглядела её со стороны, не решаясь пока что-либо предпринимать и говорить: скромность всегда окажет полезную услугу, главное не переборщить и не дать ей показать тебя как нерешительную сотрудницу.      — До вас моим партнёром был замечательный человек: профессионал своего дела, решительный, с твёрдым характером, безукоризненно исполняющий свой долг… Но мне кажется, женщины — существа более тонкие, понимающие, стремящиеся к кооперации. Поэтому, думаю, мы с вами обязательно сработаемся, — аккуратно предположила Аоянаги Риса, расширяя границы собственной улыбки.      Лёгкое волнение снова постучалось ко мне в гости. Ну здравствуй, и минуты не прошло! Что это она сказать хотела? Что я неубедительна и что следует мне постараться, так как этот загадочный профессионал до меня был так крут, что вот, держи, Мисора, планку — прыгай? Да запросто. И что ещё за «сработаемся»? Это скрытая угроза? Не может же мой первый коллега быть настолько идеальным и дружелюбным созданием, ещё и так искренне улыбаться, что в какие-то мгновения я ощущаю почти немые покалывания своего эго, укоряющего меня в глупости параноидально искать в поведении старшего Инспектора спрятанные недобрые намерения! Она меня смутить хочет такими двусмысленными фразочками? Или женщина передо мной настолько коммуникабельна и проста в общении, от чего намеренно не отдаёт себе отчёт в том, что должна, по моему мнению, держаться с новенькой отстранённо и нейтрально? Видимо, я неверно истолковала репутацию Бюро и незаслуженно, беспочвенно наградила его работников пафосным и самодовольным поведением. Какая досада.      — Кочиракосо, — мягко ответила я, выражая взаимность и полную готовность к совместной работе.      Инспектор, преодолев несколько шагов и поравнявшись со мной, изящно поправила тёмно-коричневого оттенка прядь и указала мне взглядом в левую сторону, чуть дальше по коридору, призывно произнеся:      — Саа, тсуитэ китэ нэ.      И мы почти синхронно двинулись вперёд. Риса шла очень размеренно и неторопливо, подстроиться под её ритм не представилось сложной задачей. Я лишь молча сопровождала её на зеркальной дороге в кабинет Нигакари. Там, именно в том помещении будет, я так понимаю, протекать моя взрослая жизнь. Я уже была наслышана о том, что данная работа не для лентяев, но это всё не имеет значения, если она интересна. Вот, уже совсем близко… Между тем — конечно же! Иначе ведь не бывает! — я была вовлечена в ожидаемый мною разговор, пожалуй, пару раз точно уже прокрученный у меня в голове.      — Уэда-сан, вы же, надо полагать, осведомлены о том, что те, с кем вы будете работать, принадлежат к другой… категории людей, а посему требуют особой осторожности при коммуникации?.. — я молча кивнула и изумилась смене тона: Аоянаги точно пыталась в чём-то на всякий случай убедиться, предостерегающе то ли из альтруизма, что маловероятно, то ли из собственного интереса уточняя, насколько хорошо я знакома с вопросом на повестке дня. — Как бы иронично и, возможно, пугающе ни прозвучало, но большинство теоритического материала, изложенного вам на тренинге, придётся на практике почти бесполезным. Я не думаю, что спустя четыре года преподавательский состав изменился или усвоил, что теория частенько барахлит, когда дело касается преступности. Я надеюсь, вы хорошо всё выучили на тренинге, и не прошу вас выбросить это из головы, как лженаучное знание. Я всего лишь хочу сказать, что не следует всецело опираться на него при работе с… этими людьми.      Я внимательно слушала с сосредоточенными, понимающими глазами, чувствуя, как в груди что-то беспокойно теребит. Мне нравился этот аромат чего-то неизведанного, незапланированного, не покрытого в конспектах, обучающих видеоматериалах — чего-то, к чему мне стоит с осторожностью и чёткой, свойственной хирургу меткостью глаза подойти. Она думает, меня это напугает? Да ладно. Зачем бы я сюда пришла тогда? И что значит «люди»? Мы о преступниках говорим, никак не о представителях человечества. Преступники давно перестали быть людьми, помахав ручкой эволюции.      — В вашу работу входит не только обозревать, наблюдать… Далеко не в последнюю очередь необходимо, чтобы вы могли найти с этими людьми общий язык. Кооперация и взаимопонимание, сплочённость одной целью — важнейший фактор в достижении эффективного исполнения правосудия.      «Вот только про правосудие не надо юристу рассказывать», — парировала я, подавляя желание закатить глаза. Ну о чём она? Какая кооперация с подчинённым? Сайкохазаадо только и ждёт, пока я найду с этими существами, являющимися мерзкой, неотрываемой занозой на почти идеальном пальце социума, какой-то мистический общий язык. Эти экземпляры мыслят по-другому — и именно по той, только по той причине применяются в идентификации себе подобных. Или это она так обозвала гармоничное сотрудничество? С психами-то? А-ха-ха. Я себе этого не представляю. Мне даже немного не по себе от мысли, что мне с этими отбросами одним воздухом дышать, если честно. В экстремальной работе есть свои плюсы, безусловно, но это не значит, что я останусь беззаботно спокойна за свой оттенок, находясь ежедневно в весёленькой компании оставленных разумом потенциальных убийц. Нужно держаться от них подальше, насколько это позволяет ситуация, и, как и сказано было, только наблюдать и, в случае опасности, ликвидировать. Это как замкнутый круг: мы защищаем людей от потенциальных преступников, а латентные преступники защищают нас от состоявшихся, делая всю грязную работёнку, помогая нам напасть на след и обезвредить им подобных или уничтожить тех, кем латентные сами впоследствии станут, если мы, Инспекторы, не защитим мирное население от них, сопровождая и контролируя этот сброд, рискуя своим физически и ментальным здоровьем. Всё. Дело всё равно упирается в нас. О чём эта женщина мне толкует сейчас?..      Я молча киваю. Ну а что ещё? Умничать новичкам долг не велит, да и чревато. Вот только я начинаю сомневаться, что мы сработаемся.      — Эти люди, латентные преступники — не просто латентные, которых мы ловим и которых впоследствии распихивают по изоляторам и реабилитационным центрам. Эти люди — ценные в своём роде исполнительные кадры, обладающие всеми необходимыми данными для того, чтобы идентифицировать, обезвредить и ликвидировать угрозу, применяя с этой целью свои исключительные навыки. Эти кадры отобраны системой Сибил. Им так же даровано право, как и нам, заглянуть в разум любого жителя этого города её глазами и увидеть важнейший ответ, принимающий числовое значение. От этих глаз не укроется правда, так как они — первая инстанция истинности и справедливости. И мы разделяем с подчинёнными эту способность. Правда, нам с вами обязательно потребуется Доминатор, чтоб измерить числовой показатель, а вот эти люди особенные… С особенным мышлением и не похожими взглядами на вещи, с несвойственной нам интуицией и чутьём. Оперируя этими качествами, наши подчинённые, Энфорсеры, способны и без киматического сканера Доминатора определить, что коэффициент завышен, а оттенок сайкопасу замутнён. Ставить их в одни ряды с ординарными латентными было бы некорректно, — продолжала шатенка своё длинное, не дающее мне ничего нового уточнение.      Всё это мне и без того известно. Я всегда учу тот материал, которым меня снабжают. Особенные… Она преподносит сей факт так, будто то качество какое-то искомое. Я уж больно сомневаюсь, что эта их «особенность» может быть рассмотрена с положительной точки зрения — они ещё не потеряли до конца рассудок и, наоборот, пытаются посредством исполнения гражданского долга вернуть свою человечность и удержаться на пути правильном — только с отрицательной: в погоне за себе подобными они насыщаются, удовлетворяя свои животные инстинкты, что делает их ещё опаснее. Да и потом, так они смогут хоть как-то находиться среди людей, кто бы отказался? О каком долге речь? Начинаешь вдумываться — и совсем мрачно что-то: они, должно быть, совсем психи, презирающие остальной люд, а особенно нас, строго уполномоченных их личных надзирателей. Боюсь даже предположить, как они выглядят и ужасно, вероятно, ведут себя. Может быть, дети из неблагополучных семей… Наверняка травмированные жизнью… Быдло, наплевавшее на рамки. Ками-сама, я ведь всегда была окружена людьми из приличных семей, я и понятия не имею, как вести себя с отбросами. Что ж, тем интереснее. Надо, главное, быть аккуратнее. Впрочем, чего переживать? Вот эта женщина работает здесь потому, что Сибил сочла её подходящей, поэтому она по-прежнему нормальный человек, разумный и развитый, не попавший под губительное действие страшного феномена сайкохазаадо. Коли меня сочли такой же, не о чем беспокоиться.      И вот я в который раз отогнала воющие на задворках сознания страхи, легко объясняемые средой, в которой все эти двадцать лет жила, и посещавшие меня порой эти пару месяцев, продолжала смотреть на Аоянаги Рису в ожидании заключения всей этой тирады. Как мило с её стороны: бесплатная просветительская деятельность прямо.      — Именно поэтому для продуктивной работы к ним необходим особенный, не озвученный вам лекторами подход, — мягко закончила темноволосая, ловя выжидательным взором мой невербальный ответ на услышанное.      «Постойте. По-моему, эта женщина не понимает, о чём говорит. Какой подход? Это их работа, между прочим! Пусть спасибо скажут, что их не затравили в изоляторе, где им самое место!»      — Вакаттэимас, — смирно защитилась я, сдвигая брови в хмурой серьёзности и уверенно откликаясь решимостью на подобный то ли совет, то ли призыв, то ли завуалированный приказ. Это твой первый день, у этой особы есть авторитет, поэтому почти в любом случае соглашайся, кивай и улыбайся. Как идиот, да, но так, чтоб выглядело это, как нечто настолько красивое и вселяющее доверие, дабы собеседник вменил в закон, что ты во всех отношениях хороший, надёжный и перспективный работник. Риса удовлетворённо прикрыла глаза и кивнула, как будто негласно авторизуя меня на новом посту.      — Ничего. По ходу разберётесь, — подбадривающе заверила моя первая напарница с звонкой ноткой оптимизма.      «Конечно же, я разберусь! Я и не разберусь? Ха!» — захлебывался от самоуверенности мой внутренний голос, пока его хозяйка деловито молчала, неплохо посадив на лицо бледноцветную маску скромности.      Следующую минуту мы шли в полной тишине, только наши шаги о чём-то перешёптывались между собой, служа неплохим аккомпанементом моему немного учащённому сердцебиению. Совсем близко показались два заявляющих о себе канджи, ярко вырисовываясь на фоне серо-серебристой, монолитной однообразности стен; канджи, которые должны стать мне родными уже где-то через год работы; канджи, не просто сохранявшие официальность и выполняющие элементарную, обязательную в любом здании информативную задачу, но и украшающие своим весомым присутствием обыденность и унылость прозрачных автоматических дверей.      «Прозрачные двери? Замечательно! А как же священное уединение? А как же личное пространство? Японское общество, когда ты успело сделать переоценку ценностей? Ну вот что ты удивляешься, ты же прошла мимо таких кабинетов как минимум двух, и уже сразу было понятно, что тебе повезло!» — сделала я себе выговор не без доли сарказма, стараясь сильно не разочаровываться. Это же повсеместно, чего ещё можно было ожидать? И с чего бы я представляла кабинет с непрозрачной дверью? «Ладно, главное чтобы кресла были удобные», — утешилась я, продолжая представлять своё рабочее место и неустанно думать о том, что вот, сейчас я войду в свой кабинет, начну свой первый рабочий день — значит вступлю в новый этап своей жизни. Я наконец-то выберусь из этой фальшивой, напичканной колючей мишурой повседневности и открою для себя невиданные прежде, скрытые от меня за цифровой пеленой безопасности горизонты, за которыми бродят незнакомые мне люди, происходят недозволенные вещи и совершается благородное возмездие, ореол которого возносим над головой этого города мы, стражи порядка. Я очень многого жду от этой работы, и чем больше серебристых квадратиков кафеля оставляют за собой мои ботинки, тем больше ударов производит пульс, тем больше мышцам скул хочется расслабиться полностью и дать рождение самодовольной ухмылке на моём лице, тем…      Двери с типичным шуршанием приглашающе распахнулись, и Инспектор Аоянаги, обогнав меня, решительно вошла, бессловесно зазывая меня последовать её примеру. Призыв был услышан, и я тотчас стала рядом с ней, немного позади.      Мои глаза в будоражащем интересе принялись исследовать помещение, в котором я начну с сегодняшнего дня выстраивать свою карьерную лестницу вверх. Абсолютно обычный кабинет, выполненный, как и ожидалось, в серебристо-серых тонах, снабжённый общим верхним дневным освещением, визуально делающим серебро чище и яснее и заставляющим матовые поверхности рабочих мест пускать слабое отражение. На стенах слева громоздились три классических вентилятора, гордо отстаивая кредо современного общества, ратующее за стремление к экологичности. Чётко, будто по спланированной кем-то, предопределённой схеме в два ряда по обе стороны комнаты — по три с обеих сторон каждого — выстроились как две параллельные прямые двенадцать столов, один-в-один похожих друг на друга. Зачем так много, изумилась я, приметив, что занято сейчас лишь два, а, судя по наличию на их поверхности личных принадлежностей, — единственного, нужно сказать, отличительного признака одного места от другого, — всего-то четыре. Мне же говорили, что я буду нести ответственность за четырёх человек, а не за двенадцать! Зачем в таком случае занимать пространство ненужными аж восемью кусками мебели? На абсолютно всех столах теснились по три больших монитора; пребывая в кратковременной коме спящего режима или же намертво, почти летально выключенные, они бросались в глаза своими прямоугольными чёрно-ониксовыми лицами. У стены точно напротив дверей, немного отдалённо, словно во главе каждого ряда, каждой линии красовались ещё два стола: эти выглядели немного побольше, как мне показалось, и выдерживали тяжесть аж пяти мониторов каждый. Без труда можно было догадаться: то были рабочие места Инспекторов, ну а тот, что справа, полностью пустой и одинокий, вероятно, должен предназначаться мне. В помещении было свежо и прохладно, к моей неожиданности, учитывая месяц за окном. Кстати, отсутствие оных меня расстроило больше, чем наличие проницаемых для взглядов всех и каждого дверей, но я постаралась не обращать на это внимание: в конце концов, за окном всё равно ничего занимательного не увидишь. Следующим делом мои глаза нашли две, сидящих по разные стороны одна от другой в профиль фигуры: молодой парень и… тоже парень… нет! Как только обладатель не имеющей гендерных идентификаторов фигуры и причёски встал, завидев нас с Инспектором, до меня дошло, что то девушка: на лице всё же хоть какие-то опознавательные для меня знаки в наличии были. А вот парнишка и не шелохнулся.      — Итак, эти люди — ваши подчинённые, — начала представление Аоянаги, сложив руки на груди и довольно оглядывая своих работников. — Кё кара Нигакари но канщикан, Уэда Мисора-сан дэс. Ёрощку.      — Ёрощку онэгаи шимас, — монотонно и без всяких ритуалов ответила я, даже не склонив головы, после чего принялась немедленно осматривать со всех сторон девушку, так охотно поспешившую ко мне навстречу и глядящую на меня с таким искусственным радушием — искусственным, потому что его там не должно быть же! — что первым делом меня посетила мысль: тут какая-то ошибка. Нужно всенепременно оценить всё: ускользающие из виду жесты, безотчётную мимику лица вплоть до движений губ и ресниц, манеру разговора, походку, обращение с инвентарём, коммуникацию с себе подобными — абсолютно всё, каждую детальку! Эта девушка — латентная преступница. Больше причин не требуется. А это значит, что в любой прекрасный момент в её мозгу что-то щёлкнет, оборвётся, и она может сделать что угодно. Я должна быть настороже. Я в окружении потенциальных нарушителей закона.      Девушка среднего роста, может, чуть ниже, в простом чёрном костюме с коричневым галстуком, подобрала узенькие плечи, я бы даже сказала, напуганно как-то их зажала словно в комок, руки вытянула вниз и свела в замок коротенькие пальцы маленьких, детских на вид ладошек к центру. По худенькой и нескладной фигуре она легко могла сойти за парня, а плоскость в области груди добавляла ей ещё больше мальчишеский вид. Лицо не выделялось ничем особенным, очень средненькие, на мой взгляд, внешние данные, но кому-то и такие ведь нравятся. Большие каре-болотные глаза на бледном блюде лица — пожалуй, единственное, что хоть как-то в ней выделялось. Впрочем, было ещё кое-что: странный оттенок волос. С одной стороны посмотришь — просто чёрные волосы с каким-то едва заметным оттенком приглушённой тусклой зелени, с другой — что-то коричнево-болотное, как будто грязное даже, напоминающее мне цвет, как его порой называют, детской неожиданности. Жуть. Она что, с тоником эксперименты проводила? Выглядело это, мягко говоря, нехорошо, но бесспорно сочеталось с цветом глаз. Смеяться или плакать по этому поводу, я сказать затрудняюсь. В голове не укладывается, как уважающая себя девушка могла себе позволить так выглядеть. Ах да, она же почти преступница… Волосы, к тому же, были ещё и коротко острижены, и лишь тёмные прядки чёлки, дугами спадающие на белые щёки и заставляющие стрижку казаться более округлой, точно шапка какая, придавали всему этому беспределу свою долю женственности и некой нежной, трогательной застенчивости. Быть может, это даже не причёска: очевидная нерешительность, чудовищным образом скрещенная с дружелюбностью, по-видимому, подтолкнувшей безотказным инстинктом брюнетку оторвать пятую точку от рабочего места и приблизиться к новому Инспектору, создавали вокруг сотрудницы Нигакари ощутимо тёплую и кроткую атмосферу. Робкий взор очей весенней зелени мягко и ненавязчиво обследовал меня, эти очи отморгали пару раз, затем их владелица мне несмело, безыскусственно улыбнулась.      «Каноджо… икутсу?» — начал мучить меня вопрос, требовательно заставляя зрение высмотреть ответ у неё на лице. Больно молодо выглядела, что меня просто смущало. Я б ей дала лет семнадцать, но это ведь невозможно, да? Энфорсеры не могут же быть такими молодыми! Видимо, это особенность её организма какая-то, что в свои, может быть, двадцать пять она смахивает на школьницу, плюс конституция минусует пару лет.      — Нагата Эри дэс. Нигакари э ёкосо, — создающим невероятный контраст с не особо-то женственной внешностью и совсем обделённой достоинствами фигурой звонким, нежным, точно цветок, рвущийся к трепетанию обессиленного ветра, голосом поприветствовала меня носительница не менее звучного и красивого имени, в то время как я ожидала некий, лишённый гендерного признака голос, когда не разберёшь, то ли девушке он принадлежит, то ли двенадцатилетнему подростку. Представившись, она прикрыла глаза и почтительно склонила голову.      «Нан…?»      Я была застигнута врасплох настолько, что бровь, отвоевав права на самовольство, поднялась вверх, выдав очевидное на такой жест удивление. Что за приветствие? Что за милый, дружелюбный взгляд? Что за смущение? Минотучку! Эта девушка латентная преступница и убивает своих сородичей, у неё темный, мутный оттенок и коэффициент как минимум в четыре раза превышает мой! Я чего-то не понимаю…      Я недоумевающе оглядывала Нагату секунд десять в попытке открыть рот и что-то сказать, но поскольку ничего путного оттуда бы просто не смогло выйти, несмотря на мою тактичность, воздержалась, прижав плащ к груди. Аоянаги мгновенно ухватила моё замешательство и расплылась в ухмылке как будто от одобряемой ей самой безысходности и точно единственное, что она могла бы сделать, это пожать плечами.      — Нагата, заканчивай людей смущать. Ты не в онсэн работаешь, — послышался мимолётный, преисполненный леностью голос. Инстинктивно обернувшись в сторону его источника, я столкнулась с крутанувшимся в медленном, таком же ленивом движении креслом. На нём расселся… нет, в нём утопал паренёк в самой удобной, казалось по его выражению лица, позе, что даже мне, присвоившей пока местечко поодаль от двери рядом с Аоянаги, оставалось ему позавидовать, а на его коленях позабыто покоился планшет. Тот самый паренёк, что минутой назад был почти спрятан за защищающей его спинкой сиденья, будто за мантией-невидимкой, и не подавал никаких признаков жизни.      Выглядел молодой человек постарше Нагаты, но не особо: теперь-то меня всерьёз это волнует, потому что, вероятно, он не намного старше меня, и я не понимаю, как это может быть. Почему все мои подчинённые такие молодые? Я была больше, чем уверенна, что возрастная планка будет как минимум двадцать пять! Разве возможно… Паренёк в отличие от Нагаты в глаза сразу бросался своей симпатичной внешностью и полным, как я поняла, равнодушием к новоприбывшей мне. Впрочем, если учесть, кем он являлся, мне такая реакция казалась куда более естественной. Из-под короткой, разделенной посередине, взлетающей прядями торчкастых иссиня-чёрных волос чёлки за мной усердно, с филигранным вниманием ювелира или с острой точностью коршуна, следящего за добычей перед нападением, наблюдала пара почти непроницаемых, но проницательных глаз цвета горного озера, в прохладно-голубых водах которых растворялись, лопались кристальные пузырьки сна, который оставил и без того заметный отпечаток в виде полной отрешённости на физиономии брюнета.      — Козуки дэ-эс, — вяло протянул он, взором признавая моё присутствие с непонятного происхождения одобрением. — Ёрощку на.      Ну и на этом его горные озёра поспешили скрыться из моего поля зрения, медленно закрывшись, точно выдержав какую-то изнуряющую, мучительную паузу, прерванные на чём-то вселенски важном, и наконец вернувшись к неотложному делу.      — Козуки-кун, доо юу кото? — недовольно затребовала Риса, скептически приподнимая бровь. Темноволосый снова распахнул озёра и лениво пробормотал в своё оправдание:      — Прошу прощения. Вчера совсем не получилось поспать... — голос скользил вверх, выражая подобие сожаления. Паренёк картинно протёр глаза и виновато отвернулся.      — Такку… — вздыхая, заключила шатенка, поверженно пожав плечами. Нагата беспомощно покачала головой в знак согласия. — Ано… — спохватилась старший Инспектор, разворачиваясь ко мне, — не обращайте внимания, пожалуйста. Коччи, — жестикулируя кистью руки, коллега направилась вглубь кабинета, предварительно бросая на меня скупой на эмоции взгляд, снова удостоверившись, что я покорно двигаюсь за ней. Я, по-прежнему страдая в потугах каким-то образом заставить взбесившееся недоумение скоропостижно скончаться и прекратить отражаться на моём лице идиотской поднятой бровью, посеменила вперёд, с, видимо, ощутимой опаской и инстинктивной настороженностью — так как объект моих неприятных подозрений внезапно отшатнулся и пугливо замигал глазами — обошла маленькую фигуру Нагаты. Бесстрашно преодолев эти полметра и убедившись, что источник позади, я с непривычным удовлетворением, где-то смутно граничившим с удивлением, пришла к осознанию: впервые в жизни я находилась в такой близости от преступника. Чего уж там, это вообще беспрецедентно, так как я вообще раньше их не видала. У меня, наверное, по чуть-чуть не бывает — всё и сразу: если уж с преступниками, то в одном кабинете, с жалким метром-двумя пропасти между столами.      — У нас последнее время совсем уж полный штиль, поэтому все немного в… расслабленном состоянии, — спешила растолковать мне коллега, медленно, но умело расправляясь с вызванной у меня подчинёнными озадаченностью, точно распылённой в воздухе помещения и пропитавшей моё лицо, осевшей на нём пылью. — Но это даже хорошо: вы спокойно всё изучите и подготовитесь, — Аоянаги ещё и оптимизма добавила к и без того заполненному всякими примесями разного вида эмоций и впечатлений вакууму, в который я была затолкана последними событиями, любезно приглашая меня сесть за своё новое рабочее место, тем временем обустраиваясь на собственном сама. Я беззвучно выдохнула и кротко кивнула, стараясь отогнать хор негодующих, разочарованных несбывшимися ожиданиями мыслей. Стереотипы — это не к добру, более я их услугами не пользуюсь.      Осматриваясь, я мягкой походкой, не спеша подошла к столу, обойдя его аккуратно, как бы мимолётно задела ладонью его край, ощутив под пальцами матовую, гладкую поверхность. Следующим шагом я попыталась заглянуть в ониксовые лица мониторов, но те, наглухо игнорируя свою новую хозяйку, продолжали свой бесцеремонный и непробудный без мануального вмешательства сон. В качестве завершающей стадии моего обследования, я, с взором то ли как у инспектора санитарного контроля, а не Бюро Общественной Безопасности, то ли как у нового домовладельца, дотошно озирающегося по своим хоромам, принялась бережно, дабы — не дай Ками! — не помять, расправлять свой плащ на не оправдавшей мои ожидания относительно своей высоты спинке кресла. Подойдя вплотную к столу и не глядя притянув стоящий за мной кусок мебели, на котором мне предстоит коротать офисные будни, за сидушку, я грациозно на него увалилась: пятая точка с неведомым блаженством распласталась по кожаной обивке, спина беззаботно откинулась назад, руки, предвкушая отдых, опустились вниз и… упали. Какого черта они упали и неприятно ударились внутренней стороной ладоней прямо о боковую сторону сиденья? Где, чёрт возьми, подлокотники? Мои глаза нервно дёрнулись в поисках священного и, не найдя оное, послали сигнал паники прямиком в мозг, после чего в голове раздался преисполненный страхом перед грядущим, теперь уж точно, апокалипсисом, вывод: их нет. Подлокотников нет. Их нет. Вердикт о том, что жизнь кончена, медленно погружался в моё сознание, и я, переваривая сие несчастье, принялась рассуждать. Это мне что, теперь всю жизнь тут работать, сидя на этом кошмаре? Да как вообще такое возможно! На дворе XXII-ой век, я работаю в престижном и оснащённом всеми удобствами здании, и у меня в кабинете кресло без подлокотников!! Вот уж чего не ожидала, так этого. Как, простите, на нём сидеть можно? Идеальное кресло — важнейший фактор плодотворного исполнения обязанностей. Неужели никто из людей, ответственных за этот беспредел, не в курсе о том, насколько комфортная поза важна для стимулирования работы мозга, будь то творческая работа, будь государственная? Да у меня от этого креслица через месяц оттенок потемнеет! О ужас. Как будто подобрав свои упавшие руки с пола в самом прямом смысле, я, утешая себя мыслью о том, что вот, когда я достаточно тут проработаю, первое, что я сделаю — это настою на том, чтобы мне поменяли кресло, даже если мне придётся для этого сымитировать нервный срыв, опёрлась о край стола немного ноющими от удара ладонями и только потом обнаружила озабоченность на лице располагавшейся по соседству наставницы:      — Что-то не так? — проявила какой-то вкрадчивый интерес Инспектор, оценивая пробивающуюся наружу безысходность, укрывшуюся за оболочкой серьёзности фасада.      — Ииэ-ииэ, — вытянув губы в немного потерянной улыбочке, пробормотала я и, точно прижатая к столу досадой, вызванной осознанием собственной несдержанности, приступила к незаметной слежке за Энфорсерами из-под планшета, которым я прикрылась, якобы отчаянно рассматривая. Мои глазки втихую, проворно прокрадывались косым взором в сторону брюнета, который, к моему удивлению, оказалось, делал то же самое. Всё это время, предполагаю, ещё до того момента, когда я встретилась с ним взглядом, он внимательно наблюдал за мной, мастерски делая вид, что что-то усиленно читает, тогда как его серо-голубые озёра, побледневшие на пару оттенков ввиду источаемого дисплеем белого света, занимательно игравшего с цветом озёр точно луна с водой, изучали меня с какой-то не распознаваемой для меня эмоцией. Наверное, смотрит и думает, дура я, что ли, планшета в жизни не видела? Я тут же отвела взгляд, отставила гаджет подальше, что он приземлился на тёмную, отшлифованную поверхность стола отчётливо слышно, и снова затеяла с парнем игру в «кто-кого-пересмотрит», выражая тем самым своё недовольство. Он с непередаваемым скептицизмом поморщил нос и отвернулся.      Мысленно фыркнув, я принялась теперь играть со столом, на этот раз игра называлась «что-и-куда-я-поставлю». Со столом играть мне наскучило быстро, но старший Инспектор вовремя перехватила инициативу и увлеклась введением меня в курс дела и рассказами, что и почём: всенепременно справилась о моём образовании, отмечая, что «в полку прибыло», полюбопытствовала, как и полагается, о причинах, коими я руководствовалась в выборе профессии, на что я ей наполовину солгала — не озвучивать же истинную причину и мои соображения по этому поводу! Радует, что хотя бы в этот раз мои представления оказались стопроцентно верными. Спустя около получаса общения с Аоянаги, я попрощалась со своими старыми стереотипами и почти даже расслабилась. Вот только своим ожиданиям относительно подчинённых торжественно помахать рукой мне так и не удалось, и этот факт был единственной, по-прежнему нервирующей и дезориентирующей меня действительностью. Спустя ещё два часа госпожа Аоянаги куда-то упорхнула с безумно ободряющим и мотивирующим «Таному ва ё!», не удосужившись ничего объяснять перед своим жалким кохаем и оставив меня наедине с латентными. Вот же стерва. Да-да, из лучших побуждений, как же! Где там мои стереотипы про коллег, рвущихся подставить новоиспеченных работников? Может, я рано с ними распрощалась?      Прошло полчаса. Тишина. Ещё полчаса и того уже час — тишина. Латентные притаились в своих креслах, тоже без подлокотников, и не подают никаких признаков жизни. Я втихомолку периодически отвожу глаза от ещё сонного, изливающего слабый свет, заспанного лица ближнего ко мне монитора и плавно ловлю в их поле зрения Энфорсеров. Это смутно похоже на путешествие трусливого лжезоолога в одной из стандартных научно-познавательных телепередач в серпентарий: он стоит слишком близко для обычного человека, но при этом не достаточно, чтобы быть ужаленным, стоит и молча, напряжённо смотрит, увлечённо изучая, в диктуемых чувством самосохранения попытках анализировать, но боится сделать что-либо во имя более подробного исследования, приблизиться на миллиметр-другой. Наверное, мне надо радоваться, что они не буйствуют, а тупо сидят, игнорируя меня напрочь, каждый занимается своим делом: одна не решается завести разговор, как я поняла, ввиду застенчивости, а может, слишком увлечена чтением сборника Ёсано, который брюнетка держит так высоко в руках, на уровне лица, полностью пряча его за обложкой, другой — ввиду полного равнодушия, вот как сидел с планшетом, так и сидит, не шелохнётся. Если бы я сама не была любителем уходить в себя, часами ни с кем не общаясь, не проронив ни слова, сосредоточившись на книге или фильме или расслабленно витая где-то в космосе собственной головы, то заключила бы, как и любой, отвечающий нынешним социальным стандартам человек, что эта парочка чудовищно антисоциально себя ведёт, следовательно, потому и страдает от психического расстройства, которое привело её сюда, в эти стены. Вот только для меня такое поведение слишком нормально, чтобы причислять его к признакам латентных, а помимо него никаких абнормальных симптомов за час зафиксировано не было.      Когда я уже, спустя пятнадцать минут, отчаялась и собиралась начать заново ковыряться в неизвестных мне файлах, задремавшие от тишины стены пробудил звучный, немного растянутый зёв парня, за коим последовал еле слышный хлопок закрывшейся книжки, и воздух заполнил мягкий голос, преисполненный обеспокоенностью:      — Козуки-кун, так нельзя. Недостаток сна плохо сказывается на здоровье. Да и не следует пренебрегать возможностью хорошо и крепко отоспаться, пока она есть, — тихо проговорила Нагата кротким, но немного поучающим тоном.      — Знаю, — лаконично отозвался собеседник, — но вчера вечером Сасаяма-сан и Найто зашли ко мне и в общем… всё как обычно, — раздосадованно испустил вдох брюнет, устало запрокидывая голову назад.      — Вот вечно так, — несмело возмутилась девушка.      «Что они там делали всю ночь? Пили? Ну да, наверняка пили! Что же ещё! Они же преступники почти, они уже о чистоте сайкопасу не заботятся!» — терялась в предположениях я, жадно вслушиваясь в диалог, такой обычный и нормальный на вид, прямо до раздражения.      — Тебе нужно работать только в смену Щимомуры-сан. Вот с ним ты никогда себе не позволяешь так весело проводить время, — хмуро заметила Нагата.      «Щимомура ттэ дарэ?»      — Ками упаси. Нельзя такие жестокие вещи говорить, Нагата. Как у тебя только язык повор-а-а-ачивае-тся, — полузевая промычал Козуки. — Надо бы кофе выпить, что ли…      — Я принесу, — подхватила она тут же, услужливо подскакивая с места, не дав товарищу и опомниться, быстро подошла к моему столу, волнительно посмотрела в глаза, вопросительно поморгала и выпалила на одном дыхании: — Вам принести кофе, канщикан?      Я, не в силах как-то реагировать, ибо была в самом процессе своих научных наблюдений за латентными, ещё больше оглушённая от взрыва стереотипов, стоически уставилась на подчинённую и монотонно ответила:      — Кэкко дэс.      На это брюнетка сконфузилась, поджала губы, неуверенная, допустила ли она где-то ошибку и если да, то в чём конкретно, и продолжила, звуча оправдательно:      — Я на три минутки только. Быстро сбегаю и вернусь, хорошо? — опять несмело, очевидно нуждаясь в авторизации на такую мелочь, как сходить за кофе, вопросила она, детонируя очередную бомбу прямо на моих стереотипах. Я начинаю чувствовать себя то ли дурой, то ли ненормальной, но всё-таки, я почти уверена, это мир сошёл с ума. Какое-то неприятное чувство, словно невинное расстройство у ребёнка прошлых лет, который вдруг узнал, что Санты не существует, а родители всё это время ему бессовестно врали, начало закрадываться в мою головушку, сотрясшуюся от жутких террористических атак реальности. Взрослая жизнь, определённо, штука интересная.      — Аа, — так же стоически и без интереса.      Нагата снова зачем-то склоняет голову, но поднять бровь я не могу: видимо, мышцы онемели или это какая-то бровная судорога, если такая, конечно же, существует. Я несу чушь, Ками-сама.      Брюнетка юрко рвётся к выходу под аплодисменты дверей и скрывается из виду. Я в полнейшем замешательстве. Только что имевший место быть диалог ничем было бы не отличить от обыденной беседы двух простых работников. Поведение, секунду назад продемонстрированное мне Нагатой, точь-в-точь похоже на то, которое проявляют тихие, робкие сотрудницы, некомфортно чувствующие себя перед авторитетом. Это настолько естественно, нормально и правильно, что я, погружённая в свои изучения, гонимая чувством самосохранения и движимая желанием предостеречь себя и ознакомиться с повадками диких для общества людей, напрочь забыла об этих самых, мотивировавших меня двух причинах: ни на минуту не аукнулось мне, пока я страдала под бомбардировками собственных стандартов, что эти двое — латентные преступники. Допустим, я бы не знала, кем являлись эти люди и смотрела на развернувшуюся сцену со стороны, я бы никогда и не подумала, что эти двое — Энфорсеры. Это было бы немыслимо. И вот сейчас, осознавая это, я чувствую неприятную тяжесть в груди. Страх перед опасностью, которую пока что у меня не получается идентифицировать, но я ведь безошибочно понимаю, что она есть. Должна быть же.      Я росла в мире, очень далёком от понятия преступности. В если не изолированном, то точно закрытом, отделяющим меня и моё окружение далеко не хрупкой стеной мирке, где почти все поголовно — цивилизованные, законопослушные, с идеальными психическими характеристиками, воспитанием и образованием, упорно и неустанно трудящиеся на благо общества, ратующие за пацифизм, патриотизм, личностное развитие и эволюцию. Замечательный мир, единственный минус — лживый от начала и до конца, а что хуже того — скучный. Но я к нему привыкла, не жалуюсь, сама играю в том же спектакле и также надеваю маску. Речь сейчас не о том, впрочем. Так как сцена, на которой я была рождена, кишит хитроумными, манипулятивными и ловкими игроками, участвующими в большой игре, понятие «преступник» в этом кругу существует исключительно как слово, несущее негативную окраску и употребляющееся в редких, неприятных случаях и для обозначения лиц, раскрывающих смысл того самого понятия. Даже если у кого-то из этих людей когда-то и мутнел оттенок, то либо из-за стресса на работе, либо из-за сорвавшейся сделки. И даже если кто-то и становился латентным преступником, пополняя ряды страдальцев, проживающих в изоляторах, то с этими счастливчиками мне доводилось знакомиться только из сплетен: они уходили и, обглоданные, точно косточки, брошенные собакам, отправлялись в мусорный контейнер. Постоянно обитая в этой защищённой, цельной эко-системе, беспрекословно следуя правилам чистоты, я в принципе не могла воочию увидеть латентного преступника. Разумеется, за это время, особенно за последние полгода, у меня разрослись как сакура в апреле семена представлений и образов тех самых потенциальных преступников, гражданских изгоев, распустившись сегодня особенно яркими и пышными бутонами и быстро, и мучительно сгнившие, завядшие от переизбытка влаги, пролитой на них жестоким садоводом-реальностью.      В голове я нарисовала себе не самый приятный портрет: эмоционально неустойчивые, несдержанные, озлобленные, истеричные и, быть может, даже совсем умалишённые подонки, стремящиеся накормить свои мерзкие, животные инстинкты и отчаянно ищущие, куда и как можно направить накопленную в себе желчь и жестокость, дабы получить неведомое нам и понимаемое лишь ими удовольствие, маниакальный, ненормальный экстаз, способный окрылить лишь полоумного; таких людей приходится постоянно держать за решёткой — в данном случае это Бюро — ибо они несут губительную опасность для народа, так что выпускают их под пристальным надзором и жесточайшим контролем. Такие люди необщительны, агрессивны, перманентно в поисках жертвы — представителя развитого этапа эволюции, послушного гражданина, к которому по той или иной причине опасный объект испытывает презрение и, скорее всего, нужду в возмездии. Суммируя, можно прийти к выводу, что поведение подобной касты не то чтобы отличалось, оно бросалось бы в глаза своей ненормальностью, поскольку девиантно и провоцируемо психическими расстройствами — отсюда и иная манера говорить, и одеваться, и жестикулировать — всё до мелочей, и эти мелочи мне виделись омерзительными, пугающими и первобытно дикими. Вот только вместо необузданных мятежников мне встретились спокойные и уравновешенные работники, вместо неопрятных агрессоров — милые на вид, ничем не отличающиеся от любого другого сотрудника госслужащие, на которых моё подозрение бы не упало никогда.      Безусловно, я и не сомневаюсь, внешность обманчива, а значит, внутри они именно те, какими я их себе состроила — необузданные, одичалые, деморализованные злодеи, чьё существование должно быть ликвидировано путём свершения правосудия, но вот на вид они вовсе от нас не отличаются, и это пугает, обескураживает, затуманивает рассудок густой чёрной дымкой, будто смог в экологически неблагоприятных индустриальных зонах, что, стелясь непроглядным мраком пред глазами, притупляет чувства, бережно припрятав правду за иллюзорными трафаретами, белыми, картонными, одинаковыми, что их не отличишь, и ты, опалённый резким огнём реальности, сжигающим, сплавляющим картон в страшные чёрные лохмотья, вдруг осознаёшь, что посмел позволить себе лихую слабость забыть о том, что эти люди потенциальные нарушители закона, или того хуже — усомниться, вот как я, действительно ли они носят свои ярлыки заслуженно или вдруг это какое-то недоразумение.      И вот поэтому страшно. Потому что зло носит маску добра, а они — оборотни, волки в человеческом обличье, и в отличие от их наше обоняние на порядок уступает, что мы поневоле теряем нюх и не можем в итоге уловить этот особый запах опасности. Она рядом, но мы её не чувствуем. Теперь я понимаю, отчего они представляют такую угрозу: латентные блуждают среди нас и уличить их может либо сканер, либо им подобный. А чем невидимее опасность — тем она страшнее.      Глупая я, думала, что всё так просто. Но вот ещё один вопрос меня тревожит: сколько этим двоим лет? Я ума не приложу, что нужно испытать, каким стрессам подвергнуться, к каким гнусным мировоззрениям прийти, чтобы в свои двадцать превратиться в эту язву на теле общества, отрекаясь от всего человеческого, сменив направление векторов мышления, выбрав предпочтения хаотичности в обмен на статичность, уничтожив мораль стремлением к самоудовлетворению, а разум — инстинктами! Мне с трудом представляется причина, по которой эта миленькая, добродушная девочка могла бы… Что у неё тогда, чёрт возьми, в голове?.. Даже знать не хочу, но, даст Ками, и её истина откроется предо мной после долгой работы. Всё же это невероятно интересно! Не так, как я себе представляла, но от этого не менее увлекательно!      Совсем застрявши где-то в монологе с самой собой, я даже не заметила, как Нагата вернулась. Спустя ли ровно три минутки, как и ручалась, я не знаю, к сожалению, так как не засекла, а жаль: задержалась бы — сделала бы первый в жизни выговор. Папа часто одаривал таким подарочками подчинённых по телефону, мне так безумно понравилось и всегда хотелось попробовать. Так прошло ещё пятнадцать минут. Тишина. Я пошарила по папочкам, но ничего не поняла, что там да к чему. Что от меня вообще требуется? Где трупы? Где маньяки? Где наводящие ужас дела? Я, конечно, понимаю, что в наше время вся полиция роботизирована, но не до такой же степени!.. Или я просто не знаю, что мне нужно делать? Да нет же, я знаю, что мне нужно делать: я всё учила на тренинге! Но если я ничего не буду делать, прохлаждаться тут, насиживая мозоли на пятой точке, даже не интересуясь, то прослыву лентяйкой в первый же день. Это нехорошо.      Не ведая о моих глупых переживаниях, Козуки бесшумно поднялся с кресла, медленно и вымученно, и так же бесшумно, медленно и вымученно проследовал к мусорному контейнеру, куда не глядя отправил стаканчик из-под кофе, словно ребёнок, пиная мяч. И пока юноша так же бесшумно, медленно и вымученно возвращался к своему столу, он случайно (в чём я ох как сомневаюсь!) коснулся меня взглядом и, в ответ на мою озадаченную бездельем и неспособностью найти себе применение физиономию, сел за стол и развернулся точно напротив меня. Между мной и брюнетом преградой стоял лишь один пустой стол, самый первый в линии по мою сторону и последней от выхода, Козуки же сидел за вторым, так что я бы не сказала, что нас разделяло так уж много. В этот раз он проявил интерес, который я ни с чем бы не спутала и который порядком начал напрягать. Он же латентный как-никак.      — Дощта но, канщикан? — неожиданно для меня заговорил подчинённый. Впервые в жизни, если не считать того безотчетного и прошедшего в небольшом тумане для меня обмена фразами с Нагатой, я разговариваю с латентным преступником! Интересно, что же сейчас будет? Может, это они только между собой такие милые, а этот ещё как покажет себя в истинном свете и без прикрас!      Я недоумённо подняла голову, как будто не понимаю, с чего это он. Со мной вообще всё в порядке, да.      — По-моему, вы чем-то озадачены, — поделился брюнет своими соображениями.      «В яблочко, блин», — буркнула я мысленно. Слишком много эмоций в первый рабочий день. Мне нужно собраться: не пристало показывать свои слабости, ещё и волкам в людском обличии, которые могут ими воспользоваться.      — Дело в том… — начала я, — надолго ли ушла Аоянаги-канщикан? — монотонно озвучила вопрос я, выжидающе глядя на подчинённого.      — Саа наа, — протянул он со сквозящим стены пофигизмом, пожав плечами. — Никакой ведь разницы, — последовал комментарий, повергший меня в слабый ступор. Что бы это значило?      — Простите?.. — вежливо выразила я своё неодобрение.      — Всё равно ничего не происходит. Где бы она ни была, у неё наверняка уважительная причина. Позвольте ей спокойно заняться делами, — пояснил он мне так же равнодушно, как и прежде.      «А мне что прикажешь делать?!»      — Сидите и отдыхайте, — добавил Энфорсер, отвечая на мой немой вопрос. Замечательно, они ещё и телепаты!      — Я не понимаю. Наверняка есть работа, которую нужно выполнить, — настояла я, с трудом веря в происходящее. Парень как-то странно сгримасничал на это заявление, кажется, подавив не родившийся смешок.      — Да нет никакой работы. Пишете отчёты… а, нет, пока вам вряд ли дадут их писать всё равно, поэтому забудьте. В общем, сидите и делаете что хотите, лишь бы не привлекало внимание, пока где-то вдруг не повысится стресс-левл или какого-то несчастного не порешат. Но поскольку я уже не вспомню, когда это последний раз было — дивное сегодня время ведь — можете расслабиться, — не сумев скрыть ухмылки при виде меня, в затруднении постигающей услышанный совет подчинённого, парень закончил и лениво потянулся за планшетом.      — Какая глупость, — отозвалась я гордо и недоверчиво, скрестив руки на груди. Может, это провокация? Не доверяю я его милой ухмылке.      — Ну как хотите, — снова продемонстрировал свои телепатические способности обладатель иссиня-чёрных волос, — можете ждать, пока вернётся Инспектор и поможет вам сориентироваться, или… найти себе ещё какую-то работу. Я, правда, не представляю, какую, но Щимомура вечно находил же, чем заняться… или, точнее, занять других, — как бы отказываясь забывать о важной детали, хмуро добавил он в конце. Да кто этот Щимомура?      — Щимомура ттэ?.. — больше не желая оставаться в неведении, я отпустила вопрос наконец-то на волю, за ответами.      — Инспектор, работавший здесь до вас, — и Козуки поспешил меня ими снабдить.      — Работал?.. — переспросила я, повторяя. Что с ним случилось? Уволили? Не выдержал? Убили?      — Работал, — одним словом повторил тот в ответ, точно видя моё замешательство и не желая подробно отвечать по делу сразу, сподвигая меня переспросить самой. Во мне начинало расти недовольство.      — И почему больше не работает? — поверженно и нехотя.      — Перевели в Третий Отдел.      — Могу я спросить почему? — отчаянные попытки сгладить мою навязчивость вежливостью и не дать ей выглядеть как неуместное любопытство, по-моему, провалились, но уже поздно. Да и вообще, он мой подчинённый — пусть отвечает, когда его спрашивают!      — Руководство любит баловаться подобной практикой время от времени без надобной на то причины. Ну, или, по крайней мере, без надобности объяснять нам эти причины, — доходчиво пояснил мне молодой человек, картинно прикрывая глаза.      — Наруходо, — отозвалась я, постепенно отворачиваясь от собеседника и возвращаясь к скучному монитору, строившему мне своё угрюмое лицо и встречая мерцаниями дисплея. Я поглубже откинулась на спинку стула и, снова не найдя применения рукам, положила ладони на клавиатуру, без всякого намерения печатать. Разговор с латентным преступником не оказался ничем из ряда вон выходящим, даже более того: он прошёл весьма в привычной для меня манере. Полученная в его ходе информация, а именно понятия молодого человека о занятости на рабочем месте, меня, безусловно, удивили, но сам брюнет оставлял впечатление адекватного молодого паренька. И как только я представляю, какие мыслишки он на самом деле, должно быть, скрывает за этим нормальным фасадом, на какие поступки способен, если лимиты будут непростительно забыты, то всё внутри переполняется и лёгким страхом, гоняющим неприятную тяжесть от груди и по всему телу, и в то же самое время освежающим, как утренний ноябрьский воздух, интересом, заставляющим меня широко распахнуть глаза и внимательно осмотреться вокруг. Я больше, чем уверена: великое множество ранее спрятанных от меня вещей ждут, жаждут знакомства со мной. И это взаимно. А пока придётся подбирать осколки стереотипов, вдребезги разломленных за каких-то полтора часа, и пытаться склеить из них что-то связное      Буквально через пять минут пожаловала почти что виновница моего странного состояния, заставившая своим уходом отвлекаться от ничегонеделания всякими чудными мыслями и лишний раз беспокоиться, что я чего-то не делаю, что в обязательном порядке исполнять должна. Она даже извинилась за задержку и за то, что была вынуждена оставить меня в первый же рабочий день, вместе с этим подчёркивая, что это была неплохая практика, способствующая налаживанию контакта между сотрудниками. Это она так оправдывается или серьёзно? Впрочем, после её возвращения общая атмосфера в офисе не претерпела особых изменений, и я из безысходности приступила к повторению некоторых конспектов, записанных на тренинге, дабы не показаться перед сэнпаем лентяйкой. Сама-то Аоянаги какую-то работу выполняла, что-то там ритмично набирала на клавиатуре, но, как я должна была это расценивать, до такой работы меня пока что не допустят. Бесит. Хотя наверное, это естественно, а то я слишком много хочу и сразу, а особенно хочу кресло с подлокотниками!.. Так остаток рабочего дня и пробежал: то в моих поглядываниях на Энфорсеров, то в коротких беседах со старшим Инспектором, то в очередной попытке придумать, куда бы положить руки. Скучно для первого раза, даже очень. Никогда не подумала бы, что день с латентными в одной комнате может пролететь так тихо, незаметно и спокойно. Да у меня дома шума больше! Я всё ещё живу с родителями, и эта мысль тоже угнетает порой, но ничего: получу первую зарплату — сниму что-нибудь на первое время.      — Осаки ни шитсурэ щимас , — всё ещё завязывая пояс плаща вокруг талии, обратилась я к Аоянаги, понемногу двигаясь ближе к выходу: моя смена кончилась, а вот ей ещё предстояло работать. Я ещё смутно соображала, как именно мы работаем и как составляется планирование, поэтому пришлось довольствоваться лишь информацией о том, что завтра у меня снова рабочий день, но уже, очевидно, не в сопровождении наставницы. Это должно быть интересно.      — Отсукарэ, — откликнулась темноволосая, распевая фразу своим мягким приятным голосом. Энфорсеры с небольшой разницей каждый последовали её примеру.      Моему полноценному развороту к двери помешал внезапный, громкий звук серены: три коротких, но раздражающих гудка, казалось, оглушили весь этаж и заставили меня застыть неподвижно.      «Предупреждение о повышенном Эриа Стресс Левл. В Чуо-ку, Гинза итчомэ-эки, был зафиксирован сайкопасу выше допустимой нормы. Просьба Энфорсеров в сопровождении дежурного Инспектора выехать на место немедленно», — за гудками последовал нежный цифровой голос, точь-в-точь походивший на стандартный голос доронов, безэмоционально проинформировавший нас о повышении эриа стресс-левл. Я медленно обернулась на Аоянаги через плечо: та, глубоко вздыхая, поднялась с места, опираясь ладонью о край стола, и, не сдержав ироничной улыбки, проговорила:      — Вот только пять минут назад я говорила, что вам повезло так спокойно и без инцидентов начать работу…      — Вот только днём я говорил, — продолжил Козуки, на ходу накидывая на свои плечи куртку, — какие мирные деньки пошли…      — Неужели сглазил? — делая то же самое, растерянно изумилась коротковолосая девушка-энфорсер.      — Ты от Канасаки этой суеверной ереси понахваталась?      Я по-прежнему неподвижно наблюдала за происходящим. Нужно отметить, обстановка оживилась, все всполошись немного, но лица у каждого были настолько спокойны и незаинтересованны, словно и не случилось ничего необычного, а они одеваются, чтобы всего-навсего ребёнка со школы забрать. У людей, страдающих в панике опоздания на работу, вид и то более озабоченный.      — Простите, Уэда-канщикан, но сегодня вечером вы домой припозднитесь, — утешительно донесён был до меня факт из уст ничуть непоколебимой происходящим Аоянаги. — У вас запланировано близкое знакомство со своей работой в самом типичном её проявлении.      «Наконец-то!» — предовольно ликовала я, лишь утвердительно, понимающе кивнув.      Не успев собрать старые осколки выстроенных мною стереотипов о латентных, в истинность которых я доселе веровала, мне предстояло заново столкнуться с ещё более разрушительной силой реальности, которая либо не оставит от былых предубеждений ни стеклянной пыли, ни кристаллического пепла, либо станет орудием, которое даст рождение новым. ++++ *Хёттощтэ… коно хито ва… ано… - неужели этот человека та самая… *Хонджитсу зуке дэ, Кейджика ни хайзоку ни наримащта, — С сегодняшнего дня направлена в Отдел Уголовных Расследований *Ээ\Аа\Хай – всё это «да». *Кочиракосо — взаимно, мне тоже и т. п. (в ответ на приветствия, благодарность, извинения и много чего ещё) *Саа, тсуитэ китэ нэ — ну, следуйте за мной. *Вкакаттэимас — я понимаю\знаю. (вежливо и официально). Есть ещё «вакару», «вакаттэру», «вакаттэиру», «вакаримас», что то же самое, но немного в разных оттенках. *Кё кара Нигакари но канщикан, Уэда Мисора-сан дэс. Ёрощку — С этого дня Инспектор Второго Отдела, Уэда Мисора-сан. Прошу любить и жаловать. *Каноджо… икутсу — сколько лет этой девушке? *Нигакари э ёкосо — Добро пожаловать во Второй Отдел *Такку = маттаку * Коччи — Сюда. *Таному (ва) (ё)! — я рассчитываю на вас, я оставляю это на вас. *Ёсано Акико – знаменитая японская поэтэсса. *Щимомура ттэ дарэ — Кто этот Щимомура? *Кэкко дэс — нет, спасибо. *Дощта но, канщикан — что-то не так (что-то случилось?)? *Саа (наа) — кто его знает *Наруходо — понятно, ясно. *Осаки ни шитсурэ щимас — «прошу прощения, но мне пора». Типично японская форма, не имеющая эквивалента у нас. Употребляется, когда человек заканчивает работу и уходит раньше (то есть уходит-то он вовремя, например, но один, и кто-то ещё остаётся либо работать, либо вскоре собирается уходить). *Отсукарэ (отсукарэсама, отсукрэсама дэщта) — ответ на «осаки ни», который можно перевести, например, как «хорошая работа», «спасибо за работу», «на сегодня всё» (о работе).