In The End

     Холодный воздух успел нагреться или это просто я бегу уже слишком быстро? Сердце затвердело внутри, и его тяжело нести, оно как будто тянет меня вниз своим весом. Горло пересохло и словно даже болит, пульсация страдальчески бьёт по затылку и ушам, что я начинаю страшиться, как бы кровь не пошла прямо из них, ноги уже не блещут продуктивностью и не способны совершать подвиги в виде широких и быстрых шагов. Мне нужна энергия. Я никогда в жизни не бежала десять минут нон-стоп. Конечно, ощущения от погони классные, но для первого раза мне пока непривычно и физически изматывающе.      «Кочира ва Balto 1, — раздаётся голос Аоянаги в наушнике. — Цель пока не обнаружена. Что у вас?»      — Кочира ва Balto 2. Пока ничего, — отвечаю я быстро и задерживаю дыхание, дабы не выдать напарнице своего состояния.      «Продолжайте двигаться в том же направлении», — поступает ответ, имеющий небольшой поручительный оттенок, но нет времени отвлекаться на это сейчас. Мысли разрываются в клочья.      — Вакатта, — отвечаю с немного надорвавшейся твёрдостью и, потеряв связь с напарницей, вздыхаю. Всё совсем не радужно и никакого результата. Устало поднимаю глаза на небо, отчаянно пытаюсь вдохнуть хоть кусочек воздуха, но тщетно: мне недостаточно, нужно больше, а на больше нет ни времени, ни сил. Так же сухо и знойно в горле — нужно отдышаться и выдохнуть всю истощённость, позволяя вялому ветру поднять её над землёй и растворить в своих крупицах. Нужно остановиться. Хотя бы секунду передохнуть. Ладонь запотела, и меня мучает подозрение, что я не смогу её оторвать от рукоятки оружия, точно она приклеилась. Но отпускать тем более нельзя. Как знать, где я просчиталась, и что если цель наблюдает за мной из окна вон того дома напротив в этом уязвимом, идеальном для нападения состоянии? Расслабляться нельзя. Снова обращаюсь к девайсу: обновлений нет, та же точка на карте, не сдвинувшаяся ни на миллиметр, и лишь статично мигающая точка другого цвета, обозначающая меня, похоже, преодолела нехилое расстояние. Нужен план, но из-за отсутствия информации в голове устрашающе пусто. А что самое удивительное: несмотря на всю эту изнуряющую физическую активность, которая у меня, человека ну совсем неспортивного, вызывала только омрачающую даже мрак той улицы, где я притаилась, угнетённость, и отсутствие сдвигов с мёртвой точки, мне было необыкновенно хорошо. Хотелось опереться о стену и просто насладиться этим чувством. Адреналин вскружил голову не на шутку. Это покруче всяких сегодняшних «экстремальных» развлечений. Я представляла мою первую погоню почти так, правда, в своём воображении я прыгала и летала, истощающая мощь и энергию, а вокруг была куча плохих парней, которых я обстреливала магнитными лучами. Да, чем-то похоже на триллер какой-то. В серой реальности плохой парень лишь один, запрятался не пойми куда, мне ещё ни разу не довелось стрельнуть кому-то в голову, да и вообще, как-то передышки хочется, попить водички бы, присесть…      Достаточно скоро я убедила себя в том, что немного перевести дыхание всё же необходимо, иначе такими темпами, с расцарапанной невидимым когтями гортанью, надламывающимися от ноющих мышц коленными суставами, иссушенными и пустыми лёгкими и деревянной от ударов пульса-молотка головы, я никуда не продвинусь, только хуже сделаю. В согласии с принятым решением я облегчённо впёрлась спиной в холодный бетон, опустила руку, являющуюся с сегодняшнего дня новым пристанищем этого, зарегистрированного за моим ID Доминатора, что в тишине слышно, как он, скользя в нисходящем движении, немного касается стены своим носом, производя глухие, шуршащие отзвуки. Укрытая сумрачным силуэтом здания, я вдумчиво рассматриваю дом напротив, а точнее его высокую, сонно громоздящуюся в этом узком проулке стену, которая почти буквально дышит мне в лицо, остужая вражески и негостеприимно пыльным дыханием, а где-то там выше, через каждые два метра, друг на друга наложены ряды окон, которые почему-то в большинстве своём не светятся. Что-то есть в этом пейзаже нетленное, побуждающее замолкнуть и погрузиться в ледяное бездвижие, тревожно, но слепо навострить взгляд и лицезреть в ожидании. Не могу разобрать, что же именно, и невольно выдыхаю, теперь уже досыта, полной грудью. Кажется, легче стало; чувствую, как размеренно опускается и поднимается грудная клетка — уже лучше. В голове тишина, лишь дребезжащий мотив пульса, угасающий с каждым глубоким вздохом и замерзающий под натиском свежести кислорода, ни мыслей, ни, главное, голосов. Даже та мерзкая струйка пота, сползающая медленной, щекотливой слезой по коже шеи сзади, раздражавшая меня каких-то полминуты назад, сейчас давно забыта. И в следующий миг — чёрный, беззвёздный каркас в глазах, широкий и такой привычный, до такой степени, что мозг даже не фиксирует, куда наводит орган зрения, такой безынтересный и пустой. Каркас — и на его фоне звуки. Колокольные, звонкие, спешные — шаги. Я нервно поджимаю плечи, аккуратно, дабы не смутить спешащий в мою сторону объект, отстраняюсь от, кажется, нагретой моей раскалившейся от минувшего жара спиной стены, неторопливо приподнимаю оружие в руке где-то на уровень груди, крепче на всякий случай расположив палец на спусковой скобе, и пытаюсь приглядеться, щурюсь. Осмотрительно балансирую вперёд, готовясь оповестить своих подчинённых, но не успеваю: меня отвлекает наступающая нервозность и заставляет отринуть эту мудрую мысль пока в сторонку, до неё очередь дойдёт только тогда, когда я до косточки обмозгую факт приближающегося некто, который, весьма вероятно, может оказаться нашей целью. А вдруг он вооружён? Хотя откуда у него оружие? А если он стремительно мчится и набросится на меня, выбив почву из-под ног, я не успею опомниться, никого не позвав, и он меня тут же и порешит, укладывая мой труп на асфальте?      «Так, соберись, Мисора, соберись! — страстно твержу я себе, но это не помогает: я совсем не предвещала такого поворота событий, я совсем не включала в сегодняшнюю программу нежданное появление паники, которая, зараза, затмила собой всё остальное. — Ты ведь за этим и пошла работать в полицию, разве нет?! Нечего бояться: ты избрана для этого. Ты справишься… подумаешь, псих. Ты же просидела с двумя почти весь день? Просидела? Просидела! Молодец! Подумаешь, ещё один… Дайджобу, дайджобу, дайджобу…»      Сеанс самогипноза неплохо работал, я сделала ещё один шаг вперёд и почти воткнулась в поворот, оставалось лишь улучить момент, высчитать точное время приближения цели по ритму её шагов и вовремя преодолеть опасный угол, внезапностью обезоружив противника, и сноровисто навести на врага Доминатор. Не так страшен чёрт, как его малюют. Та-ак…      Я сощурилась так сильно, что образовавшиеся складки на переносице оставляли мнимые следы надувающейся от напряжения кожи, но светло-оранжевый луч, освящающий улицу сразу за чёртовым углом, не давал мне возможности что-либо разглядеть. Шум ботинок всё надвигался, что-то во мне неприятно сжалось, желудок быстро, но высоко подпрыгнул внутри, затем я сделала беспокойный вдох-выдох, и последовала неведомая мне никогда раньше полная отключка мыслей, абсолютный вылет серверов в голове. Я не могу вспомнить тот секундный момент, когда я рефлекторно дёрнулась с места, также не в состоянии идентифицировать, что в итоге дало толчок скованному в тревожном оцепенении телу, как и не в силах я воспроизвести, что именно вещал мне голос в подсознании и вещал ли что-нибудь, но я, ослеплённая с правого боку жёлтым лучом и пробравшаяся наконец за вражескую территорию, выставила Доминатор перед собой и опомнилась, только когда высокого тона возмущение отрезвило голову и вернуло в строй упавшие сервера.      — Ои-ои-ои! — громогласно раздалось в тишине, и, с рассеивающимся апельсиновым мерцанием в глазах, я разглядела и опознала злостного врага. — Вы в меня стрелять собрались, что ли, Канщикан? — удивлённо и с кричащим о себе протестом на меня в вышибленном непонимании уставились два серо-голубых бриллианта.      «Ксо», — именно этим замечательным словом можно было подытожить всё со мной происходящее. Где там моё везение? Весь беспорядок внутри меня тихо сошёл на нет, и волнение постепенно опустилось, затравленно и стыдливо укрываясь в норку где-то в глубинах подсознания. Тело мгновенно обдало опьяняющей слабостью, даже носитель глаз Сибил заметно прибавил в весе.      — Козуки… щиккокан, — пролепетала я, медленно опуская оружие. Оно со мной не заговорило, когда я воинственно держала его перед злостным врагом, а значит, я-таки не смогла нормально его направить. Лишь бы он не заметил, лишь бы он не заметил…      — Если так, то это плохая идея, я вам честно говорю. И стрелять, — парень живописным жестом измерил расстояние между мной, ним и вклинивавшимся между нами секунду назад Доминатором и виртуозно взмахнул рукой перед моим лицом, точно заодно измеряя масштаб моей глупости, — вот с такого расстояния! — в изумлении продолжил он, проведя рукой по взъерошенным волосам. — Я думал, вы выучили руководство. Там же должно быть написано, что атаковать своих подчинённых следует лишь при наличии определённых, требующих такого рода мер условий. Что я вам плохого сделал?      С самого детства надо мной проводили своего рода этические эксперименты, а я проявила на удивление похвальную выносливость и, оказавшись весьма одарённым образцом, без труда усвоила, что и как нужно делать даже в самой нелепой, неловкой и малоприятной ситуации. Покерное лицо являлось одной из тех реакций, которые меня по ходу эксперимента воспитания учили самопроизвольно демонстрировать. И даже в этот замечательный момент, когда сложно выбрать, закопать под землю саму себя за наглость посметь допустить оплошность или этого, с притворством невинности и лукавой обидой на лице юношу, я нашла в себе остатки энергии на щит-фасад, ещё и недовольно оперлась тыльной стороной ладони свободной руки о бок. Что ты мне сделал, спрашиваешь? Нет, лучше не стоит, а то у меня язык чешется ответить! Чёртов умник! Этот день имеет свойство становиться всё лучше и лучше, а у меня как раз некстати Доминатор, а передо мной — латентный преступник. Обстоятельства складываются только к тому, чтобы я воспользовалась предоставленным шансом и жертвенно пустила этого человека на фарш во имя очищения своего оттенка! Хотя нет, даже на фарш не сгодится, максимум вырубится. Всё против меня.      — Прекратите паясничать, — настойчиво затребовала я, надменно запрокидывая голову вверх: эта скотина ещё и выше меня ко всему прочему! — Вы сами виноваты. Неслись как угорелый, даже на дорогу не смотрели, и я была просто вынуждена с вами столкнуться, — выдвинула я обвинения, пытаясь просверлить глазами лицо сослуживца, которое понемногу приобретало оттенок неразбавленного удивления. — И что вы тут делаете, позвольте спросить? Меня не оповестили даже, а вы, прошу заметить, должны быть сейчас в другой стороне, — недоброжелательно метнула я аргумент в сторону оппонента, поработав над порицательной интонацией. Парень лаконично пожал плечами.      — Я бы с вами поспорил и заявил, что если бы не моя реакция, позволившая вовремя затормозить, мне бы пришлось коротать время с Сэнсэ, валяясь на больничной койке, но у нас нет на это времени. Что до остального, то, кажется, мне пришлось дать круголя… — осматриваясь, заметил брюнет. — Похоже, Аоянаги-канщикан и остальным повезёт схватить его первыми. Маловероятно, что он здесь. Дроны его бы уже засекли либо он гений играться в прятки.      Продолжает паясничать, а потом сменяет тему на работу, делая акцент на приоритетах, хитроумная сволочь.      «Что ж, ладно, на первый раз я спущу это ему с рук, но не на ту напал, дорогой. Вы у меня ещё все попляшите», — мысль казалась по-медовому сладкой и, наверное, могла бы немного скрасить осадок, оставленный случившимся, но мерзавец прав: не до этого сейчас. Я невозмутимо, почти неслышно фыркнула и обратила своё внимание к беспроводному наушнику.      — Коччира ва Balto 2. Джокё ва?..      «Пока ничего…» — ответил мне расторопно голос Нагаты, подтверждающий пессимистичные прогнозы.      — Продолжайте искать, — командным тоном бросила я, на что послышалось ожидаемое:      «Рёкай!»      Я наверняка была права. Этот проворный спрятался где-нибудь в Mitsukoshi и со всеми почестями наслаждается тем, как мы терпим поражение. Либо с минуты на минуту должна объявиться Аоянаги с благими вестями, иначе я просто не вижу, как мы дальше…      Угрюмые размышления прервал гудок щиккокан-девайса Козуки, на голограмме отобразился входящий вызов от абонента, чьё лицо мне хорошо запомнилось в машине. Энфорсер поспешил его принять, и сравнительную тишину вечерней улицы пронзил незнакомый протяжной женский голос:      «Кочира ва Labo. Я тут кое-что накопала на нашего беглеца. Думаю, вам будет интересно узнать…» — со сквозящей на том конце экрана леностью проговорила его обладательница, появившись во всей красе на всплывшем окошке видео-вызова. Так как я стояла напротив Козуки, то её лицо отображалось в не самом удобном ракурсе, но это не помешало мне распознать её: там самая блондинка с «аватаром» вместо фотографии в личном деле, Карамори или как её там.      — Замечательно. Только быстрее к делу, если можно, Сэнсэ, — неожиданно ласково попросил Козуки, но я опознала нарочитость в голосе. — И к чему видео-звонок?      «Да так…» — уклончиво отметила собеседница, и мне стало сразу заметно, как она начала странно выворачивать голову, точно пытаясь что-то разглядеть, вынюхать по ту сторону дисплея. Козуки вздохнул, затем отошёл от меня немного дальше и развернулся на девяносто градусов. Зачем это? Мне стало ещё сложнее поймать в обзор голо-окно, на котором маячило лицо златокудрой, но, кажется, она недовольно поджала горящие рдяным губы. И как такую вызывающую помаду только допускает дресс-код Бюро?      «Ладно-ладно… Пока я копалась в его подноготной и пыталась проанализировать маршрут, кое-что привлекло моё внимание. Буквально в двух блоках от вас — я сейчас скину местоположение — находится квартира, оформленная на имя некого Имазу Манабу, который, как выяснилось позже, является третьим из пяти… нет, глаза меня не обманывают, пяти мужей Които Юрино — да она не красавица же! — в девичестве Кинами Юрино, младшей сестры нашего дорогого агрессора. Когда-то Имазу и Кинами-старший вместе работали, отсюда можно притянуть за уши вывод, что они до сих пор в хороших отношениях. Поэтому, возможно, у него есть где прятаться. Зачем сошёл на Гинзе, я ума не приложу. Может, потому что идиот… Это всё, конечно, только теория, но вряд ли можно найти ещё какие-то зацепки относительно его маршрута. Можете проверить это место», — заключила девушка равнодушно, с очевидным подтекстом «не хотите — как хотите, моё дело предложить», и с идеальной синхронностью на наши девайсы пришло новое местоположение, краснеющее на карте и жаждущее внимания.      — Вы как всегда неподражаемы, Сэнсэ. Это лучше, чем ничего. А что с системой безопасности дома?      Из динамиков донеслись звуки сенсорной клавиатуры.      «Дом, конечно же, снабжён сканером на входе и видео-мониторингом, но не в моей юрисдикции добывать туда доступ. Прости, Рёго-кун. Я, конечно, богоподобна, но завистливые авторитеты гнут меня под себя, поэтому для данной операции нужно делать запрос, а это долго и того не стоит. Но сам посуди: если он туда проникнет через вход, мы тут же узнаем о повышении стресс-левла и получим несколько аппетитных снимков его озадаченного лица, так что не заморачивайся», — безразлично вздохнула собеседница.      «Как она с ним фамильярничает! — пренебрежительно заметила я. — Да ещё и такая высокомерная, говорит о себе в таком тоне!»      Особа даже на слух производила крайне странное впечатление, а мне ведь только предстояло с ней познакомиться: приятный, но глубокий голос, растягивающий слова то ли нарочно, то ли нечаянно, и необычно пинающий интонацию, бросающаяся в глаза манера речи и какая-то тягучая, назойливая, просачивающаяся всюду как пряный, насыщенный и отвлекающий запах атмосфера расслабленности обволакивала один лишь видео-звонок от этой дамочки. Я не так представляла себе Отдел Общего Анализа.      — Санкью.      «Нэ-нэ, Рёго-кун… — заискивающе начала блондинка, — повернись-ка вот чуточку влево, пожалуйста», — несмотря на то, что я с трудом могла углядеть из-под угла изображение, легко можно было прийти к заключению, что обладательница убаюкивающей интонации наверняка приторно улыбалась, прикрыв глаза, Козуки же на данную просьбу беспомощно закатил свои.      — Сэнсэ… — растянул молодой человек последний слог, точно умоляя златоглавую аналитика смилостивиться над ним и прекратить. Судя по волнообразным восклицаниям, девушка была непреклонна.      «Да перестань, Рёго-кун! Я всего лишь хотела взглянуть на нового Инспектора в режиме «live», так сказать… И всего-то!»      Светлоглазый проницательный юноша, с сегодняшнего дня столкнувшийся с несчастьем обнаружить меня в качестве своего нового начальника, без сомнения, не смог бы упустить из виду то, как моя бровь снова ожила и, оставляя от искусно и вовремя смастерённого покерного лица лишь дешёвую подделку безразличия, постепенно, вымученно поползла вверх, давая одним этим движением понять, что меня снова постигла кара реальности. Все эти люди меня пугают, даже эта блондинка, которая, по-моему, тоже латентная. Хотя как знать: я больше не берусь делать предположения о том, кто здесь латентный, а кто — нет.      Я ей что, экспонат в музее? Для чего ей потребовалось на меня взглянуть? У неё что, работы своей нет? Хочет взглянуть — пусть посмотрит моё личное дело, я там весьма неплохо вышла в кои-то веки, показать не стыдно! Да, и у меня везде престижные учебные заведения значатся, и балл завидный! Если ей так интересно, пусть ознакомиться. Что за зоопарк такой?      «Нэ, Рёго-кун… чотто даке… онэгаи…» — кокетливо повторила она, залив ещё пару литров мёда в свою просьбу, которая звучала вроде бы и шутливо, но я больше не рискую ничего утверждать.      — Почему бы вам не навестить нас и самим не посмотреть? Заодно порадуете Такаги своей персоной. В общем, до связи, Сэнсэ. Что бы мы без вас делали, — скромно выразил своё почтение темноволосый Энфорсер и закончил вызов. Поднял свои глаза на меня, пребывавшую в лёгком недоумении, и затем попытался помочь мне от него избавиться: — Караномори-бунсэкикан по жизни очень… по-женски любопытная, но человек она хороший, да и специалист не хуже, — абсолютно нейтрально растолковал мой подчинённый, разворачиваясь в указанном нам «хорошим человеком и специалистом» направлении и через плечо бросая на меня ленивые взоры. — Давайте уже закончим с этим, Канщикан. Я жутко спать хочу, если на чистоту...      И вот на этой замечательной ноте мне пришлось инстинктивно броситься вслед за ним. Не было времени мысленно сокрушаться над его панибратским отношением к работе и отказом воспринимать меня всерьёз как новый и непоколебимый авторитет, которому просто грех как стыдно должно быть такие вещи вслух-то говорить, меня куда больше волнует цель. Более я бояться не буду. И отвлекаться на плохую физическую подготовку — тоже. Пора получать удовольствие. Настало время обрести то, за чем я сюда пришла. Пришёл час открыть двери.      — Это не мои проблемы, — выкрикнула-таки брюнету в спину я, пока мы бежали дальше, минуя армию дронов, не смирившаяся с желанием оставить его фразу без внимания.      Прохладный ночной спутник, расправивший над нами свои прозрачные крылья, висел сверху угрюмым балластом, отчасти сковывая и притупляя движения. Я поправила неудобно угодивший мне в ухо наушник, а потом, при виде пьяной, качающейся парочки, брезгливо отшатнулась прямо на ходу, из-за чего потеряла равновесие на долю секунды, но вскоре лихо поймала его одной ступнёй обратно, попятившись назад, и продолжила путь. Пьяные на улицах — это такая редкость, даже несмотря на то, что это Чуо-ку. Впрочем, обычно в это время я уже давно дома была, а не гуляла тут по улицам, тащась из одного квартала в другой. Кстати, о пьяницах. Этот ещё и жалуется, ещё и недоволен, что спать хочет, а мы всё никак не управимся. Ну ничего себе!      «Не кричите вы так», — шёпотом попрекнул меня его голос из наушника, после чего я решила не продолжать и оставить при себе то, что хотела до подчинённого донести. Через минуту наушник снова завибрировал, теперь уже голосом дорогой наставницы, которая обещалась поспеть как можно скорее, однако они были уже слишком далеко, значит, придётся так или иначе использовать машину. Я проверила всех дронов и направила ещё несколько в нужную нам сторону. Вот уж не знала, что одного повышателя стресса так тяжело отловить. Проворный какой. Надо отдать ему должное: обычно люди его положения не приспособлены к выживанию в экстремальных ситуациях. Например, я сегодня. Надо же было так переволноваться и запаниковать!      Козуки двигался очень быстро и легко, в сравнении с ним я, должно быть, выглядела, как перевозбуждённая, ужаленная в одно место новенькая, вечно озирающаяся по сторонам в поисках невидимой опасности. С ним всё было иначе. Он не уделял никакого внимания «лишним» прохожим, «левым» гуляющим прямо в зоне стресса и пока что не попавшимся под руку Комиссы-чан одиночкам, его даже не интересовала возможность того, что подозреваемый мог укрываться где-то на нашем пути — он мчался по заданной траектории и излучал достигающую даже мой силуэт уверенность в том, что знает, куда надо идти, точно на запах. Я чувствовала себя рядом с ним некомпетентной букашкой, пытающейся угнаться за мотыльком. Видимо, стереотипы о псах оправдались. Через минуту пришло сообщение от любопытной блондинки, что наша дорогая цель была поймана камерой, пробегавшая мимо какого-то уже закрытого здания, которое мы чуть ранее миновали. Запись, правда, была сделана минут пять назад, но зато это чётко объяснило нам маршрут Кинами, а также внушило сил — мне так точно! — двигаться дальше и уверило в правильности взятого курса. Мы уже почти у него на хвосте. Эта мысль чертовски грела и способствовала успешному игнорированию боли в коленных суставах. Доминатор наверняка уже заждался моего первого его использования и тоже беззвучно ликовал.      — Коко да, — остановившись и задрав голову кверху, провозгласил парень немного усталым голосом. Я сбавила темп и широкими шажками поравнялась с ним. Перед нами стояло невысокое, этажей в двадцать, здание, предназначенное для проживания, однако и здесь света в оконцах не было, если, конечно, кто-то не использовал голограммы. Вокруг него по периметру горело несколько фонарей, вытягивающих из-под завалов асфальта свои длинные металлические шеи, и они вероломно бросали свет в самый центр, словно нарочно, со скрытой издёвкой оставляя для опасности лакомые, утопающие в темноте кусочки — те самые небольшие проходы-коридорчики между уткнувшимися нос к носу домами. Вероятность, что подозреваемый придёт именно сюда или уже находится здесь, была изначально небольшой, но после того, как его зафиксировали совсем неподалёку, сомнений уже не оставалось. С другой стороны, каким образом он рассчитывает пробраться в дом? Вокруг кучки дронов, оцепивших квадрат со стороны дороги, в фойе здания сканер, даже если этот его приятель его и впустит… Впрочем, от сканеров, как оказалось, при желании можно увернуться… или помочь ему увернуться… Вероятность, какой абсурдной она бы ни могла показаться мне вчера и какой реальной кажется сейчас, так или иначе имеется. К счастью, кроме нас на улице почти ни души. Безусловно, жители получили предупреждение и не выйдут теперь, пока уровень опасности не будет официально ликвидирован. Можно найти неразумных дегенератов с десяток, как тех, которых я успела увидеть за всё это время, но не здесь, посреди приткнутых один к другому корпусов жилых домов.      — … проверим внутри? — нерешительно внесено было предложение мной, поскольку невыносимо уже безмолвно стоять и оглядываться по сторонам, не имея и подобия плана — ощущаешь себя бесполезной. Хотя глядя на Козуки, я не сказала бы, что тот претерпевал то же тупиковое бездействие, что и я: он, казалось, на зубок знал, что нужно делать, даже если его шаги не были структурированы и упорядочены. Энфорсеры же способны адаптироваться в любой ситуации, в волнах опасности они чувствуют себя как рыба в воде.      — Нет, это слишком рискованно. Цель бы не стала играться с огнём, предварительно не избавившись от взрывоопасных элементов, — тихо промолвил подчинённый, некомфортно щурясь под натиском ветра. — Она где-то поблизости… Нам лучше рассредоточиться. Таким образом у него появится навязчивая идея, что, поскольку ему удалось нас разделить, будет проще удрать. Один полицейский лучше, чем двое. Он даже может попробовать войти в конфронтацию с одним из нас, полагая, что уж один будет ему по силам, а вот от двоих, судя по его характеру и роду деятельности, он может попытаться убежать. И убегать он умеет, так как сумел обойти всех дронов и почти не попался камерам.      То, как юный потенциальный преступник рассуждал о предполагаемых действиях цели, выглядело настолько обыденно и естественно, как если бы он лично имел с ним дело, как будто профессор из научно-исследовательского центра по внедрению и эксплуатации роботизированной бытовой техники знающе ведает об особенностях и нюансах работы того или иного механического помощника. Этот человек, кажется, даже не старается напрячься до необходимого минимума — он просто одевает мысли в вербальную оболочку и потом выводит их на поверхность.      В криминалистике с давних времён одним из самых эффективных способов поимки преступников является примерять его роль на себя с целью восстановления картины событий с места преступления. На этом экспериментальном методе основываются многие другие немаловажные столпы, на которые опирался когда-то наш уголовный процесс, но теперь этот подход нам разрешают только мельком пробегать в школе, особо не вдаваясь в подробности его реализации, так как детальное ознакомление может способствовать замутнению оттенка сайкопасу и поскольку данный метод больше не используется в современной практической криминалистике. На его место пришло новое понятие — Энфорсеры — люди, не нуждающиеся в том, чтобы примерять какие-то роли, ибо само их существование, определённое безошибочной системой справедливости, уже диктует неоспоримое условие их потенциальной преступности. Соответственно, вместо того чтобы использовать людей в качестве актёров уголовного тетра и подвергать их стрессу и нежелательным трансформациям, теперь используют самих почти нарушителей уголовного кодекса, которым не нужно вживаться в опасные образы. И смотря на моего подчинённого сейчас, я лишь осознаю, насколько верно выбран курс, по которому эволюционирует современное уголовное судопроизводство. Ему не нужно думать или представлять — он уже знает, понимает, чувствует и всё. И это пугает, поскольку я не способна постигнуть сие явление; это отвращает, поскольку я ни в коем случае не хотела бы регрессировать до его уровня; но в то же время вызывает какой-то жгучий трепет, природу коего я не могу и не желаю определять.      — Ки о тскетэ, — парень одарил меня всё тем же безразличным взглядом и, крепче обхватив Доминатор, отправился растворяться в неподвластной фонарям мгле.      — Ои-ои! Вы что это себе позволяете?! — пыталась негромко прикрикнуть я, возмущённо уцепившись за наушник. — Chips 1, я не давала распоряжений…      «Не дёргайтесь вы так, Канщикан. У меня есть план», — уведомил о загадочном, известном только ему плане покинувший меня брюнет. Наверное, под мистическим «планом» он подразумевал моё ничегонеделание и покорное ожидание его сигналов посредством связи либо я должна была поступить аналогично: идти и самостоятельно заманивать беглеца. Не то чтобы меня напрягал этот момент, меня выводило из себя другое: его наплевательское отношение к субординации. Энфорсер начал самовольничать как ему вздумается, стоило нам приехать в зону стресса. Какое он право, чёрт возьми, имеет и пальцем шевелить без моей авторизации? Ах вот в чём всё дело! Я поняла! Это всё Аоянаги со своим доверием и командной работой разбаловала этих ищеек и ослабила им поводки! А она не подумала, интересно, что в один прекрасный день они помашут перед её лицом хвостиками? Дикари же, чего с них взять. Ну уж нет, так дело не пойдёт. Нагата пропала где-то немного позади и поспеет не раньше, чем минут через пять. Нужно что-то предпринять. Не стоять же здесь столбом! Я, конечно, всецело осознаю, что наделена куда меньшим опытом, нежели этот парнишка, и он наверняка лучше свою работу знает, но не в моём характере просто так стоять и ждать с моря погоды, когда тут такая возможность себя проявить лежит и так и умоляет меня ей воспользоваться. А что самое главное — не в моих правилах идти на поводу у подчинённых. Решил, раз я новенькая, мною помыкать можно? Разбежался!      Ноги устремились вперёд с такой скоростью, что стук подошвы ботинок заколотил по асфальту отчётливо и громко. Занимательно: я с таким трудом в самом начале могла пробежать каких-то несколько километров, и теперь с такой невообразимой легкостью после всего этого взобралась по ступенькам, что даже не заметила, как уже оказалась в логове темноты, а от оставленного позади искомого дома меня теперь разделял ещё один, более широкий в периметре, но несколькими этажами ниже. Где-то слева, точно немного отодвинуто, первый этаж ещё одного, располагавшегося в этом квадрате сооружения, был покрыт почти зеркальным стеклом; это, должно быть, очередная малоприбыльная букашка на рынке сферы обслуживания, происхождение которой мне было с этой стороны не определить, но владельцы даже не потрудились осветить её или декорировать — возможно, она закрыта или продана. Но зато выпячивающийся из-за угла где-то вдалеке нос фонаря метко пронзил свой луч сквозь небольшой проход, и он упёрся точно в стекло, разбрасывая отражением небольшие глухие, дребезжащие блики. Кажется, только они могли хоть мало-мальски, но разбавить воцарившуюся здесь мглу. Даже не знала, какие неприятные местечки бывают загорожены центральными улицами и их кричащими, дорогими заведениями. Буду рада, если здесь водится по камере на хотя бы каждые сто метров.      «Ну и куда он делся? Мооо…» — промычала я, потеряв след подчинённого. Нет, он изначально был слишком шустрым для меня, чтоб держаться на одном уровне, но, в конце же концов, вокруг и убежать-то далеко нельзя, как он умудряется? Это было выше моего понимания. Что ж, придётся всё делать самой. Аоянаги на него так рассчитывала, а он дезертировал и бросил меня тут одну-одинёшеньку — и верь им после этого! Я неодобрительно нахмурилась и уставилась под ноги: на асфальте мутным бирюзовым пятнышком играл опущенный вниз Доминатор, неизменно держать который мне уже порядком надоело. Смысл, если я не могу его применить? Козуки прав: это преследование слишком затянулось, и даже меня — неважно, что это моё первое задание — оно уже бесит.      Я закрыла глаза, дабы воззвать к своим чакрам или к чему там ещё взвывают и найти блаженную концентрацию; быть может, хотя бы она снабдит меня небольшим ключом к тому, где лучше искать этого засранца. А здесь всё-таки очень тихо. Я никогда не думала, что в Чуо, в самой сердцевине Токё, могут находиться настолько бесшумные уголки. Я сама живу в Щибуе, в дорогущем районе относительно стоимости жилплощади, где, как заявляют риэлторы, благоухающая, несуетливая атмосфера, идеально балансирующая мой сайкопасу, и гула города действительно не слышно — что, конечно, достигается примитивной звукоизоляцией здания, а не загадочной атмосферой в кругленькую сумму на квадратный метр — но чтобы что-то могло быть так защищено от бесконечного гудения машин, расщеплённого и забытого где-то вдалеке в качестве слабого аккомпанемента, и заботливо укутано в ночное безмолвие!.. Наверное, в каком-нибудь провинциальном городке так же умиротворённо и скупо на раздражающий гомон мегаполиса, вот только я не представляю себя обитательницей провинции. Звуки, пусть даже самые ненавистные, создают крепкую иллюзию жизни, они заставляют тебя биться в такт их ритму: убаюкивающая колыбель поездов, мчащийся свист мотоциклов, стройные клавиши шагов, бьющие симметрично и ровно, вот как сейчас… Стоп. Что это только что было?! Казалось, точно фоновой музыкой в сцене фильма, когда один зритель может ею наслаждаться, а другой и вовсе не заметит, где-то поблизости проскользнуло эхо отзывающего стука шагов. Не уверена, что я действительно их слышала, ибо была погружена в мысли и могла воображаемо спроецировать их в голове.      «Ки но сэ ка…»      А если нет? Козуки? Возможно. А если не он? А если я позволила себе отвлечься на всякую глупость, напрочь позабыв, для чего, собственно, хотела сконцентрироваться, а тем самым наша цель воспользовалась этим и скрылась? Нет, даже так: а если теперь она меня подстерегает сзади, вооружившись чем-то?      «Что-то… не нравится мне всё это», — оценила я ситуацию неутешительно. Что-то было не так в этой новой тишине по сравнению с прежним спокойствием, что-то отталкивало и тревожно скрипело в воздухе, не позволяя мне двигаться и вселяя в душу опасения. А что, если он стоит сзади? Смогу ли я вовремя среагировать? Смогу ли я обезопасить себя? Он ли это? А вдруг это вообще другой человек, но тоже псих? О Ками-сама, да что же это такое! Просто повернись и проверь, дура! Почему внезапно всего лишь обернуться стало исполинским трудом? Постепенно воздух вокруг меня начал собираться в плотный, непробиваемый вакуумный пузырь, и лёгкие капризно заворчали, так как дышать снова стало проблематично, а тишина казалась до такой степени проникающей всюду, что у меня как будто заложило уши, и в итоге с молниеносным треском пузырь разорвался.      «Ксо…»      И вот он, голос в моей голове. Затмевающий собой всё остальное — и безграничную тишину, и безумолчный шум; и трепещущие на кончике разума мысли, и безудержные в узкой грудной клетке чувства. Я его слышу, я могу чётко разобрать, что он пытается сказать мне. И рефлексы полностью подчиняются инстинктам, подобно истощённому, тонкому пламени свечи, безвольно отдающему короткое, отпущенное ему время в неловкие и расторопные пальцы дуновения ветра.      Я срыву оборачиваюсь, смытые в темноте пятна окружающих меня вещей вертятся против часовой стрелки, и, как только я так же резко торможу, и картина предо мной усмиряется, мои глаза в панике расширяются при виде мглистой тени, надвигающейся на меня тихим сапом сквозь чёрный атлас ночи, как будто распарывая его скребущим звуком, и я застываю на месте, словно мне встретилась какая-то мерзкая ящерица, ползущая по стене и подбирающаяся прямиком ко мне. Дыхание пропадает, и руки судорожно поднимают оружие, пытаясь направить его на противника, но тщетно: тот оказывается проворнее и ловчее — и вот уже что-то жгучее, шипящее попадает на руку, и она, поражённая неприятной болью удара, нервно отдёргивается, позволяя Доминатору звонко долбануться об асфальт.      «Бака! Бака! Бака!» — истерично воплю я себе, в динамичном темпе попятившись назад, дальше от окрашенной чёрным фигуры. Рука зудит и потому дезориентирует, и мне невольно приходится ухватиться за ушибленное место ладонью — так, кажется, проще переносить боль. Тень медленно успокаивается, сбрасывает скорость, подарив мне шанс попытаться узнать в её смутных очертаниях фотографию подозреваемого, но это очень проблематично, ведь единственным источником света, обращённым к её лицу, являются отражения уличного фонаря в зеркальной стене за спиной. Похоже, что от шока мне придётся заново приспосабливаться к мраку, ибо всё почему-то сливается в полотно абстрактных серо-чёрных пятен, и я толком не могу ничего разобрать, кроме трафарета фигуры. Стою, ноги немного согнуты в коленях, спина сгорбатилась, прикрываю ушибленное место рукой, и даже если боль потихоньку испаряется, я продолжаю обнимать правую руку: создаётся обманчивое ощущение, что таким образом я себя защищаю от кого бы то ни было. Но вскоре лицо атакующего перестаёт меня волновать, когда металлический блеск ловит тонкий луч фонаря, отражаемого зеркалом напротив него и позади меня; отблески медленно и мягко ложатся на мрачно-серебристый объект, пафосно презентуя мне, словно в замедленной съёмке, нож. Мои губы приоткрываются в безотчётном вдохе, и я всё разборчивее и яснее начинаю видеть лицо противника в аморфной темноте. Или мне только так кажется, но он похож, определённо похож… Впрочем, кто это ещё может быть? Да какая сейчас разница, он это или не он, он держит нож! Нож, чёрт возьми!! И этим ножом эта мразь собирается меня наверняка прикончить! А я даже пошевелиться не могу!!      Силуэт делает растянутый шаг вперёд, приподнимая сверкающее оружие чуть выше, словно охотно демонстрируя мне его, как некий диковинный аксессуар. И чем ближе подходит, тем отчаяннее душит желание пятиться назад, тем чётче я вижу его лицо, тем больше красок, пусть и блеклых, сломленных гнётом беспристрастной ночи, оно приобретает. Это точно он. Как на фотографии, но только в тысячу раз хуже: усталый и страшный. Коротко остриженные тёмно-рыжие волосы, ровной линией пролегающие вверху, делающие и так большой, расписанный тремя мимическими морщинами лоб огромным, утомлённые антрацитовые глаза, несущие на себе груз свисающих мешков, островатый нос и слишком тонкая полоса губ — как на фотографии, почти. На снимке не было замечено, например, решительного, струящегося безысходностью взгляда или нервно дрожащей ниточки рта, набухших в напряжении скул… Так вот как они, мать их, выглядят… Псих странно смотрит на меня: не могу понять, о чём он думает, вылупившись на моё лицо, да и как оно, собственно, сейчас выглядит, я тоже не ведаю. Оно и неважно, пока он продолжает семенить в мою сторону с ножом!      — Корэ дэ овари да, коно сатсу ама… — надрывисто дыша, объявляет мне противник ломающимся голосом, но даже так в нём безошибочно слышны нотки доминирования и превосходства, как будто кем-то было уже решено, что он победил. — Я так многим рисковал… так далеко зашёл… даже уничтожил свой сайкопасу… не для того, чтобы сдаться вам, гребанным шавкам системы!!!      Его вопли так оглушили, что я почувствовала, как меня небрежно сворачивают в комок, точно неудавшуюся оригами, скомкали и мнут никчёмный листочек. Безжалостно так и наплевательски, словно мусор. Я жмурюсь от его голоса непроизвольно, струны нервов неприятно, жалобно скрепят, а плечи так крепко натянуты, склеены с туловищем, что, кажется, не разжать уже. Передо мной стоит зверь, и этот самый зверь дестабилизирует моё равновесие, почти позволяя страху взять контроль надо мной и разорвать его в клочья вконец. Я чувствую: боюсь. Боюсь, что этот псих сделает очередной шаг, и мне уже некуда будет пятиться, ведь даже если я предприму попытку бегства, он всё равно меня нагонит. Да и не позволено мне бежать! Боюсь, что после следующей его реплики я уже точно не смогу пошевелиться ни в каком смысле, а выносить меня будут головой на север. Боюсь этого ошалевшего, обезумевшего существа, но одновременно… одновременно есть что-то ещё, неопознанное и новое, держащее меня под руки, не допускающее безвольного падения, не разрешающее мне отдаться страху без остатка, потерять баланс, унизительно грохнуться вниз, жалко зареветь и трусливо отползти назад на четвереньках, убого выкрикивая безутешные мольбы о помощи. Мне страшно, но я не лишилась чувства реальности, я по-прежнему могу думать, а следовательно, существовать. Я по-прежнему в состоянии держать себя в руках. И очевидно ведь, что я не готова к такому повороту: не готова остаться ударенной, обезоруженной, лицом к лицу с этим отщепенцем. Тогда почему? Что нейтрализует страх? Дыхание сбито, практически уничтожено, тело онемело, будучи обездвиженным так долго, колени начинают трястись, не в силах меня больше удерживать, а сердце ходит ходуном, как маятник на часах — и несмотря на всё это, я не могу отвести глаз от цели, и почему-то мне кажется, что не оцепенение тому причина.      Нужно что-то предпринять, понимаю я, потому что этот псих делает очередной шаг ко мне, а нож поднимает для чёткого замаха. Глаза искрят короткий, но разрывающийся вожделением взор в сторону лежащего Доминатора, и противник это замечает. Ниточка рта становится ещё тоньше и кривее — жутко.      — Кинами-сан, успокойтесь, пожалуйста, — выдавливаю из себя я сквозь зубы: во рту так пересохло, что слова выходят какими-то глухими. Тяни время, это всегда срабатывало. Без понятия, какой у него коэффициент, но мини-терапию попрактиковать стоит. Его веки, похожие на кожу печеного яблока, плотно сжимаются вокруг глаз, когда он хмурится, оценивающе меня оглядывая, что вселяет небольшую надежду на спасение, ведь если он волен продолжить меня слушать… — Пожалуйста, остановитесь и пойдёмте со мной. Всё будет хорошо, я вам обещаю, — на этот раз собраннее выходят слова, и я аккуратно стараюсь разогнуть ноги, дабы нормально стать.      — Конечно! Чтобы ты упекла меня в психушку, как мою дочь! — с презрением выплёвывает он, делая шаг вперёд и испепеляя меня глазёнками. Я пытаюсь сглотнуть что есть мочи, но нечем, сухо. Нервно прикусываю внутреннюю сторону нижней губы. Это нехорошо-оо, нехорошо, чёрт возьми: он злится. С другой стороны, можно попробовать воздействовать иначе. Стараюсь немного смягчить черты лица, приручить пляшущие на нём неустанно эмоции, дабы выдать из себя ангела с поржавевшим нимбом.      — Простите, Кинами-сан, я только сегодня вышла на работу и… — приглушённо распевает немного дрожащий голос, я не уверена, правдоподобно ли выходит: первый раз в жизни надеваю маску в экстремальных условиях, первый раз в жизни пытаюсь врать, когда в паре-тройке метров от меня железно скалится нож. Надеюсь, немного пошатывающиеся плечи меня не выдают. — … не понимаю, что именно происходит вокруг, и ничего не знаю… Всё как-то странно и неправильно… гоняться за людьми, не осознавая зачем… Что произошло с вашей дочерью?..      Сомневаюсь, что он клюнул, но хотя бы эта жуткая гримаса раскололась, и теперь он пялится как-то настороженно, но чуть-чуть в замешательстве. Выбора у меня особо нет. Нужно ухватить момент и вернуть своё оружие. На помощь я звать никого не стану пока, я ещё жива и соображаю, понемногу отвоёвываю контроль над эмоциями и привожу в движение тело, а значит, должна справиться с этим сама. Это моя работа. Разве не к этому я стремилась? К тому, что ни за что в жизни не встретила бы в своём мирке из зефира и сливок — реальности. А если он хочет пожалиться и поведать мне о трагичной судьбе, сломившей счастье его никчёмной дочурки, а он хочет, я же вижу, как он затормозил после моего вопроса, то я с удовольствием послушаю. И даже посочувствовать могу в обмен на доступ к Доминатору. Мне необходимо выгадать момент, чтобы перехватить инициативу. Это мой единственный шанс на его поимку и собственную безопасность.      — Она не сделала ничего плохого… Ми-чан не сделала ничего плохого! — лепечет ненормальный сдавленно, а я всё глубже закусываю губу: так проще себя контролировать. Глаза жертвы собственной глупости скорбно смотрят под нос своему хозяину, словно измеряя объём испитого горя, и мужчина продолжает, при этом обороняясь ножом, намекая мне, что бдительности он не растерял: — А вы сделали из неё сумасшедшую… мою маленькую девочку… Вы сделали из неё преступницу и изолировали её от остального мира как прокаженною! Это всё ВЫ ВИНОВАТЫ! — тон голоса стремительно зашкаливает, просверливая уличную прохладу, и я неистово жмурюсь, как от ветра, режущего щёки своими бесчестными пощёчинами, но следующей секундой в голову врывается мысль: нельзя щуриться, нельзя закрывать глаза. Враг, может, уже опускает надо мной орудие своего бешенства… Открываю их — по-прежнему жива, смертоносная железка маячит впереди, отсвечивая во тьме несущим гибель блеском, но пока что недостаточно близко для свершения моего фатума. Псих начинает эпилептически трястись, пожирая тонкими впалыми губами желчь собственных слёз, рьяно выбрызгивающихся безудержными струями из его, кажется, размякших, желейных глаз. С моего расстояния чудится, что они дрыгаются на лице, расплываются и рано или поздно лопнут как нарыв, покрыв слоем гноя влажные слёзные тропинки. В сером цвете плещутся грязные воды рвущейся на волю ненависти и точащей свои острые когти о душу тоски; обе эмоции, теперь я осознаю, пересекли заветную границу помешательства. Странно: чем хуже становится ему, тем легче дышать мне; чем скорее рассудок его слепнет, тем быстрее крепчает мой, раздавливая в металлической хватке визгливые эмоции; чем судорожнее его лихорадит, тем властнее я становлюсь над своим телом. Я же вижу, что ситуация не изменилась для меня в лучшую сторону ни на йоту: его голодный, вихрем разрастающийся психоз нисколько не уменьшает вероятность его атаки — он, наоборот, её преумножает. В чём тогда причина того, что я становлюсь морально сильнее, глядя на это безумие? Откуда во мне это непонятное чувство?.. Что оно хочет мне сказать? Не расшифрую.      Я больше не смогу достучаться до обезображенного разума своими, рождёнными фальшью и намерениями обезопасить себя обещаниями об исцелении, и даже если я надену самую красочную и изысканную маску мессии, снизошедшей до несчастных рабов Ками, этот больше-не-человек её попросту не увидит. Выходит, моя тактика тут не пройдёт. Но психопат уже на грани: ещё чуть-чуть — и у него пена изо рта пойдёт. И тогда, ведомый инстинктами, он вознесёт надо мной это оружие медленной и мучительной смерти — сомнительно, что он знает, как правильно нанести удар, чтобы добить наверняка и сразу — и сказочке конец. Но мне не страшно. Вру: страшно, конечно, но сознание очистилось, и я могу дышать полной грудью. Мне только в субботу двадцать исполнилось, я не намерена умирать, ещё и от этих мерзких, грязных рук. Я чувствую вибрации внутри себя, прилив сил зудит во мне, и я как будто наконец обрела искомую цель. Теперь осталось наметить путь и победоносно достичь её.      — Вы спятили, — чётко, но едва слышно говорю я, устремив трезвый взгляд на вмиг насторожившуюся цель, полностью разгибаю колени, выпрямляюсь как стройная ель и, такое чувство, отрываю, отклеиваю ладонь от места удара. Я так просто не сдамся. Я Инспектор Бюро Общественной Безопасности, и тебе, жалкому отрепью, клейму позора на нашем городе, меня не победить. На моей стороне эволюция и разум, а на твоей — деградация и животные инстинкты. Ты слеп и потому не видишь того, что вижу я, и тем более никогда не прозреешь и не постигнешь истину, доступную лишь Сибил. Именно мы, Инспектора, имеем уникальное право прикоснуться к её нетленной, математической мудрости посредством всевидящих глаз, и как только я их отвоюю, непременно дам тебе испробовать кусочек магнитного лакомства. Я на стороне справедливости, а справедливость всегда одерживает верх. Величие разума именно в том, что он предоставляет множество выходов — у безумия же выход только один.      — Позвольте поведать вам о том, какое светлое будущее ждёт вашу дочь, Кинами-сан, если вы немедленно не сдадитесь. Вы сейчас вонзите это мне в грудь, в живот или в шею — так или иначе я медленно умру. Вы броситесь бежать, но вскоре один из пяти сотрудников Коанкёку поймает вас и расплющит при помощи вон той штуки, — показываю косым взглядом на моего одинокого друга, — а если, допустим, не поймает, то с армией дронов вы точно не справитесь. В конце концов, вас всё равно расплющит. На следующий день или позже, но в итоге всё равно вашу дочь оповестят о вашей смерти, и она, виня себя в убийстве не только ребёнка, но и отца, в лучшем случае покончит с собой, а в худшем… — постаралась сделать голос устрашающим я и скептически прищурила глаза, — ... её коэффициент преступности поднимется за триста, и она в случае необходимости будет подвергнута экзекуции посредством специального газа. А самое светлое в этом будущем то, что все те люди, которых вы нарекли виновными в её состоянии, будут стоять и смеяться, пока она умирает, — закончила я с наигранным удовольствием, внимательно следя за запястьем психа и готовясь отскочить в сторону в любой момент. Физиономия мужчины застыла в сверлящем сердце холоде, когда мысли ринулись заполнять его голову жуткими образами, и он не предпринимал никаких действий. Я украдкой покосилась на Доминатор, затем на правонарушителя, вычисляя, как безопаснее броситься к оружию и сможет ли он меня зацепить сзади, если устремится за мной в фатальной атаке. Сердце снова застучало, вращающееся в вихре напряжённости момента, но это меня ничуть не дезориентировало. Принято было решение немного подождать и пока ничего не делать. Мне кажется, я ещё смогу довести врага до той точки кипения, когда любые его попытки меня ранить будут ещё в зародыше тщетными. Осталось совсем немного потерпеть, и я буду в безопасности.      — Нэ, Кинами-сан? Как вам нравится мысль о том, что вы сейчас убьёте собственную дочь? — мой голос дразнит умалишённого в каждом слове. Он судорожно вскидывает плечами, что аж плащ сползает с одного, и проникновенно, обжигая бешенством, смотрит мне в лицо, начиная размахивать ножиком. Я готовлюсь.      — Что ты несёшь???!!! — выплёвывает он сквозь вой, — я собираюсь покончить с тобой, заберу твою пушку и спасу Ми-чан! — неестественная, смешанная с соплями, но убедительная уверенность в сказанном заставляет меня хмуро озадачиться вопросом: когда эти люди уже переведутся? Так для этого он всё это затеял, что ли? Спасти свою любимую дочурку? Он смеётся надо мной? Он заставил нас изрядно попотеть, бегать, ища его, ударил меня, оставил без оружия — и всё это ради чего, чтобы спасти заточённую в изоляторе дочку? Да он совсем псих! Мне как-то унизительно даже, что этот жалкий представитель человеческой расы сумел на протяжении всего времени так ловко держать оборону, удрав от дорнов! Это недоразумение следует немедленно исправить. Тогда почему не поехал сразу в Канагава-кэн? Как он собирается вызволять её оттуда? Ну-ка, поведай мне свой суперплан.      — У вас ничего не выйдет. В таком состоянии вы даже до Сэтагаи не доберётесь. И даже если доберётесь, то что? Доплывете до Кавасаки-щи через Тама-гава? Отличный план, конечно, но боюсь, что на другом конце берега вас уже будут ждать, — мой взгляд стал ещё решительнее. Я чувствую себя куда комфортнее в роли нападающего, что естественно. Это успокаивает и отвлекает от мыслей о перспективе быть зарезанной. Чёртов нож в его руке! Хватит им махать уже! Если уж вознамерился меня убивать, то убивай нормально, а не размахивай им в разные стороны, увеличивая мои шансы случайно пострадать!      — Не смеши меня!      «Это ты мне говоришь?!» — парировала я про себя. Кто собирался стащить мой Доминатор и расстрелять из него моих сослуживцев?      — Орэ о намэру на, онна, — концы ниточки рта подскакивают вверх, завиваясь, скрючиваясь подобно лозе, и мужчина ядовито скалится, по-моему, в действительности сдерживая застрявший в горле порыв смеха, а в глазах мигают благословлённые эфемерной викторией звёзды. — Когда я разберусь с тобой и твоими товарищами, мой сайкопасу вернётся в норму, и я могу спокойно передвигаться. Ха-ха. Ха-ха. А-ха-ха! — меня аж покоробило от этого страшного, заливистого, но безрассудного смеха, сдувающего последние соломинки, за которые можно было бы удержаться, если такие были. Несмотря на весь тот бред, что он нёс, звучали его речи всё равно убедительно, и выглядел он, нужно отметить, так же. — Что, этого ты не предвидела? Или ты мне не веришь? Если бы не вы, чёртовы ищейки, я бы уже давно был на пути в Кавасаки, — снова засмеялся, самозабвенно и неистово, аж до дрожи пробирает. Но меня он больше не пугает, только нож в его руке. О чём он говорит? Это невозможно. Он либо совсем чокнулся, либо пытается блефовать… либо!.. Я столкнулась со слабой, но вероятностью, что этот человек действительно оказался здесь неспроста, но только, быть может, он добирался сюда не с тем, чтобы найти укрытие, а с тем, — если он действительно хочет вызволить дочь, — чтобы избавиться от первого и самого главного препятствия… Их очень сложно достать, и Бюро постоянно имеет проблемы с отслеживанием трафика, но… не исключено, что его цель здесь была… Визуальные наркотики!      — Наконец дошло, да? — рассудил он по выражению моих глаз, и оскал сделался довольнее, оперился хищностью. Я неодобрительно поморщилась, демонстрируя в открытую своё презрение. Вот это уже настоящее зло, за совершение которого нужно установить определённую меру наказания. Выдавать свой оттенок за чистый и светлый с целью сойти за нормального гражданина и свободно расхаживать по улицам, промышляя свои богомерзкие преступления — нет ничего более опасного и безнравственного. У полиции и так проблемы с отслеживанием таких. Нужно выведать у него, кто ему их поставляет, хотя мне и так почти ясно.      — Ваш сообщник тоже своё получит, — отзываюсь я, думая о том, что нужно будет сразу сообщить об этом Аоянаги, как только я избавлюсь от металлической угрозы. — Вас дожидался там, да? Мне кажется, к нему пора наведаться с проверкой, — я не знала наверняка, действительно ли этот Имазу, его бывший зять, помогал ему всё это время, но если я права, то…      Мужчина посмотрел на меня сверху вниз, как на идиотку.      — Не успеешь, — предостерегающе звенит его голос, — к тому моменту, как я с тобой закончу, проверять уже будет некому, — маньячески улыбается и впервые за время нашей милой беседы делает новый шаг навстречу, подтверждая мою теорию. Я чувствую напряжение внутри: в спине, плечах, руках. Не могу постоянно смотреть на нож: меня пугает навязчивая идея, что чем больше и чаще я буду просверливать взглядом этот инструмент убийства, тем скорее он решит применить его по назначению — поэтому стараюсь периодически направлять взор на глаза агрессора. Но зато теперь я знаю наверняка, зачем он явился сюда и что в списке угроз прибыло. — Перед тем, как ты умрёшь, я тебе расскажу… — меня почему-то поражает не мысль о приближающейся гибели, а, скорее, тот факт, что он действительно собирается посвятить меня в тайну его коварного замысла. Это как в банальном кино, ей-богу. Я же его не спрашивала. — … как я верну мою Ми-чан домой, — мечтательно произносит он, шире открывая рот; оттуда начинает стекать вязкая паутинка слюны.      Фу, какая мерзость. Я позволяю отвращению без остатка вырисоваться на моей физиономии. Нет уж, от руки этого человека я отказываюсь не просто погибать, он даже ранить меня не вправе. — Хора! — вскрикивает он, доставая из кармана мемори-каадо, и триумфально вертит ею перед лицом. Я задумчиво поднимаю бровь.      — Дэ?.. — откликаюсь на предмет я, скепсис проступает в интонации, чем я нечаянно развожу огонь в и без меня полыхающем костре.      — На этой замечательной вещи записана программа, которая способна обесточить реабилитационный центр без труда, — гордо слетает с его влажных, обслюнявленных губ, цель немо умоляет меня похвалить её за сообразительность. Скепсис так глубоко вцепился в меня, что боюсь, лицо от тяжести треснет. Ну и идиот же. Проделать такой путь ради того, чтобы потом потерпеть такое страшное фиаско в Тама-ку, даже если бы он туда чудесным образом и добрался! — Её было очень непросто достать, она стоила мне кучу денег, мне пришлось рисковать своей безопасностью, я попался на сканер, но зато с её помощью…      Попался на сканер… а что, если именно за этим он и отправился в метро? Не знаю, какие методы они используют для их распространения, но почему бы и нет? И тогда он мог сойти на Гинза-эки, а не на Нихонбащи-эки, потому что этого требовала ситуация и он испугался быть пойманным, что уже подпитало почву для повышения его стресс-лев немногим позже…      — С её помощью моим коллегам не пришлось бы расплющивать вас. Все реабилитационные центры снабжены, на случай крайней опасности, газовыми комнатами, так что вы оказали бы им услугу, проберитесь вы туда, — холодно выпрыскиваю я яд: пора довести его до исступления. Немыслимо, насколько умный и талантливый бизнесмен может разложиться до уровня лоботомированного овоща. Невероятно интересно! Каких-то пять месяцев назад Кинами Юджиро представлял собой действующий социальный гвоздь, слыл уважаемым и успешным человеком, был здоров и разумен, стремился ввысь к безоблачному будущему, а посмотрите на него сейчас… У него не осталось ничего, кроме глупой, лживой веры в спасение одной-единственной дочери, и ту я сейчас у него отниму.      Мои губы изящно изогнулись в слабую ухмылку, а по спине проступил сладкий холодок. Что это за чувство?..      — Во-первых, даже если бы эта штука теоретически была действительно нацелена на отключение реабилитационного центра от сети энергоснабжения, то у неё всё равно ничего бы не получилось. Нас вы тоже, пожалуйста, не недооценивайте. Все реабилитационные центры и изоляторы нуждаются в прямом и постоянном соединении с серверами системы Сибил, ибо концентрация обмена данными в этих точках одна из самых высоких, а поскольку эти учреждения коррекционного воздействия, как правило, расположены в отдалённых районах Токё или за его пределами, вы правда думаете, что мы бы позволили какой-то там кракерской программе вывести упорядоченные и идеально работающие системы из строя? — кичливо вопросила я, взирая на ненормального сквозь пальцы. Он молчаливо слушал и не двигался, озадаченно сжимая зубы. — И во-вторых, эта игрушка, разработанная, как вы ошибочно полагаете, сетевыми чародеями, на самом деле не что иное, как продукт подпольной пирамиды, преследующей исключительно лукративные цели и рассчитанной на манипуляцию и извлечение максимального количества прибыли из таких выживших из ума, лишённых надежды и впавших в маразм преступников, как вы. В августе одна из шестёрок данной организации уже была арестована, но пока Бюро Общественной Безопасности трудится не покладая рук в отслеживании остальных членов этого недоразумения, напарники пойманного, как я вижу, не дремлют. Как странно, — издаю лёгкий смешок я и многозначительно смеряю идиота, борющегося с очередным приступом дрожи, взглядом. Эта замечательная история была рассказана нам лектором в Косэйщо Кяриа Кэнщуджо, и я ещё тогда подумала, помню, каким дебилом нужно быть, чтоб повестись на подобное? Даже мой впавший в маразм и подобие Альцгеймера дед не купился бы на эту дешёвую аферу. — Вы же вроде бы одарённый бизнесмен, не так ли? Так как же вы тогда позволили себе заглотить столь безвкусную и прелую наживку? — с нарочитым удивлением довольствуюсь своей речью я, не желая больше контролировать надменную ухмылку. Я его добью, тварь такую. Сейчас мне впервые сильно ощущается, как стороны в нашем небольшом мирке поменялись: запад на восток, север на юг, слабый на сильного, жертва на преследователя, субмиссивное на доминантное. Нож потерял своё пугающее значение, однако я по-прежнему начеку. Я заставлю этого отброса использовать его против меня, вот только так, как это выгодно мне.      — Ложь!! Это всё ложь!! — размахивая руками в разные стороны, словно ища правду в воздухе, орёт цель, вылупившись на меня как на врага народа. Её лицо кривится в сети морщин, зрачки сужаются, тогда как сами глаза расширяются, глазные яблоки надуваются и выпячиваются вперёд, вены под кожей набухают и пульсируют — я нахожу всё это омерзительным, но в то же время необъяснимо привлекательным и пробуждающим какой-то интерес. Любопытно, о чём грезит этот псих сейчас, что вертится в его безмозглой с недавних пор голове, когда я растоптала последние росточки его счастья? Хочет ли он убить меня, дабы убежать от суровой реальности? А может, испытывает нужду сам распрощаться с жизнью, сгорая в ненависти по отношению к самому себе? Или просто боится, понимая, что конец уже близко, а все его тщательно выстроенные планы и на славу подготовленные побеги были лишь упоительной, кратковременной, отвлекающей от боли панацеей, которой суждено рассыпаться на тысячи, сотканных из иллюзий кристаллов, подобно фейерверкам, рождённым и посланным в небо, дабы погаснуть? Но я этого уже, к сожалению, не узнаю.      — Я не лгу, — бесцветно и спокойно произношу я, отступая вправо, совершая движение заметно и стараясь привлечь его внимание. Он точно должен видеть, куда и как я делаю шаг. Напрягаюсь, снова гляжу на Доминатор, приблизительно отмеряя расстояние. — Почему бы вам самому не убедиться, вру я или нет, — испускаю с губ ключевую фразу, которая в случае печального развития событий может стоить мне жизни. Я уже знаю, что последует дальше. Надеюсь, что знаю, по-другому быть не должно. Я же учла психологические факторы. Я же…      — Фузакеру на!!! — взвывает он в жутком рёве и, вознося нож над головой, начинает стремительное направление в мою сторону, пусть и пошатываясь, и трясущейся рукой пытается нацелить на меня оружие.      «Джикан да!» — механический голос, да-да, тот самый, ответственный за самосохранение, отчеканивает судьбоносный вердикт, отдавая в такт пульсу свой неоспоримый, бетонный приказ. Я лишь вижу корячащуюся надо мной фигуру, но недолго: вскоре, как только я достаточно неплохо уклоняюсь влево, позволяя атакующему победоносно проколоть воздух, я разворачиваюсь назад и немерными, неуклюжими шагами пытаюсь преодолеть заветное расстояние, разделяющее меня с моим спасителем и ключом к успеху, но так спешу и переживаю, что слегка оступаюсь и падаю, приземляясь на колени и немного растягиваясь на твёрдой асфальтной корке. Неприятно. Страшно. Я поднимаю глаза и вижу: в десяти сантиметрах от меня мелкими зелёными глазами-огоньками взирает на меня мой чёрный друг. И будто уносимая новым приливом сил, я отрываю локти от земли, жадно хватаю оружие, вцепившись в него двумя руками и, не пытаясь подняться, переваливаюсь на спину и в полной слепоте направляю Доминатор вперёд. Я пока не соображаю, где именно противник, но это неважно: я огораживаюсь электромагнетическим убийцей точно броневым щитом, который спасёт и защитит меня от любых бедствий и напастей, который безжалостно расправится со всякой опасностью, покусившейся на мою священную жизнь. Почувствовав себя под заботливым крылом Сибил, я стараюсь спешно встать, подтягивая вверх привалившуюся спину, затем ягодицы, но плохо держу равновесие и припадаю на колени. Постыдно. Совершаю очередную попытку встать, слышу шипение впереди — возможно, противник тоже свалился, пытаясь прикончить воздух в полном бешенстве — и настойчиво пихаю оружие вперёд, но оно молчит. Наконец встаю на ноги, глубоко выдыхаю, отвожу глаза в сторону и замечаю, как под прицел попадает кусочек плаща. И затем справа на экране, среди всех остальных статусных уведомлений, появляются три циферки. 319.      «Ханзаи кейсу: обаа санбьяку. Щикко таищо дэс».      Нежным, ненавязчивым, едва касающимся шёлком распадается на сотни заботливо окутывающих меня тканей голос незримого существа, в один момент так просто и безболезненно проникнувшего в мой разум и так радушно им принятого. Если бы звук его был осязаем, то я бы описала его гладко-матовым, прохладно-скользящим, сладко-металлическим. Голос, включивший свою бирюзовую жизнь внутри меня, безусловно, был механическим, а посему скупым на эмоции — монотонным, нейтральным, до децибела отмеренным и взвешенным — вот только почему тогда голос компьютера, по природе своей бескрасочный, заставляет сердце стать воздушным и призрачным, утопленным в паточной, приятной неге, в крови разбавляется ни с чем не сравнимое, преисполненное эйфорией осознание непобедимого бесстрашия и способного насытить сполна всемогущества, и странным образом чудится, что сзади свелись вокруг твоих плеч непробиваемые, прочные руки, такие родные и знакомые, пусть ты ни на миг доселе не знал их студёного тепла.      Полнозвучный женский голос говорит так однолико, но ты до ребяческого упрямства убеждён, что он приносит с собой магнетическую ласку и цифровую защиту, бережно возносясь над тобой, небезразлично укрывая тебя под свои широкие, богоподобные крылья, приготовившись унести прочь все твои недуги и терзающие душу тревоги, растопив их в светло-зелёной мгле небытия.      Можно ли измерить власть, которой наделён голос? К примеру, слова харизматичного тирана-деспота порой способны повести за собой великие умы. А иногда громогласное величие юродивого короля ведёт за собой тысячи растерзанных, не знающих себе цену, а потому не обладающих ею рабских душ. Порой одни лишь красиво и вовремя изречённые фразы становились яблоком раздоров, порождали бессмысленные войны и свергали монархов, вскармливали прогнившие бесчестием интриги и утоляли жажду справедливости, проливали солнце истины на невежество и нараспев восславляли дураков. История пала покорной слугой неизведанной и необратимой магии голоса, явилась свидетелем её необузданной силы, но так до сих пор и не дала нам однозначного ответа: чёрная то магия или белая?      В наши дни один только голос может не просто творить историю — он вершит суд, примеряя на себя роль Форсети цифровой эпохи. Он возносит на весы деяния, благие и порочные, и выносит чёткий и не зарождающий сомнения приговор — приговор в виде чисел, который затем поведёт испытуемого и судимого по тропе; будет то тропа смерти, искупления или жизни, зависит от чисел, строящих приравненное к догме вердикт-число. Одним сказанным словом великой провидицы вершатся судьбы, ибо она одна миротворец, вольна распоряжаться жизнями во имя всеобщего блага. Она — самая объективная и беспристрастная судья из всех, так как суд её не знает лжи и себялюбия, материальной выгоды и обременяющих пут привязанностей и моралей, что особняком стоят против неподкупности и трезвости разума. Она рассудит каждого, и всем воздастся то, что причитается. Это — наше драгоценное правосудие, и теперь я понимаю, что горжусь тем, что держу в руке его знамя.      И вот сейчас, секунды назад, был оглашён очередной неутешительный, но бесконечно верный приговор. Нечётное число, три недвусмысленных цифры и мягкий голос системы Сибил — это всё что требуется, дабы привести его в исполнение.      «Щикко моодо: Рисару Эриминээтаа».      Была озвучена мера наказания, и я, исполнитель разумной воли судьи, представитель закона, страж порядка и хранитель городского спокойствия, была извещена о способе свершения вердикта.      «Щинчо ни щооджин о садамэ, таищо о хаиджощтэкудасаи»      Глас сказал своё слово. Был то сладозвучный приказ или благожелательно явившаяся мне настойчивая просьба, я сказать затрудняюсь, но одно знаю точно: дороги назад нет. Я сделаю так, как твердит мне голос, но не потому, что так надо, а потому, что желаю того сама. Я теряюсь в догадках, где можно было бы найти правильные и доходчивые слова, в кои облачить все те чувства, нежно окучивающие меня в данную минуту. Природа играющего в голове голоса такова: я абсолютно уверена, что он принадлежит мне. Я осознаю на рациональном уровне, что этот механический и мой внутренний — голоса разные, но на эмоциональном мне искренне верится, что голоса эти — дети одной матери, даже если отцы у них разные; что они оба лишь проявление скрытой во мне личности; что первый вливается во второй, а один растворяется в другом; и что, по сути, нет никакой между ними разницы. И поэтому я вынуждена, осознанно или в бреду, прислушиваться. И слушаться.      С Доминатором в руке я мню себя стоящей на вершине мира, а всё то незначительное и никчёмное, что внизу — всего лишь букашки, неспособные никогда и коснуться моего величия. Возникает вопрос: заслуживают ли они, собственно, чтобы я снизошла до них? Чванливо взирая из-под его прицела на окружающий мир, я трепетно ликую и разочарованно предаюсь обманчивой тоске одновременно: теперь, благодаря всепроницаемому рентгену бирюзовых очей, я могу видеть людей обнажёнными, их истинные лица, их опустошённые души и надтреснутые сердца, их почерневшие мысли и изуродованные грехами желания, скрытые, поглотившие их потребности. И в тот момент я бессознательно перечёркиваю всё то хорошее или плохое, что было ими совершено, что помогало им оставаться и гордо называться людьми, что уподобляло их всем остальным цивилизованно развитым гражданам Японии. Цифры обессмысливают всё — в этом их коварные чары, а голос же, наоборот, рождает смысл в этой математической бессмысленности. Он рождает силу.      Цель превращается в затравленного зверя: жалобно поднимает осколки моего испуганного лица, судорожно склеивает их в прошитую трещинами маску страха и теперь примиряет её на себя, точно актёр ногаку — номэн, и она ей как нельзя лучше идёт, садится плотно и глубоко как влитая. Кинами до анемии устрашает показавшее зубы оружие, деформировавшиеся в моей ладони и раскрывшее свои огненно-бирюзовые крылья; он обездвиженно прилипает к извергающему ночной холод асфальту и трепещет в предвкушении настигающего его с самого начала и обернувшегося к нему лицом только сейчас конца. Кинами до аритмии боязно смотреть в мои, полыхающие несколько секунд зеленоватым аквамарином глаза; он жадно цепляет воздух, неуклюже шевеля мокрыми губами, и в висках гулом оркеструет пульс. Кинами до амнезии желает стереть из памяти тот самый момент, когда хищные челюсти Доминатора голодно разомкнулись, стуча механическими клыками, и он узрел в простой пушке своего новоприбывшего Щинигами; гримаса на лице его отражает безысходность и острое недопонимание, ведь как в считанные мгновения одно незамысловатое оружие фантомом прошмыгнуло в самые отдалённые, цветущие в незыблемом полудрёме уголки сознания и теперь засасывало его в ирреальные, призрачные чёрные дыры. Кинами до тугоухости надеялся не слышать судьбоносный шёпот, сплетающий свою глухую пряжу в воздухе; он конвульсивно мотает головой, точно стряхивая звуки-привидения, рассыпанные в темноте, ведь какие-то сумасбродские галлюцинации в черепушке бубнят ему невнятно странные слова, как если бы он слышит свой приговор, объявленный овладевшим только мною голосом.      Ловлю себя на мысли, что испытываю дурацкое желание начать к нему приближаться, да так медленно и устрашающе, отчеканивая каждый шаг, чтоб тот громозвучно отдавался в его ушах, и загнать в тупик как последнюю крысу; слышать душераздирающие проклятья в свою сторону, брошенные бранчливо и с кислотной ненавистью, или гроша ломанного не стоящее мольбы о пощаде, и видеть перекошенное, располосованное ужасом никогда больше не узреть света белого лицо.      И это даже не всё, только начало. Я трепещу в предвкушении стать свидетелем того, что последует за всем этим спектаклем. Я хочу насладиться танцем торжествующей справедливости. Кажется, я в жизни никогда не испытывала подобной радости, чувства удовлетворения и наслаждения.      Я приподнимаю портативный носитель глаз Сибил немного выше, отрабатывая прицел — жертва правосудия слёзно бредёт назад, запутываясь в собственных шагах. Я картинно прищуриваю веки, дабы убедиться, что прицел точен — из горла осуждённого промежуточно доносятся обрывистые, косноязычные вопли, смятые и приглушённые в широкой палитре эмоций.      — Пожа… жалей… п-про-шу-у… — невнятная молитва наполняет тишину, и глаза цели искрятся слезами, — … не-не… не… стреляй… — смеет возлагать надежды на незаслуженную просьбу преступник, теперь не имеющий права ни на что, в том числе на помилование. Странно: чем больше он молотит рыхлым языком, тем ощутимее жжётся во мне стремление застрелить его. — Я всего лишь… все-го лишь хо-о-тел спасти свою до-очь… — оправдывается он на потеху мне. Ками-сама, даже не хватает смелости достойно принять свою участь. Я бы уж лучше удавилась и молча позволила застрелить себя, хотя бы не выглядела так жалко и сопливо. — У тебя ве-едь есть оо-отец, даа? Он бы сде-лал так же н-на мо-о-ём ммы-ммы-мееесте!! — то ли заикаясь, то ли захлёбываясь соплями, кричит он. Дешёвый трюк. Ещё и сравнивает себя с моим отцом! Уму не постижимо.      «По-моему, ты сказал достаточно. Пора за работу. Ну-ка, покажи мне, на что ты способен», — обратилась я в мыслях решительным шёпотом к вершителю справедливости.      Почему-то как только я приложила немного давления к спусковому курку, время на минуту остановилось: тишина оглохла, темнота погасла, холод заледенел, осталась лишь я и этот небольшой комочек света напротив — дребезжащая, мигающая, колыхающаяся человеческая жизнь.      Голоса в голове нараспев протянули вопрос: что я сейчас собираюсь сделать? Но я же знаю, понимаю, одобряю ответ — так зачем вы спрашиваете? Разве не очевидно?      «Нет», — неуступчиво протестуют они мне в ответ и услужливо преподносят варианты.      Исполняю ли я приказ? Вершу ли чью-то волю? Выполняю ли свой долг? Действую по канонам справедливости? А может быть, я убиваю человека?      Что значит убить человека? Что есть лишить его единожды дарованной ему жизни?      Что является истинным грешником: причина или следствие?      Что надлежит наказать: кузнеца или меч, который он смастерил? А может быть, мечника, который с его помощью забрал в свою коллекцию очередной, огранённый природой алмаз, сломленный временем и потускневший от пятен пороков?      Так инструмент или его манипулятор есть настоящий убийца?      Чьи руки будут испачканы карминной водой, а чьи из неё сухими выйдут?      На чьи плечи ложится ответственность и есть ли она вообще?      Отнюдь, я не исполняю ничьих приказов, потому что это — моя работа. Работа изначально подразумевает послушание, субординацию и реализацию отведённых тебе обязанностей, даже если данные обязанности не подлежат оспариванию или сомнению. Следовательно, в работе не может быть приказов; ты выбираешь работу добровольно и исходя из собственных потребностей и возможностей, тебя никто не заставляет.      Да, я действительно посланница чей-то воли. Должно быть, она принадлежит некому глобальному разуму, диктующему нам верный порядок вещей, процесс реализации которого мы наконец-то смогли достигнуть посредством универсальной и деперсонифицированной провидицы, пусть и искусственно созданной, пусть и обезличенной, но как нельзя лучше понимающей образ мышления людей.      Конечно, выполняю. Я работаю в интересах государства. Полиция испокон веков тащила на себе тяжкий груз бремени спасения невинных жизней, укрощения злодеев и поддержания порядка, и пусть даже сейчас как уголовное судопроизводство, так и пенитенциарная системы претерпели значительные изменения, суть её осталась прежней, как и идеология — способствовать законоисполнению и охранять правопорядок во имя спокойствия и благополучия мирного населения. Это ответственность, от который ты, прикоснувшись к ней однажды, уже не имеешь права отказаться. Кто, если не мы, сможет нести на себе этот крест? В наше время, по мнению Сибил, далеко не каждый подходит на роль государственного служащего, и куда меньше — справиться с нелёгким, но таким же важным, почти как кислород, долгом, неисполнение коего приведёт к социальному удушью. Я чувствую на себе обязательства, оправдать которые способна лишь я. Иначе меня бы здесь не было. Я сама избрала этот путь из многих, начертанных мне, а значит, я понимала и признавала ответственность. Ответственность за выбор, прежде всего, перед самой собой. И это тоже в какой-то степени мой личный долг. Долг уважать и исполнять возложенные на меня обязательства.      Безусловно, следую. Они прописаны в Гражданском Уставе и Уголовном Кодексе, хотя содержимое последнего за минувшие двадцать лет сократилось с сотен статей до пары десятков, и за нарушение почти каждой из них предписывается одна и та же мера наказания. Пока эти нормативные акты, источники установления преступности и наказуемости деяний, служат благородной цели мира и процветания, безопасности и уверенности в завтрашнем дне, они будут олицетворять и представлять справедливость, опираясь на провозглашённые системой догматы.      Разумеется, нет. Я не убиваю человека. Пожалуй, нужно начать с того, что это существо передо мной больше им не является, так как оно отрешилось от всего, характерного и присущего Homo Sapiens. Оно представляет из себя не что иное, как прогнившее зерно, которое, не будь оно иссушено и растоптано, принесёт нам неминуемое разрушение — поработит нас и уподобит себе, в мгновение ока перепрыгнув сотни ступеней вниз по эволюционной лестнице, по которой мы, поколение за поколением, так упорно и долго вскарабкивались.      Убийством невозможно назвать действие, направленное на блага коллективного интереса, и под коллективным интересом подразумевается безопасное, счастливое и прогрессивное общество, где негде прятаться жестокости, куда нет входа войне и где не может существовать преступность. Люди, в своём уме стремящиеся расшатать и развалить подобное сооружение ради удовлетворения эгоистичных потребностей, или же способствующие его распаду своим девиантным поведением и абнормальными, ставящими под угрозу благосостояние миллионов действиями, должны быть ликвидированы во имя глобальной морали — морали, которая почётно возвышается над всеми другими. Одна жизнь существа, закончившего свой срок пребывания человеком, против миллиона других, незапятнанных грязью жизней, обладатели которых жаждут жить, жить правильно и в согласии, работают для этого и помогают жить другим? Как это можно назвать убийством? Если уж это преступление, то не против жизни, а за неё.      Если подумать — каждую минуту в мире кто-то рождается, а кто-то — умирает. Это естественный цикл, запущенный природой неизвестно сколько триллионов тысяч лет назад, доподлинно науке неизвестно. Одним меньше — другим больше. Да, я выбрала работу Инспектора, и при всём при этом не уставала задаваться вопросом: почему жизнь возведена в незаменимое, бесценное и святое человеческое благо, если рождаются сотни тысяч новых так же часто, как и угасают? И почему бытует мнение, что всякая жизнь равна, когда это не так? Мне это непонятно. Как, например, может быть равна жизнь этого человека и моя? А если взвесить, кто из нас может принести больше пользы и нанести меньше вреда обществу, то разве ответ не очевиден? И я-то далеко не пример самого хорошего и полезного человека на Земле. Если жизни не равны, то и цена у них разная — следовательно, самое понятие «жизнь» сразу теряет свою сакральность и неприкосновенность. Отчего грешно забирать дефектную, бракованную жизнь во спасение более качественной? Кем это было решено? Так или иначе на её смену придёт ещё одна, и вторая, и третья… Товар в единственном экземпляре всегда дороже и ценнее того, что производится на массового потребителя. Так в чём же ценность товара, который неустанно множится? И это заложено в его биологическую программу, это его необходимость и первичная функция. В том ли ценность, что она даётся человеку один раз? Ему — да, один, а веку, миллениуму, Вселенной даются бесчисленное количество раз миллиарды жизней. Это какой-то глобальный эгоизм человеческой морали.      Но даже если предположить, что это убийство…      Разве я решила, что этот человек преступник? Разве я установила, что все преступники должны быть наказаны посредством Доминатора? Разве я требую отчаянных мер во имя поддержания закона и порядка? Ответ на всё один, и он отрицательный. Я всего лишь исполняю долг. А иначе можно с таким же успехом наречь солдат, отправивших тысячи людей на тот свет, защищая свою родину во время войны, убийцами. Я не стреляю в этого человека потому, что мне хочется — хотя да, мне хочется, но это случайное следствие — я стреляю в него потому, что так надо. И это «надо» решала не я, пусть я и полностью с «надо» согласна. Я не стреляю в этого человека ради личного интереса — я стреляю во имя коллективного блага. Например, киллер — такая замечательная, вымершая у нас профессия. Вопрос: кто убийца — заказчик или исполнитель? Безусловно, заказчик, но даже исполнитель, претворяя заказ в жизнь, преследует личный интерес, в большинстве случаев это материальная сторона. Мы, работники Коанкёку, не можем позволить себе подобную роскошь, и система Сибил, «отдающая приказы», выносящая вердикт, является безличным компьютерным продуктом. Это аннулирует какую-либо ответственность, и, если уж кому-то так надо её взять, то почему бы это не сделать преступнику? Должны же и на него распространяться какие-никакие обязательства за содеянное, за инакомыслие, за противоестественное для разума желание.      Я не могу быть ответственной за то, в свершении чего не принимаю никакого участия — я лишь восполняю, компенсирую неполноту системы посредством созданных специально средств — Доминаторов. Не существует и не может существовать системы, от рождения автоматизированной, компьютер не может создать сам себя и он также не может сам, без посторонней поддержки, безукоризненно исполнять все свои функции, какой бы искусственный интеллект за ним ни стоял, ибо так или иначе потребуется человек, дабы направить и внедрить его мощь в нужное русло. Именно для этого есть мы, служащие в Кейджика, мы компенсируем Сибил её глаза и руки, и все предпринятые нами действия и решения — её действия и решения соответственно. Моральной ответственность нет, она не присуща машине, и это к лучшему, это правильно, ведь именно она противоборствует справедливости. Так и должно быть. Если мы хотим жить в идеальном обществе, ответственность перед самим собой должна исчезнуть — и останется лишь ответственность перед долгом, обществом и родиной.      Все эти мысли, они же ответы, взрываются яркими вспышками, вертятся в моей голове так беспорядочно и чётко одновременно, что меня где-то терзают гнусные сомнения, что некто заведомо и нарочно растасовывает их там и регулирует, опять растасовывает и снова регулирует… Мои ли это мысли? Да, мои. Кажется, нет ничего роднее, и всё же… Но это же мой внутренний голос, он всё это говорит сейчас, он дышит этими убеждениями и вдыхает их в меня, как вода вдыхает жизнь в полевые цветы. Я не смею усомниться в голосах, ведь только они мне не лгут, ибо лишь они являются отражением меня самой… так?      И чем крепче я держу рукоять Доминатора, чем громче его голос ведёт меня, тем убедительнее и правильнее они мне кажутся.      Что я делаю? Убиваю человека? Нет. Я исполняю свой долг. Я совершаю единственно верный, поистине правильный поступок. Только и всего. Только эта правда и важна, лишь она существует.      Время снова пошло: тишина заговорила, темнота прозрела, холод обогрелся, и нас стало трое: ночная улица, я, страж справедливости, и оно — незаслуживающее жизни преступное отрепье.      Палец прячется за спусковой скобой, ловко обвиваясь вокруг захвата, он взводит курок смертоносного механизма, который через секунды приведёт в действие летальный приговор. Я смотрю жертве в глаза и всё, что я вижу в их пучинах — всего лишь ужас, ужас пред пришествием той нежеланной гостьи, которая рано или поздно почтит своим приходом любой дом. Одним безжалостным и хладнокровным движением пальца я только что позволила Доминатору выплеснуть, извергнуть накопленную в размере одного заряда ярко-бирюзовую, ослепляющую и уничтожающую почти всё на своём пути лаву, рождённую электромагнитными волнами. Странно, но я ничего не почувствовала: оружие даже не дёрнулось в ладони, выплёвывая такой поток зелёной кислоты, оно лишь что-то пробурчало еле слышно со своей металлической хрипотцой, и секундой позже пред моими глазами вспыхнул бирюзовый свет справедливости, молниеносно сузившись до тонкого, фатального луча, который призван бесцеремонно и безнаказанно обрывать нити жизней своих целей, пропавшего так же быстро, как и появившегося из-под острого оскала неудержимого орудия.      Стадия первая. Лицо преступника озадаченно перекашивается, словно в его организм попало что-то инородное, явно ему не принадлежащее, до основания вонзающее своим устрашающие иглы, но он ещё не осознал, что же это было. Однако от этого непременно нужно избавиться, как от случайно попавшего в ладонь динамита, чей фитилёк так скоро догорит, что бы то ни было — вот это он твёрдо понимал, чувствовал всеми фибрами души. Ему об этом подсказывали услужливые инстинкты, про это поверженно шептали голоса в голове, но даже мысли о каком-то чудном, внезапном спасении не успело зародиться в мозгу. Всё происходило слишком скоро: и для него, и для меня.      Стадия вторая. Тело преступника начинает изгибаться в изворотливых конвульсиях, глаза почти выкатываются из орбит, и на этом его лицо — нет, правильнее сказать, рожа — застывает, после уже не двигаясь. Затем конечности начинают набухать, с виду кажется, что нечто самовольное и живое пробралось в оболочку мужчины, и теперь оно стремительно и быстро разрастается внутри, превышая своим содержимым объём сосуда. Руки увеличиваются в размере и нарывают пузырями, мерзкими, выпячивающимися дутыми шариками под кожей, а затем и весь преступник оказывается ими покрыт, вздувается и…      Стадия третья. И взрывается. Секундно и легко, как лопаются шарики на пузырчатых пакетиках, при помощи которых я снимаю стресс, но даже те, как мне кажется, делают это громче и тяжелее, некоторых из них порой достаточно сложно лопнуть, а этот… Разлетелся спустя несколько мгновений после выстрела на мелкие кусочки мяса, опрыскивая своей карминной кровью часть стены и нарисовав на асфальте размытый и бесформенный багровый узор. Совсем недолго, после того как тело распалось в рубинного цвета фейерверке, были слышны приятные звуки кровавого ручейка, — застывшие в воздухе капельки продолжали мелодичное падение и, сталкиваясь с лужицей внизу и в конце беспроглядно утопая, растворяясь в ней, отдавались водянистым звоном, — но потом всё стихло. Доминатор, глядевший своим бирюзовым глазом, скучающе заурчал и спрятал хищный рот на место с присущим ему зелёным блеском и металлическим лоском.      Я завороженно прощалась со зрелищем, только что развернувшим передо мной свою необыкновенную, сумасшедшую, уродливую красоту. Тревожащему мои волосы ветру не придавалось никакого значения, я, до жути брезгливая натура, даже не удосужилась проверить, не попало ли на меня случайно капли и не запачкалась я этой дрянью. Мне было совершенно не до того. Ладони по-прежнему отказывались отпускать пушку, онемело прилипнув к несчастной. Глаза восторженно взирали на оставшееся после истребления цели месиво: где-то валялась кисть руки, зияющая раздробленной дыркой, где-то — трепыхались отдельные внутренности, мне было не разобрать в темноте, чем некогда функционировали те розоватые ошмётки плоти, но я так упорно на них уставилась, что, ей-богу, они двигались! Моё воображение всерьёз играет со мной. Меня обдало холодком, но причина тому крылась вовсе не во вдруг возмутившемся отчего-то ветре, — точно тот был на стороне злоумышленника и теперь вознамерился стихийно изъявить мне своё несогласие, желая оспорить уже приведённый в исполнение приговор, или, быть может, так буйствующе, лишённый всякой деликатности, он оплакивал погибшего, — а в посилившемся в душе удовольствии и мрачном трепете, коими меня как будто бы облили откуда-то сверху, и я стою, пронизанная этим странным, неизвестным прежде, но таким воодушевляющим чувством.      Так вот как быстро это происходит, и моргнуть ведь не успеешь. Раз — и всё, пыщ! — и нет человека, одна лужа крови осталась. Всего лишь наводишь оружие, считываешь коэффициент, спускаешь курок — и минус одно существование. Рожденные некогда в секундном порыве замешательства лепесточки вопросов внезапно и как по какому-то естественному процессу вяло осыпаются, иссушившись и растеряв былую привлекательность, ибо ответы на них найдены, расфасованы по полочкам, скрупулёзно упорядочены, а давшие в свою очередь им причину для существования вопросы задавлены и безжалостно уничтожены величественным зрелищем, превратившим меня в своего одинокого, восторженного зрителя и одним выстрелом рассудившим, кто прав и кто виноват, точно устанавливая или, скорее, подтверждая сложившийся порядок, нетленная правдивость коего было едва ли ранена чуткими и несмелыми прикосновениями сомнения.      «Так почему, — снова спрашиваю я себя, в меру недовольная постигнутой нетронутой, вечной истиной, — человеческая жизнь столь ценна, если её можно так просто отнять? Отнять и не ощущать потом совершенно ничего, только видеть кровь да кишки. Отнять и при этом ничего не изменится. Отнять и даже не заметить, будто ничего и не произошло, будто ты прибил надоедливую муху толстым журналом и пошёл себе дальше. Если всё так легко, то в чём подвох?»      Однако на смену вопросам относительно грядущего тогда спектакля у восхищённого зрителя, уверившегося теперь всё больше и крепче в собственной правоте, возникают новые, на этот раз вызванные самим эпилогом преставления, который сурово опроверг одни, а другие — нечаянно взбудоражил.      Прислушиваюсь к голосам, но внутри меня подозрительно тихо, даже задних мыслей не слышно. Знаю, что всё сделала правильно, но чего-то не пойму. И, кажется, постепенно начинаю запутываться в том, чего именно. Ну его, к чёрту. Какая разница, если задание выполнено? Вот только одно могу с уверенностью сказать: это было потрясающе. Всё это — преследование, паника, попытки выбраться из осложнившейся ситуации, разговорчики с преступником, Доминатор в действии, процесс элиминирования и наконец эта лужица крови! — вкололо мне такую дозу адреналина, что я пребываю в приятном шоке. Никогда прежде я такого не видела. Не видела опустившегося на дно, проигравшего своим демонам, некогда успешного человека, растерявшего ориентиры даже в лабиринтах собственноручно сотканной лжи, пустившего на самотёк свои прошлое и настоящее, борющегося за прозрачные идеалы и страдающего во имя иллюзорно высокоморальных целей, в конечном итоге скатившегося до уровня жалкой бактерии и возвавшего перед смертью к своему самому ценному — эгоизму, позабыв и о ненависти, и о печали, и о дочери в стремлении сохранить собственную жизнь. Не представляла, как не особо тяжёлый, компактный, воркующий нежным девичьим голосом и с такой покорной нежностью заботящийся обо мне Доминатор мог бы с неповторимой лёгкостью извергнуть из себя нечто столь мгновенное, быстротечное, но так безжалостно и в своей, наполненной ненормальным изяществом манере, приносящий смерть одним выстрелом, с безопасного расстояния оставить от крупного телосложения мужчины пустое, забрызганное кровью место. Настоящий экзекутор, принявший форму ручного, компьютеризированного зверька, обладая которым в своих изнеженных ладошках, даже я, слабенькая, неопытная и непривыкшая, превращаюсь в неустрашимую вершительницу справедливости.      «Так это и есть… тот самый реальный мир?» — вопрошаю я себя снова, уже подглядев в щелку немного притворившихся для меня дверей. Голоса внутри утвердительно перешёптываются, и я, ликующая от испробованного, пряного вкуса, радостно ухмыляюсь. Мне этого мало. Теперь во мне разбужен более неистовый и исстрадавшийся голод познания; не полностью утолённый, он жаждет заключительной трапезы. Я жду, пока двери полностью откроются и впустят меня в этот неизведанный и сумасшедший мир. Меня мучает нужда увидеть и испытать больше. Вот почему я здесь.      Вопросов больше нет, они смиренно растворились в недрах подсознания, точно пропадают в нежном, но тяжёлом, всюду проникающем и пронизывающем своим невесомым серебристым пухом каждый уголок тумане теряются взъерошенные до этого ветром верхушки деревьев, не грезящие больше о спасительном пути назад, временно ожидающие, пока своими жгучими лучами великодушное солнце снисходительно не высвободит их от мутного полотна, проливая сверху живительную синеву — уснули и ждут.      Меня слишком крепко сдавливали в своих, приятно щекочущих искорками восторга, сотканных из оголённых проводков чувств объятьях предвкушение и возбуждение, дабы позволить мне понять, что даже безотчётное, начатое коротким мгновением и иссушенное в пепел ненужных мыслей одним судьбоносным движением пальца замешательство, лишь мимолётные, не предрекающие никакой опасности, зажигающиеся и угасающие с такой лёгкостью, что их почти не ощущаешь, вопросы — уже есть слабо кровоточащая, однако царапина на лице сложившейся годами, непререкаемой истинности. ++++ * Сэнсэ — сэнсэй. У меня везде фонетическая транслитерация, поэтому фонемы, которые не произносятся, я не обозначаю. *Кочира ва Balto 1 — это\говорит Balto 1, что и так все перевели, ну да ладно.) * Джокё ва? — дословно «какова ситуация?», но что-то типа «что там у вас?» и т. п. * Mitsukoshi — международная сеть универмагов, основанная ещё в 1673 году, главное здание которой располагается в Нихонбащи. * чотто даке… онэгаи — ну чуть-чуть… пожалуйста. * Коко да – это здесь. * бунсэкикан — аналитик * Ки о тскетэ — будьте осторожны. * Ки но сэ ка — Показалось? * Корэ дэ овари да, коно сатсу ама — тебе конец, you fucking police whore (без понятия, как это по-русски… «мусорщица»? «ментовская сучка»? XD «Полицейская сучка» звучит странно, а остальное всё неадекватно, ибо русское. Главное, чтобы смысл Вы поняли) * головой на север — так в Японии кладут покойников. * Орэ о намэру на, онна — не надо меня недооценивать, женщина! * Хора — вот, гляди\слушай и т. п. * Дэ? — И? * Косэйщо Кяриа Кэнщуджо — Ministry of Welfare Career Training Institute, то есть то, где Инспекторов готовят в течение шести месяцев перед тем, как позволить им приступить непосредственно к работе. Автор извиняется, что он забил на русский, но тут и без знания английского переведёте. * Фузакеру на — Don’t fuck with me! * Джикан да — дословно «время», но употребляется здесь как «Сейчас!». * Ханзаи кейсу: обаа санбьяку. Щикко таищо дэс — «коэффициент преступности равен трёмстам. Объект подлежит уничтожению» («Crime Coefficient is over 300. A target for enforcement action»). * Щикко моодо: Рисару Эриминээтаа» — «Режим: Летальный Элиминатор» («Enforcement mode is Lethal Eliminator»). * Щинчо ни щооджин о садамэ, таищо о хаиджощтэкудасаи — «Цельтесь осторожно и ликвидируйте цель» («aim carefully and eliminate the target»). * ногаку — постановка японского театра Но, номэн — использующиеся в нём маски соответственно.