In The End

     — Щикко канрё, — преступно перебивает моё упоение произошедшим ровный голос, в котором против сегодняшнего обыкновения проступают нотки бодрого удивления. Я с тяжестью отвожу глаза, и им, спрятанная во мраке проулка, предстаёт фигура моего подчинённого, держащего в руке Доминатор и с интересом смотревшего на меня.      — Опаздываете, — отрезаю я недовольно, авторитетно направляясь к брюнету сквозь разлитое на асфальте кроваво-красное вино, обхожу его аккуратно, дабы, не приведи Ками, не вступить.      — Вы и без меня замечательно справились, — утверждает юный Энфорсер безынициативно, что-то в его озёрах сейчас не так, как было прежде; что-то ускользает за узорами ряби их воды. Он, зараза, не позволяет мне их прочитать за этой беспечной маской. Я чванливо вскидываю голову, оскорбившись, ибо оно само собой разумеется же. Но пусть даже и не думает, что эта его беспечная маска ему поможет скрыть все улики.      — Ну и как долго вы изволили наблюдать? — брови сводятся в такт сердитости голоса, чем я даю юноше доходчиво понять, что вознамериться со мной шутки шутить дело неприбыльное. Обладатель взъерошенной иссиня-чёрной шевелюры, кажется, немного не ожидал, что я-таки догадалась. Совсем меня за дуру держит, что ли, после того столкновения?      — Достаточно, — без стыда и совести признаётся он, оценивающе оглядывая лужицу. Вот засранец!      — И чего же вы стояли? Это, между прочим, и ваша работа тоже! А если бы что-то вышло из-под контроля? — принимаюсь слегка отчитывать я Козуки, но тому ни холодно ни жарко! А ведь его прямой и первой обязанностью было действовать в ту же секунду, как он завидел в зоне досягаемости преступника, особенно с такой удобной позиции. Так нет! Вместо этого он предпочёл наблюдать, как за него всё делает руководство, так, что ли? Что-то мне всё это не по душе приходится, да и, похоже, я пока совершенно не могу постигнуть, да что там! — даже приблизиться к пониманию на самом примитивному уровне того, что движет соображениями этих людей. И самое странное: зачем он действительно стоял и бездействовал? Разве он не хотел сам прикончить этого урода? Наверняка хотел, он же латентный, а это же восхитительный способ душу отвести, утолить вечно стрессирующие позывы. У меня только один вариант на уме: он хотел посмотреть, как меня прикончат, насладиться зрелищем, а потом сам бы с радостью расплющил цель в кровавое фондю.      — Если бы что-то вышло из-под контроля, мне бы даже с того расстояния и секунды хватило, — без доли надменности скользят слова с его уст, — мне всего лишь познакомиться с вами хотелось, — отвечает скучающе, но что-то закодированное в глазах прячет от меня так недостающую в словах эмоцию. — Теперь познакомились.      Я в непонимании воспроизвожу вопрос на собственном лице, как на допотопном проекторе. О чём он, чёрт его дери?      — Плюс очень полезно иметь представление о том, насколько компетентен твой новый начальник. Всякие, знаете, попадаются… — брюнет со сквозящей даже ночной воздух леностью неохотно пожимает плечами, а я молча слушаю с озадаченно-авторитарной миной. Что в голове у этих полупсихов? — Я наблюдал и думал, что же вы в такой ситуации предпримете…      — А чего тут думать? — настойчиво вопрошаю я с риторическим оттенком в голосе, и парень мне как-то вымученно улыбается. Что-то в лице его мне кажется неправильным, подсознательно раздражает и виснет на мне тяжёлым смущением, от чего становится внезапно некомфортно.      — Действительно. Думать — это как раз то, чего делать в нашей работе не нужно, — заключает он безэмоциально и почему-то отворачивается, я снова не успеваю улучить момент и сфотографировать в памяти его взгляд, а когда Энфорсер снова обращается в мою сторону передом, выражение лица уже совсем иное: как всегда равнодушное, спокойное, но в нём теплится одобрение, словно запоздалое признание моего присутствия или даже существования. Вот этого фасада я точно раньше не встречала. Впрочем, не то чтобы у этого человека их был вагон и маленькая тележка. Но я с ним согласна: в данной профессии действовать нужно быстро и оперативно. — Рад буду работать с таким… решительным и компетентным Инспектором, — он лениво улыбается, так мило, чёрт возьми, что я почти обезоружена, но нет! Пусть даже не надеется! Во мне вспыхивает воинствующий огонь противоборства.      «Поздно, раньше это нужно было делать, дорогой».      Кажется, неуютное чувство, опознание которого скользнуло на задворках моего разума где-то полминуты назад, постепенно затихало, понемногу давая мне запамятовать о нём и выбросить как ненужный кусок информации или очередное за сегодняшний день обманчивое впечатление, ибо было ловко спрятано и закрашено новыми, тёплыми тонами, игравшими на ничем не озабоченном лице темноволосого парнишки, однако вопреки сему безвкусный осадок какого-то незамеченного мною самою просчёта ещё кружился в слабых объятьях бессвязных мыслей. Впрочем, мне, должно быть, снова почудилось.      Я позволяю себе нахмуриться ещё сильнее и демонстративно становлюсь фертом.      — Не надейтесь, что это вас спасёт. Если мне не изменяет память, вы посмели взять на себя смелость и действовать по собственному усмотрению, не заручившись моим разрешением, даже не намереваясь этого делать! Это первое нарушение, которое я могу указать в письменном рапорте на вас. А второе, — строго повышаю голос и напыщенно тыкаю ему пальцем прямо в лицо, отвратившись, — неработоспособное состояние во время выполнения задания!      Брюнет немного округляет алмазы, не широко, но давая чётко понять, что сейчас он уже не удивлён, он вообще не понимает, о чём я.      — Неработоспособное? Увольте. Это, как вы его назвали, «действовать по собственному усмотрению» привело меня прямиком к латентному преступнику, снабжённому весьма интересным грузом и который был связан с Кинами. Сейчас им занимаются дроны под присмотром прибывшей Нагаты, — монотонно прочитал мне тираду брюнет, с нарочитой обидой прикрывая глаза. Ловко он: с одним справился, а потом ещё сюда поспел. Не то что я, позволила из рук Доминатор выбить! На то они и латентные: у них и физическая подготовка на высшем уровне, и мозг работает совершенно иначе. Ясное дело, что основная обязанность Инспектора — мониторинг, поэтому особой физической подготовки от нас не требуется, но мне бы не помешало.      — Так значит, Имазу находился здесь, а не внутри… — вслух рассудила я, обращаясь к канщикан-девайсу и смотря уже сделанные дронами фотографии парализованного сообщника Кинами. — Так или иначе вы не имеете права действовать без разрешения. Ответственной потом буду я. Может быть, Аоянаги-канщикан, проработавшей с вами уже долгое время, и проще вам доверять, но я вас практически не знаю, а методы вашей работы и подавно, — чуть мягче начинаю я, всё-таки заводить врага в лице Энфорсера плохая идея. — Однако, — с твёрдым разочарованием пытаюсь продолжить, — может, для вас уже всё кончено и вы не чувствуете риска в злоупотреблении вредными привычками, но недосыпа на работе я не приемлю. Вы и сами должны понимать, насколько такое состояние может сказаться на результате. Ещё раз явитесь на рабочее место после похмелья, и я…      — Ано-о… — чёрная бровь с тяжестью выгнулась, что проступили небольшие кожные складочки под её дугой, и парень в полном непонимании уставился на меня. Я даже не представляла, что такая глубокая озадаченность могла бы показаться на его лице и в считанные мгновения пропитать собой всю атмосферу, потому что, насколько я успела заметить за наше недолгое знакомство, его редко пробивало на эмоции. — Я совсем не понимаю, что вы хотите сказать, — и то, как подчинённый произнёс данную фразу, не заставило меня сомневаться, что ему действительно невдомёк. М-да, запущенный случай.      — Как же. Вы ходите как сонная муха, сами говорили, что повеселились вчера ночью. Все это слышали и, похоже, демонстративно осуждают ваш образ жизни. Постыдились бы.      — Что такого постыдного в маджонге?      «Нани?»      В чём, прости? Я не ослышалась? Маджонге? Если бы у меня нашлись слова выразить собственное состояние в тот момент, то они, должны быть, наплевали бы на цензуру и моё воспитание. Да ладно! Вы меня разыгрываете, да? Сговорились, что ли? Я даже пойму ещё какие-то суеверные штучки, вызывающих блондинок, но маджонг! Это какой-то бред… Я снова осеклась и позволила отсутствию слов отобразиться посредством собственного фасада.      — Правда? — неуверенно переспросила я в предвкушении ответа собеседника. Пусть скажет, что это он так пошутил.      — Ну да, — преподнося это, как нечто до банальности нормальное, оглашает немного устало безразличный мужской голос. — Партия длится немало, и в итоге получается, что каждый раз засиживаемся до утра. Особенно если учесть, с кем я играю, то там особо не отделаешься… — страдальчески махнул ресницами юный игрок в азартные игры, подчёркивая незавидность своего положения и безысходность, в которую он оказался незаслуженно вовлечён. У меня уже начало зудеть в районе надбровья, и скулы болели от постоянного напряжения лица: нельзя показывать, под какую лавину культурного шока я попала за сегодняшний день. Нужно тихонько расслабиться и сделать невозмутимое лицо. Но маджонг, мать его, маджонг!      — Вот как… Так это был маджонг... — нарочитое, вызванное в попытке скрыть удивление разочарование проскрипело в голосе, и мне этот звук совсем не пришёлся по душе. И правильно, что не пришёлся!      — Ну да. А вы что подумали? — серо-голубые алмазы, невинные и непонимающие, выжидающе моргают в готовности с жадностью впитать в свои непроглядные глубины мой ответ. Должно быть, где-то там, в глубине их вод скрывается хитрый, неозвученный сарказм, спрятанный из этических соображений. Прискорбность моего положения в первый же рабочий день весьма удручала. А я что подумала? А я подумала, что он алкоголик. Что этот юноша со смазливой мордашкой, острым зрением и чутким вниманием алкоголик! Внутри просто зачесалось желание приложить ладонь ко лбу и сокрушиться над собственной глупостью. Возникает страшный вопрос: исходя из ситуации, кто из нас латентный преступник? Я быстро сменила ту жуткую смесь всего, что говорила моя физиономия, на порицательное недовольство. Козуки, похоже, со стойким интересом ждал моего ответа, а удивление до сих пор не испарилось с глади его мятно-серых озёр.      — Ничего, — отрезала я второпях, подозрительно поджав губы. — Мне без разницы, как вы проводите своё свободное время, пока вы приходите на работу выспавшимся, — на моё обоснование Энфорсер снова надел скучающую маску и послушно кивнул. — А теперь будьте любезно отчитаться, что там у нас с парализованным… ****      По-моему, это был самый насыщенный день в моей жизни. Насколько опрометчиво было полагать, сидя в офисе накануне в обед, что избранная мною работа не оправдала лелеянных ожиданий. Безусловно, сегодня перед сном мне будет о чём поразмыслить и какие моменты пересмотреть. В конце концов, многие вещи на первый взгляд мне сейчас кажутся не такими преувеличенными, какими они жили в моём воображении, кое-что меня, конечно, печально разочаровало или врезалось в память своей странностью — например, дружески настроенная сэнпаи, ленивая обстановка в отделе и (о, чуть не забыла!) отсутствие священных подлокотников — тогда как некоторые оказались если не такими, как я мысленно вырисовывала, то даже красочнее и острее, реальнее. И я надеюсь, что начиная со вчерашнего дня это замечательное место моего трудоустройства продолжит приятно радовать, позволяя отделяющим меня от реальности тяжёлым дверям предрассудков и предубеждений раскрыться и впустить меня в измерение действительности, ясности мысли, где всё предстаёт в своём истинном обличии. Я даже согласна на взрыв стереотипов и признаю, что придерживалась достаточно стандартизированных и скучных точек зрения, если мне удастся повстречать ещё больше подобных преступников, но только куда более ненормальных и жестоких, опасных и обезумевших, я жажду узнать о настоящих уголовных проступках, которые по той или иной причине совершает человек, и познать, что же на самом деле происходит, а не ловить всего-то разжигателей повышения уровня стресса. А ещё я бы посмотрела на изувеченные тела и всякие экстраординарные методы гомицида, хоть немного похожие на те, в детективах прошлых веков; меня этой ночью один Доминатор и оставленный им результат вон в какой восторг привёл. И, конечно, нужно не забывать поддерживать чистоту моего оттенка. То, что он никогда не менялся прежде, не даёт мне повода расслабляться и беспечно погружаться в расследования. Для этого у нас Энфорсеры существуют.      Как только на место прибыла Аоянаги-канщикан и остальные, мы поспешили вернуться в Бюро, оставив дронам доделывать всю грязную работу. Немногим позже наставница принялась допрашивать парализованного Имазу, который быстро очухался, как мне объяснили, потому что Козуки целился избирательно. Как мило с его стороны, само великодушие. Впрочем, это было самым разумным решением для нашей ситуации. Так вот, Аоянаги зачем-то настояла на том, чтобы я не просто посмотрела запись допроса, а чтобы на нём лично присутствовала. Поначалу меня эта идея встревожила, но, взвесив хорошенько все за и против, я отринула волнения прочь. Именно тогда я узрела в своей напарнице ту сторону, о сонном существовании которой доселе не ведала. Я всё придумывала ей некую скрытую по отношению ко мне стервозность, порождённую тупыми шаблонами, а вот об её способности психологически довлеть над человеком так, что за три минуты допроса он почувствовал себя куском редкостного дерьма, ничтожеством, не заслуживающим жить, сознался во всём сиюсекундно и в смачных подробностях расписал все планы и действия своего «друга», которому он хотел передать наркотики не с целью поиграть в соучастника, а чтобы на нём подзаработать, догадаться не смогла. Шатенка, по-моему, больше за моей реакцией следила, нежели за допрашиваемым, точно он ей был совсем не интересен и она и так знала, что в считанные минуты распотрошит из него всё, что только можно и нельзя. А потом спокойно пойдёт писать отчёт, например; именно этим она была занята, когда буквально выгнала меня домой. После этого я поняла, что эта женщина не так проста, как кажется, но мне её опасаться не стоит: она настроена ко мне весьма позитивно и не преследует глупых целей типа самоутвердиться за чужой счёт. Занятно: несмотря на то, что в отделе совершенно не чувствуется формальная иерархическая напряжённость, старшего Инспектора все слушаются. Наверное, мне есть чему у неё поучиться.      Вот только мне не понравилось, как она самоотверженно отправила меня домой спать. Она на работе была ещё раньше меня, и была именно из-за меня, вчера днём даже не её смена, а теперь она не просто досидит свою, так ещё и отработает половину моей вторничной! Мне ужасно неудобно, и я уже чувствую себя в долгу перед ней. Как у неё сил хватает почти тридцать шесть часов работать, ещё и допрашивать латентного, писать отчёты и при этом быть в полном тонусе? Я поражаюсь. На её фоне я выгляжу жалкой. Как она сказала, «со мной всё в порядке, от лишних шести-восьми часов ничего не сделается. А вот вам в первый день истощаться категорически нельзя. Езжайте домой, поспите некоторое время, для вас здесь всё равно работы нет. Случится что, я позвоню», — это так чертовски мило и одновременно бесит. Выставляет меня обузой какой-то, не надо мне таких поблажек делать. Пришла работать в Бюро — вот и работай. В случае сложных дел, требующих постоянного расследования, разве работники Кейджика не должны быть готовыми оставаться на дежурстве два-три дня к ряду? Вот только… судя по тому, как тяжелеет тело, веки невольно закрываются, и я не попадаю по тачскрину мобильника, мне действительно нужен сон и наставница права. Боюсь, если я не выпью кофе, пусть даже слабенького капучино, меня вырубит прямо в машине. Нужен кофе… Как можно жить без него?      Именно по той причине я, спрятав телефон в карман плаща, наброшенного на руку, как всегда, направляюсь сейчас к единственному на этаже источнику кофе. Дремлющие у окон, из которых слабыми тёмно-сапфировыми бликами докладывает о своём скором приходе рассвет, меня ждут автоматы, в предвкушении познакомиться со своей будущей самой любимой и постоянной клиенткой. На этаже мертвецки тихо: все отделы спят или работают… а может быть, спят, делая вид, что работают. Я звучно добралась до автоматического продавца. Из-под полуприкрытых глаз виднеются мигающие голограммы ассортимента, и я лениво тыкаю пальцем по одной из них. Эспрессо, к сожалению, нельзя, а то потом ещё не засну. Прикладываю свой ручной девайс, дабы расплатиться, и застываю в полусонном секундном обмороке в ожидании напитка, поддавшись охватившей меня потребности в отдыхе, но обморок затягивается: напитка нет. Я удивлённо протираю глаза и внимательно осматриваю индикаторы на машине: оплата прошла, и никаких проблем не обнаружено. Я раздосадованно пытаюсь нахимичить что-то с сенсорной панелью, дабы заставить эту безмозглую железяку уяснить, что я честный человек, всё оплатила, а она, наглая электрическая тварь, не даёт мне права на святое, жизненно необходимое! Но это, чёрт возьми, не AI-секретарь: мы говорим на абсолютно разных языках, а от моего рассерженного уже лица эта дура не поумнеет.      Я в полной заторможенности от того, что, собственно, происходит, приложившись ладонью о прохладное стекло автоматизированного продавца, хмуро пялюсь на улыбающиеся рожи Комиссы-чан с баночек на голограмме, и ситуация начинает бесить меня куда больше. Совершенно понимая, что с этой, питающейся зарплатами своих клиентов, тварью я совладать сейчас таки не сумею, глубоко вздыхаю и обессиленно прикрываю точно набитые мешочками песка веки, а когда приподнимаю их, чувствую нависающую справа от меня тень, явно встревающую неугодной помехой в мои привычные ритмы, и искоса замечаю чью-то, опёршуюся о боковую стенку машины руку. Данная находка меня неприятно удивляет, и я тут же настороженно оборачиваюсь, с кислым и незваным любопытством намереваясь узреть потревожившего моё противоборство с джиханки человека.      — Какие-то проблемы? — звучит средней тональности голос, и я разворачиваю голову к его источнику, немного недопонимая вопроса, но не потому, что я его не слышала или не поняла, а ввиду его внезапности, такой же мало желанной, как и не предсказанное появление объекта, задавшего его. Вероятно, моё недоумение приметно расписалось на уставшем лице, поэтому незнакомый голос был вынужден уточняюще повторить, не дождавшись моего отклика: — С этим? — и мелодично, точно стараясь донести до меня суть дела, стучит ладонью по машине его владелец.      Обладатель этого неглубокого тенора, беспардонно опираясь об автомат, расслабленно стоял, скрестив ноги, и наблюдательно изучал меня узкими карими глазами блеклого оттенка. Он определённо выделялся из разодетых в классические костюмы здешних сотрудников, ибо в его манере одеваться очевидно прослеживался выбивающийся из общего колорита стиль, дать применение которому или наименовать я пока затруднялась. Грязно-коричневого, такого странного и, я бы сказала, не очень удачного оттенка костюм броско сочетался со светло-розовой рубашкой, властно отбирающей внимание смотрящего жадно для себя, расстёгнутой непринуждённо у ворота, который был немного оттянут вниз ослабленным галстуком в розово-красную полосу, а пиджак с той же небрежностью был застёгнут на только одну, имевшуюся на нём посередине пуговицу, делая образ мужчины ещё менее формальным. Картину дополнял нагрудный платок горчичного цвета, также приковывающий к себе глаз. Конечно, с технической точки зрения общий вид незнакомца можно было бы охарактеризовать как стильный, но лично для меня подобному имиджу не хватало солидности и серьёзности, а для данного заведения он и вовсе был непригоден, поэтому я, без сомнения, не одобрила попытку такого рода выделиться из серой массы. Да и к тому же, что-то в этом стиле мне напоминало дамского угодника. Впрочем, пожалуй, не только в самой одежде. То, с каким интересом он осматривал меня, напоминало мне нечто…      — Ну-ка, что тут у нас… — не смутившийся моим молчанием и притуплённым взглядом и не демотивировавшийся полным отсутствием нормальной реакции или признанием его существования незнакомец внезапно двинулся вперёд, по-прежнему придерживаясь за автомат рукой справа, но подтягиваясь к моему углу туловищем и пытаясь, разворачивая голову, углядеть индикаторы на дисплее. Я моментально попятилась на два шага назад, не в силах выпалить и слова, и в жутком смысле завороженно смотрела на действия этого по-чудному одетого мужчины. Что-то меня отталкивало в нём: то ли внешний вид, то ли такая невежливая, не требовавшаяся от него хлопотность. А когда он разворачивал голову к дисплею, я успела поближе рассмотреть его лицо, особенно эти тонкие бакенбарды и щетину под ними, сосредоточенную складку на длинноватом носу, чуть широковатый подбородок. Мужчина носил очень короткую стрижку, под ёжика, и то, как его тёмно-коричневые волосы пролегали высокой полоской по линии лба, изрядно напомнило мне сегодняшнюю цель, которая в чём-то на него походила.      — Оя-оя, — с наигранной досадой известил он, — похоже, вы забыли подтвердить оплату, — его слова болезненно осыпаются на меня сверху как тяжёлые, царапающие кирпичи и с трезвоном бьют по голове. Аоянаги была права: мне нужно домой, в кроватку, срочно. Я, как следует из данной неловкости, уже медленно соображаю, а внимательность потерялась где-то по дороге и свалилась спать. Я с горечью стараюсь не сокрушаться над собственной глупостью и утешиться кофе, который придёт ко мне наконец, как только я нажму…      — Сначала вы выбираете, что вам хочется купить, — направляя на меня тёплый взгляд и сверкнув разрастающейся ухмылкой, знающе начал шатен, — потом используете ваш портативный терминал, — взмахивает рукой так же поучительно, демонстрируя свой…      «Щиккокан джянаи ка?!..»      — … затем нажимаем сюда и…      «И без тебя знаю! Он издевается?»      — Ёщ! — победоносно и громко возвещает мужчина, убирая наконец руку от автомата и поворачивая корпус полнее в мою сторону. — Дэкита зо!      И на дисплее высвечивается индикатор процесса приготовления, сопровождающийся лёгким шумком. Шатен, весь доволен собой, выжидающе смотрит на меня, и я некомфортно дёргаюсь. Мой взгляд уловил только кусочек браслета, сверкнувшего из-под манжета, посему утверждать наверняка, Энфорсер он или Инспектор, у меня просто нет оснований, однако интуиция неустанно нашёптывает мне, что он является одной из гончих. Не может Инспектор так одеваться, говорить в таком тоне, так смотреть, так вести себя наконец! Вокруг этого человека вибрациями витает какая-то странная аура, не встречавшаяся мне раньше и не замеченная у моих подчинённых, которая диктует мне чётко и ясно, упрочняя во мнении, что сотрудник Коанкёку передо мной латентный преступник. И соответственно, я смиренно прислушиваюсь к ней, предостережённо оставаясь начеку и пребывая в неуютной скованности.      — Аа, соо… — кисло выдавливаю из себя, чванливо и безынициативно приопуская веки и пряча самодовольный взгляд за темнотой ресниц. Моего безымянного сослуживца не коробит даже это, и, к моему глубокому сожалению, его карие глаза заливаются жизнью гуще прежнего.      — Так значит… — скорчивает серьёзную мину и задумчиво вскидывает бровью, — вы пришедший на моё место Инспектор?      Секунд пять я была не в силах ничего ответить: такое чувство, что этот человек говорил на иностранном языке, и слова, прозвучавшие из его уст, в агонии мучились в контексте, к которому они определённо не принадлежали, следовательно, мой мозг упёрся в неведомую преграду и не мог завершить процесс анализа услышанного. Может быть, я не расслышала? Пока я оторопело терялась в догадках, парень продолжил:      — Ну и как вам работается у нас? Не беспокойтесь, из Рисы-чан получится прекрасный сэнпаи.      «Рисы… чан?..»      Моя нижняя губа заметно дрогнула в попытке обвалиться на пол, но стойкая челюсть не позволила произойти подобному позорному недоразумению, и она упруго натянулась обратно вверх, не дав вымученному выдоху сбежать из лёгких через рот.      «Нет, правда? Невероятно. Невозможно. Такого быть не может», — беспорядочно вертелись в голове разные слова, выражающие одно и то же. Я тут же ещё раз оглядела незнакомца с ног до головы: теперь он широченно улыбался, как бы снисходя до меня со своей священной мудростью. Он охотно ручался за «Рису-чан» и с утешительной теплотой прошибал меня взглядом. Только всё это тепло добиралось до меня противным ознобом, от которого так и хотелось поёжиться.      — Аа, совсем из головы вылетело, — смягчив тон на совсем слабый и растянутый, работник Бюро неопознанной принадлежности прищурился и смущённо почесал затылок, изображая якобы неловкость. Откашлялся. — Позвольте представиться, — то, как он начал фамильярной формой и закончил чопорно вежливой, меня дезориентировало, а вместе с формами изменился и голос, сделавшись более гладким и стройным. — Мото Нигакари но канщикан, Щимомура Масаказу дэ-эс. Ёрощку онэгаи щима-ас, — и одарил меня обворожительной улыбкой, которую мне захотелось взять за кончики и выдернуть с его лица к чёртовой бабушке!      Так, спокойно… Ну ошиблась! Бывает. Со всеми. Ага, особенно со мной. Особенно сегодня. И несколько раз. Да что же это творится-то такое? Только я была сто процентов уверена, что незнаком… Щимомура — Энфорсер, потому что в отличие от моих подчинённых, у этого вон все признаки налицо, как меня так обломали! Все что, сговорились против меня? Кому я так напакостила? Ками, он так улыбается, что мне сердце сводит в жутком приступе, а то, как он распущенно себя ведёт, только подтверждает, что плевать он хотел на все правила и риски, ему уже, судя по манере поведения, всё до лампочки. Разве это не идеальный симптом? Гиперактивный-то какой… Видимо, предположение о том, что большинство латентных принадлежит к асоциальному типу, всё же верны, потому что этот очень… общителен и здоров в отвечающем стандартам смысле этого слова, ибо как по мне, он чересчур… очень даже чересчур активный. А может, такая манера поведения — способ снять стресс?..      «Но что-то… я не так его себе представляла», — в затруднении прихожу я к заключению. Из тех малых кусочков информации, до которых мне удалось сегодня добраться, я вообразила моего предшественника серьёзным и требовательным, а этот… ему больше «Химура» бы подошло. Поверить не могу, как все мои понятия о преступной реальности покатились в тартарары, оставив меня ни с чем, лишь с обломками и обломами. Даже обидно как-то: если с моими гончими я сомневалась, и это было заслужено и оправдано, то здесь так просчитаться… так в чём же разница тогда между нами и ими? Не может быть, чтобы только в цифрах.      Я медленно выдохнула и взяла себя в руки, включила скромненькое лицо а-ля как для Аоянаги, но почему-то под напором настойчивых взглядов Инспектора Сангакари ему хотелось трагично рассыпаться, отображая тем самым мои истинные чувства. Я скрепя сердце приподняла правую руку к линии глаз — очень хотелось оставить её покоиться на лбу — и выдавила из себя негромко, медленно и монотонно:      — Кино зуке дэ Кейджика ни хайзоку ни наримащта, Уэда Мисора дэс. Дозо ёрощку… Щимомура… канщикан, — и точно с языка слетела жгучая ложь самой себе. Что ж, пора признавать поражение, дорогая.      — Нет-нет, что вы!.. — авторитетно оценивая меня и покачивая головой, неудовлетворённо простонал парень. — Можете звать меня Щимомура-сэнпаи, — прищуриваясь снова, шатен криво улыбнулся. Меня снова покоробило, и ноги автоматом сделали шаг назад. Я правда не знаю, как на это реагировать. Это ненормально. Мир сошёл с ума. Присутствие не наученного хорошим манерам Инспектора прокрадывалось ко мне точно едкий дым, налипающий густым зловонным слоем на костюм, и мне хотелось отряхнуться от него с ощутимой брезгливостью. Может, поэтому Аоянаги так радушна со мной: счастлива, что избавилась от этого экземпляра? Может, поэтому Козуки так понуро ответил, когда Нагата говорила про него?      — Ано… — только лишь и смогла выпалить я, воздерживаясь. Что ещё тут скажешь? Проще прикинуться, что смутилась, и потупить взгляд в пол. Мужчина это заметил и немедленно приблизился ко мне, став рядом, что я, ошарашенная и, наверное, больше не в силах прятать эмоции на лице, с которого секундой сняли усталость, не успела отстраниться и с опаской подняла на Инспектора глаза. Он улыбнулся ещё горячее, а меня снова пробрало ознобом. И теперь ещё и потому, что он стоит слишком близко. Всё-таки он Щимомура: действует как ходячий мороз — чем ближе, тем страшнее.      — Да не смущайтесь так, нормально всё! — панибратски попытался заверить меня коллега, озаботившись беспорядком на моём лице. — Ано са, Мисора-сан…      «Ками-сама… мы знакомы две минуты, и он зовёт меня по имени. Ками-сама, что это такое…» — в панике пронеслось у меня в голове. Зрачки застыли в косом взгляде на «сэнпая», и я, хоть и хотела, не смогла найти в себе силы отвести его в сторону вследствие собственного шока и неловкости ситуации. Вот это называется на сленге «офигела» — другого слова цензурнее просто нет.      — Работа Инспектора опасна и трудна. Особенно для таких молоденьких девушек, которые порой не всегда осознают, что им предстоит делать. Конечно, это не их вина. Поэтому я как ваш наставник чувствую себя обязанным удостовериться, чтобы вы знали, что если вдруг у вас возникнут… какого-то рода… проблемы… — мужчина закатил глаза, словно думая, какое выражение лучше всего вписалось бы в сказанное ранее, а потом снова развернулся ко мне и пристально, с фривольной игривостью посмотрел прямо в лицо, и его ладонь тихонько легла на моё плечо. — … то вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку.      Мне кажется, что он должен был почувствовать, как окаменели мои суставы под его ладонью, как от омерзения бунтовали в спазмах напряжениях мышцы, как проливала слёзы защищающая кожу и несмятая от его прикосновения дорогая ткань чёрного пиджака…      «Сэкухара джянаи ка??!!» — крик моего собственного голоса оглушительно раздался в голове. Да как он вообще может быть Инспектором! Пусть покажет мне своё удостоверение! Да, вот пусть покажет! Да как вообще этот самовлюблённый донжуан имеет право занимать такую уважаемую должность! Да это же не слыхано! Это какая-то альтернативная реальность!      Долю секунды я обдумывала, что делать дальше. Что надо бы сделать — обернуться, влепить ему смачную пощёчину, обвинить в домогательстве и пригрозить жалобой в куда следует, отвратиться и гордо уйти, и что сделаю я — на первый раз прикинусь виктимной, робкой и не понимающей ничего идиоткой, такой, которые мужикам нравятся, и постараюсь всё тихо замять в первый рабочий день. Ещё скандала мне не хватало. Печально, но нужно уметь вертеться. Отрубить бы ему руку. Ненавижу, когда ко мне прикасаются. Ещё и незнакомцы. И даже если случайно. А тут ещё и намеренно, ещё и сексуально озабоченные.      Справившись с не на шутку пошатнувшим моё самообладание культурным шоком и холодно, скручивая его в бесформенные комки ненужного эмоционального теста, взяв себя в руки, я, стараясь не делать этого слишком резко и выдать своё омерзение, молча отвернулась, облачая лицо в новую маску, а потом, подаваясь вперёд плечом, избавила несчастное и страдающее от неприятной, почти невесомой на самом деле, но так запятнавшей его, на мой взгляд, ладони. Оглядываться на коллегу было опасно: мне казалось, что я превращу его в пыль одним только взором. Напряжение в воздухе обуглилось мрачным пеплом той беззаботной обстановки, которую мужчина совсем недавно так старательно поддерживал своей неформальной беседой и солнечным расположением по отношению к новоприбывшей молодой сотруднице. Пока это не переросло в злостный конфликт с моей лёгкой руки, нужно что-то сказать и вежливо упорхнуть домой. Хватит с меня этого абсурда. Бюро Общественной Безопасности мнит себе слишком много, тогда как за кулисами берёт на работу каких-то комедийных актёров, и если Аоянаги компенсирует свою странность в работе новыми, открывшимися мне сторонами, то этот… да я бы скотину в хост-клуб отправила куда-нибудь в Кабукичо — оторвали бы и с руками, и с ногами, а может, ещё что-нибудь, приметное да не очень, оторвали бы.      — Кофе…      — Оу, прошу прощеньица, не хотел так вас смущать, — спешно перебил меня мужчина едва дрожащим голосом. Пришлось невозмутимо обернуться, придерживая сконфуженный фасад. Однако, к моему удивлению, сконфуженный фасад украшал теперь не только мою физиономию. — Гомэн-гомэн, — принялся осыпать меня извинениями дружеского характера бывший Инспектор Второго Отдела, чем вынудил бросить опрометчиво стеснённый взгляд на него через плечо. Шатен неуверенно виновато почесал затылок правой рукой и улыбнулся в неподдельной, как казалось мне, неловкости. Атмосфера моментально потекла в иное русло: она настойчиво пыталась убедить меня в том, что Инспектор Щимомура растерян относительно свих необдуманных действий и теперь прижат к стенке недопониманием, которое нечаянно и совсем не умышленно вытекло из его благих и абсолютно невинного происхождения намерений. Я настороженно старалась проанализировать ситуацию, но нашла себя во всё том же безвыходном положении: что бы ни было, с моей стороны будет если не моветон, то точно не к месту — высказывать своё возмущение или обиженно игнорировать бывшего партнёра по отделу Аоянаги, пристыживая его. И хотя мои внутренние желания в полногласие протестовали натиску отдающейся прелым привкусом на губах реальности, я таки вынуждена включить дурочку, точнее милую скромняшку — излюбленный женский тип наших мужчин. Ну и мерзость. Что ж, я это всё ему припомню! Даже если я всё не так поняла, а Инспектор действительно не грел внутри никаких, взвывающих к подозрению помыслов за душой. Переступая через себя уже в который раз за сегодня — а работа ведь только началась! такое чувство, я сменила один театр на другой, а второстепенную роль на главную! — я медленно развернулась к смятому в конфузе мужчине и вперила в него бесцветный взгляд. Он тут же принялся оправдательно махать передо мной руками и с эфемерным сожалением улыбнулся за свою провинность.      — Я правда не хотел вас так смутить… — мило-нежным голосом проговорил шатен, округлив на меня усмиряющие совестливые глаза. — У нас так редко пополняется штат… — при чём здесь это?! — … и я совершенно забылся. Прошу простить мне мою несдержанность и непростительную фамильярность… — учтиво продолжалась тирада раскаяния, однако я держалась непреклонно, лишь для приличия смягчила взгляд. Теперь он извиняется, якобы осознав свою ошибку? Ну замечательно! Только что-то я ему не верю, как-то это всё… слишком наигранно, что ли. — Но мои дружеские намерения были искренними… — Щимомура свёл шоколадные полоски бровей домиком и понуро уставился в пол, и эта его маска впервые пронзила меня реалистичностью. Я мысленно отмахнулась от всей этой неугодной мне нелепицы и сдержанно кивнула:      — Нет… не стоит извиняться… — выдавила из себя хоть что-то я, точно из несчастного лимона безжалостно пытаются выдавить остатки несуществующего в истощённом бессердечными касаниями цитрусе уже сока или как из безысходности выдавливаешь на блинчик из последних сил капли любимого джема, но потом разочарованно понимаешь, что компактная упаковочка уже опустела. Он, конечно, купился. Сразу же как-то облегчённо вздохнул, рот скривился в улыбку новой породы, и внезапно мне подумалось, что это всё не к добру.      — Ёкатта… Знаете, я… — сразу после «ёкатта», которое, по всей видимости, воздушным движением, точно пёрышко, сняло весь груз ответственности с плеча несдержанного работника Кейджика, пошёл какой-то хаотичный выпад несуразных фраз с его стороны, и черти по новой пустились в пляс. Азарт в глазах вспыхнул новым пожаром, и мужчина позволил себе забыться в очередном одностороннем разговоре со мной, таком пламенном и решительном, но теперь уже, как я вижу, тактику он изменил и вёл себя ненапористо, периодически скромничая и вяло хихикая между паузами того бреда, что он нёс. Ками-сама, да он явно подкатывает ко мне! Даже после всего…      Я несильно вслушивалась в околесицу, исходящую из его уст, но не ввиду не проходящей антипатии, обильные приступы которой вызывал у меня этот чокнутый недо-Инспектор — меня отвлёк тяжёлый стук шагов, разошедшихся прохладным эхом по коридору, и я, видимо, гонимая потребностью спасаться от этого неприятного, но, получается, неизбежного общения и спрятать голову в песок посмела отвести обесцвеченный и усталый взор за плечо неумолкающего сослуживца и высмотреть там, в серо-металлических бликах, мутную тёмную фигуру, мелькающую из коридора нечётко очерченным высоким силуэтом. Она, направляясь медленно и чинно, влекла за собой покрытую чёрной мглой вуаль, едва колыхающуюся робким, несмелым движением при каждом уверенно-звонком шаге, отчеканенным её хозяином; она едва струилась позади него своими длинными теневыми разводами, иллюзорно заставляя зрителя со стороны ошибочно мнить себе шептающее в воздухе, покорное и почти немое шуршание, откликающееся раболепно сдавленными шорохами дорогой ткани — эта гармоничная мелодия почти сразу уверила меня, что шедший непосредственно в нашу сторону человек являлся обладателем плаща, который, как я заметила благодаря приближению объекта, был расстёгнут, а потому с благородной властной грациозной небрежностью следовал за своим владельцем позади.      — Ано наа, Канщикан, — тенор собеседника вывел меня из небольшого вакуума, в котором я пыталась спрятаться от него и отвлечься охотой на детали относительного приближавшегося и скоро минующего нас мужчины, за чем и последовал мой ответный и снова слушающий шатена взгляд. — Кофе без кофеина совершенно бесполезная штука, — озвучил он утверждение с искорками снова принявшей свою эстафету игры, — это как заменитель сахара или синтетическая рыба: вкус вроде тот же, а на самом деле не действующая или даже вредная дрянь, — пафос расползся по предложению тонкими и гибкими частичками интонации, явно утаивающей в себе некую возвышенность. Какая ещё синтетическая рыба? Кто вообще отважится есть эту гадость? — Бросьте вы эту подделку. Давайте я отведу вас в хорошую кофейню, — уголки губ Инспектора обольстительно растянулись в недвусмысленной ухмылке, а в зрачках запестрили золотистые звёздочки предвкушения. Намёк мне был понятен, и хмурость моментом нашла своё заслуженное место на моём, молящем о сне лице. Это, знаете, уже ни в какие ворота не лезет. Этот извращенец всерьёз намерен добраться до меня любыми, даже самыми окольными и бесстыдными путями, что ли? — Я бы хотел загладить наше немного неловкое знакомство, и мне кажется, что чашечка хорошего кофе могла бы вполне возместить…      — Нани о щиттэиру?      Словно сквозь орошённое холодом, истёсанное иглистыми лапами инея морозное стекло пробиваются растапливающие брызжущим светом и лечащим, неразбавляемым теплом солнечные лучи, из неоткуда появляется глубокий и ледяной голос, победоносно проламывающий все препятствующие и ликовавшие до этого внезапного зимнего торжества звуки, просачивающийся сквозь них своими колкими коготками, заглушая их в предсмертной муке и расцарапывая их все безжалостно и в кровь — до полной тишины. Он вдребезги разбивает и затаптывает все те вызванные Инспектором Щимомурой чувства и впечатления, оставляя меня вздрогнувшей и окаменелой точно неуклюжее изваяние. Лицо моего собеседника, застывшее в каком-то чудовищно неотвратимом и чётко отмеренном стоп-кадре передо мной, медленно, но заметно изменилось: линия губ осталась нетронута, пляшущая свой односторонний вальс вприпрыжку с ещё невыгоревшим упоением от предстоящего события, на свершение коего мужчина так рассчитывал, а вот глаза замерли в какой-то самозабвенной растерянности, которая имела в себе некое, неизвестное постороннему, но очевидно трагическое знамение. Зрачки, словно немного напуганные и затравленные зайчики, но ещё пытавшиеся черпать откуда-то силы для грядущего сражения, аккуратным, плавным движением покосились влево. Наблюдая за метаморфозами на физиономии коллеги, кои он с явным трудом пытается держать в узде, я, всё ещё немного застигнутая врасплох внезапным обморожением атмосферы, поспешила медленно перевести — нет, этого не хватило, пришлось-таки поднять — взгляд на нарушившего выстроенные нашим занимательным разговором порядки.      Тот самый мужчина, оттенявшийся на фоне недалекого серо-металлического горизонта, стоял позади, слева от шатена и справа по мою сторону.      — Охаё… гозаимасу… Гино-сэ…      Возвышавшийся над Инспектором Сангакари сантиметров на семь молодой человек представлял из себя… как бы так пообъективнее оценить… Я не из тех женщин, конечно, для кого внешность важнее характера, однако, будучи молодой и страдающей от всплеска гормонов, я без моего ведома и на то разрешения первым делом замечаю внешние данные мужчины и только потом уже всё остальное. Впрочем, сложно меня винить, ведь, что бы там ни говорили, а симпатичные люди, как правило, всегда успешнее непривлекательных, и это только благодаря тому, что большинство в первую очередь на лицо смотрит, а уж только затем, к сожалению, на голову и личностные качества. Возможно, дело было только в том, что… данный экземпляр был слишком… эффектен для моего девственного, неискушённого красивыми мужчинами (красивыми исключительно в моём понимании) воображения. И если Козуки меня скорее приятно удивил милёхонькой мордашкой, то тут…      «Не знала, — растянуто подумала я, — что в Бюро Общественной Безопасности работают такие мужчины».      С идеальной, строгой осанкой, гордо и авторитетно выпрямившийся, бесстрашно, но внушая страх, передо мной стоял в великолепии своего высокого, благородного и мужественного роста выше ста восьмидесяти молодой человек в дорогом классическом чёрном костюме, на который в величественном, изящном и небрежно-покровительственном жесте был надет длинный, без изъяна скользящий по широким плечам, спадающий и скрывающий руки в своих тёмных рукавах дорогой плащ, просто умопомрачительно, не побоюсь этого слова, подчёркивающий его завидный, способный бросить в приятную дрожь любую девушку рост. Высокий воротник этого солидного атрибута одежды был поднят вверх и выгодно бился в неумолимо-красивом контрасте с белоснежным воротом по всем правилам застёгнутой до конца рубашки, на фоне которой дребезжал очередной контраст — теперь уже с чёрным галстуком, с иголочки завязанным. Таким образом чёрный легко выигрывал белый с обеих сторон, однако тот, не умирая, продолжал заведомо проигранное сражение двухцветной войны и рождал приятное глазу, воинственное сочетание. Вот только все эти чёрные цвета были, хоть и являлись, бесспорно, интеллигентными и элегантными, внушительными оттенками, были искусственно созданы, а потому не могли и мечтать о состязании с чем-то натуральным и по праву рождения нефальшивым.      Этот мужчина и мой, конечно же, коллега — только я не знаю пока, в насколько широком или узком понимании; может, он вообще не из нашего отдела — был награждён природным поощрением не только в высоком, довлеющим над всеми ничтожными объектами, что снуют ниже, росте, но и в дивного, тёмно-тёмно-чёрного цвета волосах, снисходительно роняющих матовый антрацитовый блеск, приголубленный в стально-сапфировых лучах нескромно проливающегося на чернильный шёлк освещения, но так пугливо, нерешительно и оробело касающегося его густых нитей, словно послушливо вплетаясь в них и растворяясь в непроглядной мгле. Аккуратно остриженные, спадающие эбеновыми локонами тяжёлые на вид прядки царственно спадали на лицо недлинной чёлкой, капризно взывающей к себе даже самое строптивое и заносчивое внимание, заставляя противиться невольным мыслям относительно того, какой текстуры этот, пролитый нечаянно самой госпожой ночью шёлк, и отряхиваться от нелепого желания прикоснуться к ней кончиками пальцев. Я, кажется, в жизни ни у кого не видела таких волос, точно рождённых в самых недоступных для света глубинах тьмы, вменяющих мне в аксиому, что чёрный на самом деле является самым ярким и насыщенным из всех существующих оттенков. И, пожалуй, самый губительный контраст на сегодня — тёмный шёлк, изящно и правильно ложащийся на молочный фарфор кожи, скользящий по нему своими зловещими, загадочными тенями. Облагороженное аристократической бледностью лицо, подобно огранённому многокаратному бриллианту, сочетало в себе утончённость эстетически правильных и пропорциональных, мягких черт, опасно оточенных и заострённых, словно изысканное лезвие клинка, под пронзительным холодом непроницаемых глаз и спокойного, серьёзного фасада, с непримиримой строгостью и обезоруживающей твёрдостью, которые читались, казалось, в каждой мускуле лица брюнета и заставляли боязливо, настороженно подумать, прежде чем приняться за какого бы ни было то рода взаимодействие с ним. Хотелось бы назвать его жгучим, как принято из-за насыщенности оттенка волос, да только теплом там не веяло и за километр — жгучий льдом брюнет, скорее так. Суровая авторитетность и непоколебимая собранность каллиграфическим, аккуратным почерком расписались на выражении лица незнакомца, проявляли свою натуру в каждой детальке: овальном, но немного заострённом подбородке, точёных линях слегка впалых скул, идеально вычерченном, словно по какой-то самой верной схеме носу, хмуро-взыскательной нитевидной полосе губ, сплавленных в истинном, золотом балансе — не чересчур тонких и не полных — угловатых, сплетённых из неширокой агатовой тесьмы, писаных бровях…      Однако веющая сквозящей прохладой выдержанность и сковывающая в свои упругие и коварные сети все лишние эмоции безапелляционность были подчёркнуты ещё кое-чем, что, пожалуй, являлось первоисточником одолевшего меня внезапно холода и на корню пресекало всякое желание пойти с этим человеком на контакт ещё в утробе несостоявшейся мысли. Занимая своё почётное место в сумраках царствующей тёмной империи и идеально дополняя своим непроницаемым сиянием её мрак, таинственно скрываясь за аспидно-чёрными, бросавшими высокомерно и предвзято свои мглистые, молчаливые тени ресницами, вышитыми с филигранным мастерством тонким, но густым чернильным кружевом, сквозь внезапно расцветший снежно-голубыми бутонами воздух, остекленевший и застуженный, взирали два, облачённых в высокородную миндалевидную форму, тёмных, глубоких изумруда, отражающих в своём драгоценном блеске дикую, но приглушённую, благородную зелень спокойного, величественного леса, притягивающую к себе своим необычным оттенком. До этого я была до упрямства дегенерата убеждена, что только карие или чёрные глаза могут быть у мужчин привлекательными — я чертовски ошиблась. Такого странного и манящего зелёного цвета — не преступающего ненужную границу излишней, не достойной восхищения и не несущей в себе благородства яркости, выдержанно и деликатно собравшего в себе самые тонкие и редкие тона, гармонично играющие друг с другом в лиственно-зелёной, нефритовой палитре — мне видеть прежде не доводилось. Недаром зелёный считается олицетворением спокойствия: глядя на этого, надменно довлеющего своим присутствием и бросающим своей аурой умиротворённости врасплох человека, ты только и можешь, что увериться в истинности данного, подтверждённого лишь теорией и незначительной практикой в рамках психологии предположении.      Брюнет взирал на замершего в странной позе шатена точно на последнего человека — с невысказанным, но ощутимо рубящим, словно ледокол — хрустальные кубики воздуха недовольством, тёмные глаза с заносчиво прячущейся в них властью способны были покромсать немилосердно и без задней мысли или толики сомнения поддерживаемую Щимомурой так усердно оболочку самообладания, и что самое страшное — даже не причастную, естественно, к причине данного взгляда, совершенно невиновную и рядом стоящую, но, как говорится, мимо проходящую меня эти опасные драгоценные камни придавливали к полу без труда, помогая телу жалобно сжаться в нервозности, и это при том, что их владелец, непоколебимый и пугающий черноволосый молодой человек, даже не удостаивал меня своим взором, ибо смотрел исключительно на моего собеседника. Я не знаю, как объяснить это впечатление, но я была уверена почти так же, как когда я клеймила Щимомуру Энфорсером, но только в разы сильнее, что этот человек по меньшей мере Инспектор. И даже не элегантные, придающие мужчине сурового шарма очки в тонкой оправе, за кристальными стёклами которых неподступно для чтения скрывались его глаза, вносили свою лепту в формирование этого впечатления — всё вокруг этого мужчины приобретало такую ненадуманную авторитетность, серьёзность и значимость, как будто даже это было таким самим собой разумеющимся, что я первые секунды не смела усомниться, но затем, наученная и намученная за сегодня горестным опытом, воздержалась от разбрасывания должностей незнакомцам направо и налево.      Инспектор тем временем расплылся в искрящейся фальшью улыбке и полностью развернулся к черноволосому красавцу, несмело заглядывая в глаза, и быстро выпалил, точно тут же поправивши произнесённое секунды назад:      — … Гиноза-канщикан, — более уверенно закончил он, расправляя тон голоса и ускоряя тембр.      «Канщикан да. Яппари», — довольно отозвалось внутри, так как хотя бы в этот раз мои расчёты оказались точными. Впрочем, гордится тут нечем: это настолько очевидно, что даже идиоту понятно. Значит, этот солидный молодой человек либо работает в Ичигакари, либо напарник болтуна — так или иначе он мой прямой коллега, и мы будем часто пересекаться, наверное. Повезло мне: такое эстетическое питание для глаз.      Занятно: стоило Инспектору-шатену это выговорить, как Инспектор-брюнет, гордо носящий такую звучную и врезающуюся в память, теперь известную мне фамилию «Гиноза», угрожающе сузил глаза, что внутри меня снова повеяло морозной свежестью — прямо как в рекламе жевательной резинки — а коричневая бровь моего предшественника из Нигакари прытко так взлетела вверх, уже не домиком, а каким-то скрюченным столбом, а улыбка разъехалась по швам. Как и Щимомура, статный работник Коанкёку не оправдывал значения собственной фамилии: приветливостью и наилучшими пожеланиями не пахло и близко, скорее наоборот.      — Я тут как раз занимаюсь представлением нашего Отдела Уголовных Расследований новому Инспектору… — выпалил мужчина с наигранно уверенной, немного надтреснутой интонацией, на что Гиноза скептически свёл чёрные брови, увеличив совсем чуть-чуть начальственный, внимающий авторитетом прищур. Ну и наглая же скотина! Это он так мне презентует Кейджика! Как же! Коли так, все здесь поголовно пикаперы, лишённые чувства приличия и стиля! Несмолкающий минут назад под ёжика стриженный Инспектор тут же сделал шаг ко мне и развернулся, протягивая руку то ли по-джентельменски, то ли как почти состоявшийся извращенец по долгу службы, то ли как ужаленный в одно место нашкодивший ребёнок. — Саа, Уэда-канщикан, ико зэ! — приправляя всё это по-дружески милой улыбкой. Я, опешив, отстраняюсь назад и недовольно хмурюсь в свою защиту.      — И куда это ты собрался?.. — словно холодным медовым сиропом по кубикам льда пролился бархатный голос, глубокий, тяжёлый от хранящихся в нём силы и волеизъявления, барственно звонкого и подрывающего уверенность в себе выбранной им жертвы.      — Это… ано нэ… Эта дурацкая машина совершенно вышла из строя, и поэтому я, так как не могу видеть девушку в затруднительной ситуации…      — Прекрати нести чушь! — командным голосом отчеканил каждое слово брюнетистый Инспектор, заставляя фразу звучать чуть сильнее, подобного лёгкому восклицанию, но при этом не растеряв и капли самообладания. Я аж поёжилась, а вот шатен, похоже, несильно-то дезориентировался, но ведь странно: разве может с виду такой внушительный и разумный человек иметь наглость так разговаривать с коллегой, равным по уставу, как будто он косточку собаке бросает, с утаённым в пасмурности изумрудных небес отвращением?      — Да честное слово, говорю же! — вскидывая плечами, задорно вторил шатен, внезапно указывая на мою, вбитую в кафель, как несчастный гвоздь в стенку, фигуру рукой: — На? на?      Инспектор Гиноза медленно, с ленивой заинтересованностью перевёл на меня взыскательный взор.      Только этого мне ещё не хватало! Ненавижу быть в центре внимания, и в свидетеля играть мне не льстит тоже. А ведь будучи под столь напористым и колким, взывающим к ответственности и совести даже за несовершённые грехи взглядом, не так-то просто что-то сходу правильно ответить. Да и эти его пронзающие, точно вездесущие тёмно-малохитовые глаза рождают в голове навязчивые и глупые идеи, будоражащие неуютное чувство неуверенности в себе: как будто я правда соучастница или свидетельница преступления, которая обязана по непрекословному наставлению Гинозы дать показания. Без труда раскодировав нервозно пикающее во мне замешательство, молодой человек равнодушно вернул всё своё, казалось, драгоценное внимание заочно спасительно ожидающему от меня хоть какой-то реакции и не получившему оной сотруднику.      — Что-то не похоже, — провозгласил свой вердикт темноголовый обладатель холодного нрава, чей голос легко мог посоперничать с северным ветром, проникая небрежно под одежду, не терпящий пререканий и изничтожающий любые попытки противоборства. Похоже, правда, что этот опасный объект на моей стороне.      Щимомура выдохнул глубоко, прикрыл глаза, как бы приводя охваченные смятением мысли в порядок, а потом, невинно улыбаясь, почесал за ухом левой рукой. Рукав в движении немного съехал вниз, обнажая вновь ту часть серебристого браслета, что я успела уловить ранее.      — Ладно-ладно, Гино-сэнсэ, сдаюсь. Уже и пошутить нельзя, ну в самом деле! Посмотрите, какой у этой милой девушки встревоженный вид. Вы же знаете, что я ну не могу оставить такое просто так! — провозгласил таким тоном, точно он спаситель мой ненаглядный. Стоп, это у него шуточки такие? И у меня не встревоженный вид! Нет, тогда, может, я и выглядела раздосадованной, но это не его собачье дело было! Мои взаимоотношения с техникой это вообще вопрос интимного характера, кто его встревать просил? Я куда больше стала встревоженна его неприемлемым поведением, между прочим!      — Ои, Сасаяма, — тёмные изумруды смертоносно сверкнули из-под прозрачных оков очков, баритон стал глубже и на пару тонов ниже, без утайки возвестив о надвигающей опасности для шоколадноволосого шутника.      «Сасаяма?.. До юу кото?.. Хёттощтэ?..» — мизерной звёздочкой взорвалась неприятная мысль в голове, которую я тотчас же постаралась забыть.      — Что? Неужели вы наконец оценили по достоинству мою чуткую натуру? — предовольный собой… Сасаяма?.. кичливо сделал губы бантиков и, недолго ласкаясь в собственном величии, с нетерпением ждал мирового признания. В сладком забытье рука поднялась чуть выше, рукав пиджака съехал, открывая мне во всей своей красе…      — Этой чуткой натуре я настоятельно рекомендую хорошенько поразмыслить над тем, что она будет писать в объяснительной. И в этот раз, будь так добр, напиши её должным образом и без ошибок, — отточенно, повелительно и с хладнокровным, не допускающим возражений умеренным спокойствием отрезал брюнет.      … серебристый, своеобразный ручной ошейник — щиккокан-девайс.      «Да чтоб вас всех!..»      У меня больше не было сил накапливать внутри себя возмущение! Конечно же, я была права! Ну ещё бы нет! Да ни в жизни этот долбанутый извращенец не был бы принят на работу в Бюро, кроме как в качестве послушной собачки Энфорсера! Даже не так: никоим образом не мог этот ненормальный принадлежать к здоровой части общества, я же интуитивно это распознала! Ах мерзкий клоун, его абсурдный спектакль одного никудышного актёра меня запутал, но только в силу собственной неопытности. За сегодняшний день я правда не разбирала, чему уже верить, а чему — нет. Мои подчинённые выглядят как нормальные люди, моя наставница — как любящая родственница, приютившая меня под своё надёжное крылышко, а моя первая цель была далеко не маньяком, а некогда представителем высшего социального класса. Что мне полагалось думать? Я уже сама не найду дороги обратно среди этого, засыпанного осколками стереотипов поля. Как назло этот нерадивый дегенерат воспользовался минутой моей слабости, и вот… Чего он только добивался? Он хотел использовать меня, чтобы ускользнуть? Я даже представлять не хочу, какие цели он преследовал…      — Опять, что ли? И в тот раз это опечатка была, опечатка! Автокоррекция во всём виновата, да-да, — лихо отбился неугомонный Энфорсер, похоже, не очень-то беспокоящийся о грядущей встрече с опасностью, вот только потом, как только глаза начальника сузились ещё сильнее, внезапно смолк и взамен уставился на меня. И он был не единственным.      Плавно и высокомерно обратил на меня свой гнетущий взор Инспектор Гиноза, и я почувствовала себя жалким, незначительным микробом, заточённым под микроскопом, с безопасной стороны которого меня оценивает по всем критериями взыскательный и всемогущий учёный, и случись мне быть ему бесполезным сырьём для исследований, он раздавит меня одним только своим степенным, высасывающим всю веру в себя взглядом стального изумруда. Я даже не помню, когда последний раз я чувствовала себя столь опустошённо и неуютно, когда меня отчитывали. А ведь этот высокорослый мужчина мне всего лишь сэнпаи, и даже не первый в списке всех пяти сэнпаев формально, а самое смешное — он вовсе не начинал меня отчитывать, и далеко не факт, что имеет такие намерения, ведь, по сути, я ничего не совершила предосудительного! Тогда какого чёрта мне так неловко и боязно? Интересно, что такой человек, как он, думает обо мне, осматривая сейчас сверху вниз?      — Аната ва… — флегматично изрёк он в мою сторону, отчего мне показалось, что у меня на лбу написали «бака» жирным чёрным маркером, и теперь весь мир пялится на меня в ожидании того, как я буду оправдываться. Только за что, поясните мне, кто-нибудь! Да что он за человек такой! Так, Мисора, соберись! Соберись и представься. Рука делает систематичный взмах, в ладони распрямляются и сводятся вместе пальцы, и я с деланным бесстрашием и покалеченной решимостью громко проговариваю заученное наизусть:      — Кино зуке дэ Кейджика ни хайзоку ни нари…      — Щимомура-канщикан но кавари ни ка… — с полным равнодушием констатирует факт Гиноза, демонстративно давая понять, что и так знал прекрасно, кто я и почему здесь, просто посчитал нужным озвучить это именно сейчас, и даже словно не для меня или этого Сасаямы, — знакомое имя какое-то, где-то я его уже слышала, — а для себя самого, и как будто это не он меня жестоко перебил, а я помешала своим замятым под конец представлением закончить брюнету предложение, идентифицирующее мою личность. По-прежнему придавая меня безразличному и, может, даже с малой, почти прозрачной и едва ощутимой долей рождённого предубеждением пренебрежения анализу своими хищническими, забивающими в угол неопытную и прискорбно поддающуюся безоговорочному подчинению авторитету сотрудницу глазами, темновласый представитель социальный элиты, Инспектор Бюро Общественной Безопасности, как бы между делом лениво поправил неугодно ему загнувшийся ворот плаща, однако делал это тем не менее с придирчивой аккуратностью. Длинные, тонкие пальцы аристократически бледного цвета, изящно вынырнув из-под своего тёплого чёрного убежища, раскованным и плавным движением прошлись по ткани вертикально верх, задевая её как бы небрежно и незаметно своими кончиками, а потом большая ладонь с лёгкостью обхватила края ворота, сгибаясь ввиду подобного рода движения и демонстрируя руку уже с другого угла, позволяя разглядеть пальцы в изящном изгибе, их костяшки и то, как она грациозно, но крепко, уверенно и в то же время, казалось, вяло, едва касается складок материала, заставляя их послушно распрямляться и создавая новый контраст молочно-белого на чёрном; затем, высвободив несчастный кусочек одежды и нечаянно коснувшись верхней пуговицы, спускается так же бесшумно и гладко вниз, снова ныряя в уютную мглу рукава.      Пора себя поздравить. Если минуту назад я терзалась в сомнениях, и моя уверенность была неплохо пошатана, то теперь, после моего оборванного грозным Инспектором представления, её придушили к чёртовой матери! Моя рука, застывшая в ритуальном жесте, медленно опустилась, выражение лица, оставленного напором положительных эмоций, окрасилось в сухую монотонность. Да где это видано, чтобы не давали закончить представиться! А этот мужчина вот запросто взял и без стыда и совести, суда и следствия вставил своё чёткое слово, нещадно вырвав у меня полфразы прямо из глотки! Обычно подобное можно расценивать как невежливость, но этот человек всем своим презентабельным видом диктует мне неоспоримую истину о том, что не хуже меня знаком с правилами хорошего тона, и дело упирается вовсе не в манеры. Просто он не признаёт меня настолько, что не ставит ни во что и, видимо, вправду рассматривает как какую-то малозначимую бактерию, которую при необходимости можно раздавить своим авторитетом. Я в его глазах представляю из себя ничто более, чем ещё одного, глупого и неопытного новичка, присланного на место переведённого уважаемого Инспектора, за моими плечами нет ни заслуг, ни стажа — да я букашка для него и только. Вот он и думает, что может вести себя со мной как ему заблагорассудится. Не могу винить эту высокомерную сволочь, я бы тоже, будь на его месте, так рассуждала. Заметно ведь, что он знает себе цену и не пренебрегает предоставленными ему возможностями, также находит весьма справедливым прощать себе заслуженные то ли репутацией, то ли положением вольности, которые, впрочем, и не вольности вовсе. Достаточно сравнить, как он ведёт себя с подчинёнными и как это практикует моя дорогая сэнпаи. Что ни говори, а он идеальный Инспектор, если судить, принимая во внимание увиденное мной. Он буквально пылает ледяным огнём, несущим в себе всё то, что должно сходу олицетворять Коанкёку и демонстрировать его мощь: серьёзность, беспристрастность, солидность, а главное — субординацию. Именно таким я рисовала в своей голове Инспектора Бюро Общественной Безопасности и именно на такой образ я стремилась походить.      — Гино-сэнсэ, ну зачем вы так! Она же только на работу вышла, а вы в первый день хотите ей дорогу в мою компанию проложить. Нет, не то чтобы я против, но знаете, даже святой Сасаяма Митсуру, то есть я, не настолько эгоистичен. Не берите в голову, Гиноза-какаричо… то есть Ичигакари но Канщикан, Гиноза Нобучика-сан очень требователен ко всему, вот… Не подумайте, щинджин-чан, что он вас ненавидит или что…      — Анта… — от ощутимой угрозы в звенящем льдинками голосе воздух потяжелел и испуганно сжался, у меня аж дыхание перехватило. Это пострашнее воплей латентных преступников, поставленных на колени перед ужасом накатывающейся смерти. — Ведь не забыл о собственном положении?      На лице Энфорсера по имени Сасаяма Митсуру возникло какое-то немного окислённое досадой недовольство, возвестившее о себе не в полной мере, и тот испустил безнадёжный выдох, не особо-то вкушая раскаяние, однако, очевидно, всё же пожалевший о своём выпаде.      — Да-да, помню я, помню. Напишу в двойном экземпляре.      И вдруг меня осенило: а что, если Гиноза не ставит меня ни во что потому, что я позволила себе повестись на дешёвый трюк Энфорсера? Стыд и позор же. С одной стороны, он ведь не осведомлён об этом печальном происшествии от начала и до конца, но с другой, человек с таким проникновенным взором наверняка всё понял по выражению моего лица. Похоже, мне придётся делать новые маски: эти оказались не слишком прочными и не сумели выстоять пред давлением взгляда освещённой самой ночью лесной зелени.      Глупо было отрицать: этот молодой человек с красивой внешностью и несгибаемым стержнем характера произвёл на меня очень сильное впечатление. Несмотря на его холодную реакцию по отношению ко мне, он легко добился моего расположения, поскольку я верила, что его способ работы — единственно верный, и уже то, как он вёл себя с подчинёнными, особенно в контрасте с Аоянаги, расставило все точки над «i». Вот каким должно быть Коанкёку. Мы работаем с латентными преступниками — неужели никто кроме него здесь этого не понимает? Все такие дружелюбные с этими оборотнями социума, которых нужно было бы изолировать, не имей они своей ненормальной ценности для блага государства. А теперь я выгляжу в глазах этого человека как некомпетентная малолетка, не знающая истинной стоимости вещей и не соображающая, как справляться с непредсказуемым нравом потенциальных преступников! Меня это не устраивает. Я планирую высоко взлететь, а значит, нужно заготовить себе лестницу попрочнее и полегче для того, чтобы потом было проще и безопаснее вскарабкаться по ней. И если я ничего не сделаю прямо сейчас, Инспектор никогда не будет воспринимать меня всерьёз. Я должна проявить характер и продемонстрировать, как готова посвятить себя делу и что с первого рабочего дня поблажек никому давать не посмею. Да и к тому же, не в Гинозе дело: как этот мерзкий мусор общества смел думать о том, чтобы шутки со мной справлять? Да как ему в его больную голову пришло вести меня у себя на поводу, ещё и мысли какие-то тешить относительно меня или чего он там добивался? Сейчас я ему всё выскажу! Настал час расплаты, милый. Хотел беседу — получай.      — А по-моему, напротив, — сначала негромко подала голос я, потом расправила плечи в идеально поставленной и натренерованной ещё с малых лет осанке, самоуверенно стала, сложа руки на груди и обняв между ними плащ, и с решительным возмущением продолжила громко и твёрдо, привлекая тем самым и недоумённые взгляды Сасаямы, и едва потревоженную реакцию Гинозы, который всё ещё носил на своём красивом лице металлическую маску. — Вы забываетесь, Сасамура-щиккокан.      — Сасаяма дэскедо, — немного обиженно вставил своё слово подчинённый.      — Неважно, — кичливо отбросила я без толики сомнения и посмотрела на шатена сверху вниз, как на кусок редкостного дерьма. Тем временем угрожающая атмосфера вокруг зеленоокого брюнета рассеялась и прояснилась, его спокойные глаза с притаившимся, не смевшим себя выдать любопытством наблюдали за мной. — Ваше поведение неприемлемо. Вы, латентные преступники, одним своим существованием дискредитируете репутацию Бюро. Как Энфорсер вы, полагаю, должны быть осведомлены о том, какого рода о вас ходит слава среди гражданского населения. Многие с недоверием относятся к Бюро, поскольку оно нанимает на такую ответственную и жизненно важную работу отбросов общества, опасных объектов, которых непременно следует полностью изолировать от мира. Однако, как я вижу, вы, Сасаяма-щиккокан, на этом останавливаться не желаете и вместо того чтобы проявить благодарность за подаренную вам Сибил возможность быть полезным обществу, делаете всё возможное с целью запятнать имя учреждения, позволившего вам жить в весьма недурных условиях, не только себя выставляя на посмешище, но и беря на себя смелость выставлять идиотами других. К сожалению, мне ещё не довелось познакомиться с Инспектором Щимомурой лично, но я уже наслышана о его замечательных заслугах. Позвольте узнать, по какому праву вы проявляете недопустимое в стенах этого здания панибратство по отношению ко мне и, что ещё хуже, делаете это от имени уважаемого сотрудника? — требовательно выспросила я, делая свой взгляд ещё более унижающим и высокомерным, тогда как голос оставался мягким и нейтральным. Краешком глаза я заметила теперь уже внимательно смотрящего на меня Гинозу, познакомившегося с новыми подробностями действий его подчинённого, которого обрекла тем самым на приятные последствия. Он, кстати, с удивлёнными, раскрытыми очами уставился на меня, видимо, не готовый поверить в то, что стеснительная и милая новенькая Инспектор может оказаться надменной стервой, отчитывающей его по полной программе. — Если вы вздумали шутки шутить, то наверняка это у вас куда лучше получится в изоляторе. Насколько мне известно, Энфорсеры, получившие достаточное количество предупреждений ввиду жалоб, именно туда и перенаправляются. Как я понимаю, вы их немало успели собрать. Поэтому вам стоит задуматься о собственном поведении, иначе ваши действия будут встречены с соответствующим энтузиазмом. Поскольку мне хочется надеяться, что это было в последний раз, и, главным образом, мне крайне не хотелось бы доставлять лишних хлопот приставленному к вам Инспектору, я воздержусь от письменной жалобы в ваш адрес.      Наконец-то закончив свою пламенную, но преподнесённую исключительно прохладно речь, я продолжила поддерживать авторитетную стойку, разрешив рукам наслаждаться позицией крест-накрест, и, довольная собой, наблюдать за впечатлением, которое произвела на своих сослуживцев, взирая на провинившегося подчинённого внятным и строгим взглядом. Он растерянно и, похоже, действительно грешно понурил голову, по-прежнему несмело улыбаясь. Его начальник, наоборот, гордо и с заявкой приподнял черноволосую голову и встретил меня из-под мглисто-чёрной короткой чёлки прямым и деловитым взором. До этого меня сбивали с толку параноидальные сомнения, что Инспектор может неправильно истолковать мои действия и решить, что я, новенькая и почти бесправная, нахально отнимаю у него из рук поводок и намереваюсь воспитывать его питомцев сама, что бы уже говорило о комплексе неполноценности, спрятанном за излишним самомнением, однако, как и ожидалось, ничего подобного не последовало, и ноток порицания моего вольнодумства зафиксировано в лесных глубинах не было.      — Я прослежу, чтобы объяснительная была написана, — с сухой безапелляционностью проинформировал мужчина, пафосно-изящным жестом поправив очки; длинные пальцы правой руки, указательный и большой, аккуратным и едва заметным движением коснулись металлической душки дорогой оправы. У меня аж отлегла от груди некая неприятная, неподъемная тягость, стоило Гинозе произнести это своим бархатным, начальственным баритоном. Кажется, я всё сделала правильно. Я очень надеюсь на это, по крайней мере.      — Да к чему эти формальности, Канщикан! У меня ничего плохого и в мыслях не было! Я бы никогда не стал всерьёз насмехаться над девушкой! Я правда извин…      — Даматтэро, — мгновенно пресёк все искренние попытки принести мне извинения Гиноза, не удостоив несчастного проказника и взглядом, продолжая фокусировать его на моём лице. У меня сложилось впечатление, что Энфорсер в итоге так смутился и посетовал на свою глупую выходку только потому, что я девушка; какой-то кричащий о себе акцент был сделан на этом факте. Точно, он чёртов бабник. Это с лихвой может объяснить и манеру поведения, и стиль одежды. Если бы я была мужиком, никто бы сейчас не извинялся и мы бы вообще здесь не стояли. О чём он только думал? Я же Инспектор! Неслыханно! Энфорсеров нужно стерилизовать.      — Прошу, не стоит беспокоиться по этому поводу, Гиноза-канщикан. Мне не хотелось бы причинять вам лишние хлопоты, — как можно вежливее ответила я, взирая снизу вверх на влиятельного сэнпая, возвышавшегося надо мной. Меньше всего мне хотелось бы иметь с этим человеком натянутые отношения. Ну почему меня не направили в Ичигакари?! С таким наставником из меня наверняка такой толковый и предприимчивый работник слепился бы. Я бы повсеместно была в напряжении и думала только о том, как лучше выполнить возложенную на меня работу. А с Аоянаги я, похоже, задницу протирать буду. Я почтительно и, как и полагается только что назначенному работнику, склонила голову перед старшим сотрудником — Гиноза казался мне ровесником Аоянаги или даже моложе — и деловито добавила: — Дэва, коко дэ щитсурэщимас.      На этом я приблизилась к джиханки, аккуратно, не оставляя попыток сохранить при этом грацию, потянулась за достаточно давно из-за переполоха ждущей меня чашке кофе и осторожно извлекла её из резервуара. Не бросив прощальных взглядов, спешно, минуя высокого Инспектора, ретировалась, направилась по длинному коридору к лифту и отпивая кофе на ходу. Ирония: сон как рукой сняло, усталость, однако, продолжала подкашивать меня по пути до парковки.

>>>>>>>>>>>>>>>>>>>

    Вспоминая тот странный, очень насыщенный и высеченный на моей памяти подобно несводимому рубцу от тяжёлого ожога день вплоть до каждого эпизода и вырванной из контекста реплики, я вечно оказываюсь на распутье: радоваться мне или печалиться, не знаю. С моей тогдашней глупости следовало бы смеяться, но разве и не с неё мне плакать?      Несколько человек было стёрто с тех пор моей рукой, запускающей смертный приговор посредством режима Элиминатора. Я помню, кажется, только двоих из них: одна была молодой работницей какого-то научно-исследовательского центра, а другая — мать, защищавшая своего пребывающего ещё в нежном возрасте сына, которому светил изолятор. Я тогда элиминировала преступницу у него на глазах, а Нагата до слёз утешала ребёнка, нашёптывая какие-то бессмысленные байки: вот то было мило и занимательно. Ну и, конечно, моя самая первая цель навсегда сохранит своё почётное место в воспоминаниях. Все остальные были… такими одинаковыми, что, судя по всему, только нежный голос Доминатора и приносил мне аудильное эстетическое удовольствие от процесса. Лица этих людей, более не принадлежащих к этому миру, как-то уныло слились воедино и вскоре заблекли в памяти, осев влажной плесенью поверх более ярких и значимых моментов моей службы. Кровавые фейерверки и остатки от отбросов, над которыми поработал универсальный блендер, Доминатор, вскоре перестали приводить меня в восторг: кровь у всех одинаковая — такая же карминно-красная, с запахом соли и металла, а селезёнка, пережёванная вследствие электромагнитного расплющивания, вываленная на асфальт, выглядит у одного так же, как и у другого. Словарь предсмертных фраз — будь то тирады раскаяния, мольбы о прощении, слезливые речи в своё оправдание, плевки презрения в сторону Сибил и Коанкёку, душераздирающие проклятья и угрозы — был составлен вполне быстро, и в итоге его вокабуляр перестал пополняться; вплоть до того, что я безошибочно наперёд угадывала, какая будет следующая, сказанная целью фраза. Причины и мотивы у полупреступников или преступников также разнообразиям и изысками креативности не блистали; до такой степени, что теперь я могу, всего лишь посмотрев профайл и ознакомившись с подноготной цели, идентифицировать с похвальной уверенностью, какие соображения ей движут и что она намерена предпринять.      В конечном итоге во мне намертво погас всякий энтузиазм что-то делать самостоятельно, и я почти полностью подарила инициативу подчинённым, возвращаясь к своей первоначальной задаче — контролёра и обозревателя, стягивающего и ослабляющего поводки на шеях верных питомцев. Я перестала стрелять сама — я смотрела, как стреляют они. В мои обязанности в основном стали входить транспортировка подчинённых на место преступления или расследования, пару раз допросы и, конечно же, отчёты. Дела, которые мы вели, были на редкость скучны, а маньяки, которых ловили, примитивными и жалкими. Один повторял другого, второй — третьего, и так продолжалось бесконечно. Работа следователя всё больше перевоплощалась в рутину отчётов и прочих документальных завалов, кофе из машины, издевательства над подчинёнными и автоматическое, на подсознательном уровне извлечение Доминатора из дрона и последующее его закрепление за спину. Манёвренный и пафосный взмах рукой — демонстрация моего удостоверения — стал мне вскоре в жуткую тягость и больше не умилял, хоть и, безусловно, как и ожидалось, заставлял людей захлёбываться восхищением и всячески выражать уважение. «Коанкёку же!» Прошло немного времени, как я купила себе дорогую машину, чуть дольше — и большую, западного типа квартиру, полностью перестав зависеть от родителей в чём бы то ни было; в комплект шли замечательные бонусы, такие как всевозможные социальные поощрения и привилегии, высокая зарплата, которую мне выплачивали из дохода налогоплательщиков, позволяющая хорошо и дорого одеваться, питаться в лучших ресторанах, посещать недоступные другим SPA-заведения и вообще ни в чём особо себе не отказывать — всё, короче говоря, как и раньше, только теперь я оплачиваю это сама, ещё и остаётся. Меня по праву считают элитой, и к этому не имеет никакого отношения то, из какой семьи я происхожу, а также восторженно смотрят мне вслед, ведь я же страж справедливости, я чутко оберегаю сладостный покой, с которым они ложатся спать или выходят гулять посреди ночи. Вот эти аспекты работы Инспектором в Бюро Общественной Безопасности оправдали себя полностью и даже больше. Что до подчинённых, то я быстро распределила их по назначению: выделила себе одного любимчика, другую изрядно припахала в качестве исполнителя всех моих прихотей, насколько оные, конечно, можно было выполнить в рамках здания, из третьего сделала козла отпущения и грушу для битья, а четвёртого оставила Аоянаги, этот суеверный вечно за ней таскается, любит, что ли? С самим Инспектором у меня отношения складывались как нельзя лучше, и глупые, незрелые опасения о том, что мы не сработаемся, рассеялись, наверное, буквально через месяц. Она была уступчива и понимающа, готова пойти навстречу или найти компромисс, и это несмотря на то, что я делала всё по-своему, хотя методы её работы были, мягко говоря…. Как я говорила раньше, личность шатенки приобретала грань за гранью, и тем осторожнее мне нужно было быть. Играть в преследуемого опасностями детектива, чья работа заключается в поимке коварных злодеев и маньяков, бросающих вызов обществу и загоняющих своими необычными и чудовищными преступлениями в тупик, у меня не получилось: не про это работа Инспектора. И какой идиоткой нужно было быть, чтоб довериться собственной, не подкреплённой ничем фантазии и действительно полагать, что эта служба любимой родине может быть интересна? Нет, я, конечно, не жалею и, будь дарована мне возможность повернуть время вспять и свернуть с намеченного пути, я бы всё сделала с точностью так же, ибо, в конце концов, это лучше, чем преть офисным планктоном, пусть и на самой верхушке корпоративных зарослей, или работать нотариусом или адвокатом по бракоразводным процессам или, кошмарнее всего, преподавать право где-нибудь ещё, или, ещё страшнее, пойти в сферу деятельности, которая, по мнению Сибил, неожиданно мне подходит, предъявив все полученные ни за что, а всего лишь на основе математических вычислений сертификаты. Я разочарована, но это лучшее, что можно было бы выбрать. Двери в реальность для меня до конца так и не распахнулись или распахнулись, но реальность пришлась мне не по нраву? Мой опыт следует сжать до простого заключения: можно открыть рот в восхищении и закрыть его зевая.      Пожалуй, моё разочарование в криминальной стороне монеты длилось где-то до ноября прошлого года, когда внезапно для себя я осознала, что, быть может, я стучалась не в те двери? В этом вся беда? Но даже тогда меня вновь поставили на место: не мне уготовлено их приотворить, поскольку в наших рядах бытует самоуправство. Когда наконец мне посчастливилось прикоснуться к чему-то, совершенно выходящему за мыслимые и немыслимые рамки современного общества, вытесненному из оков аморальности и высоконравственности, живущим посредством применения гротескного искусства мыслям… Оригинальность, сплетённая узлами ужаса с уродливой реалистичностью, в которой были изображены жертвы, завораживала меня так, как, пожалуй, не могло зачаровать ничего. Дело под номером 102 являлось единичным на данный момент примером того, насколько ужасна может быть реальность и что даже в эту эпоху мы как люди совершенно не в безопасности. Тогда я слепо верила умело и кропотливо сотканной руками системы иллюзии, почти боготворила её и видела как истинного спасителя, однако спустя эти четырнадцать месяцев многое изменилось, и в иллюзии, как и в стереотипы, я больше не верю. Впрочем, от этого моя работа интереснее не становится… Меня порой, вот как сейчас, одолевает ностальгия и унылые воспоминания о том дне, отдаваясь притупившимся сожалением и колющей досадой о том, как легко и просто быть молодым, неопытным, всё кажется таким доступным, ярким и заманчивым. Вот только странно… сегодняшний день так похож на тот понедельник: я так же иду рядом с Аоянаги по серебристому коридору нашего этажа, меня так же приветливо встречают двери своей шуршащей улыбкой, меня так же ждут подчинённые, к которым уже так привыкла, и, несмотря на весь горький опыт за плечами, меня по-прежнему будоражит это чувство, прямо как тогда… Я же достаточна умна, чтобы учиться на собственных ошибках, почему тогда не боюсь обжечься? Что подсказывает мне, что в этот раз всё будет не так?      Я уверенно прошагиваю, звеня каблуками вечерних туфель, к креслу, и на лицо хочет вырваться улыбка: я-таки заказала себе другое спустя три месяца. Забавно, но эта вещь во мне не подлежит переменам — я по-прежнему считаю, что кресло без подлокотников это невыносимый ад. Мимо меня промелькнула иссиня-чёрная голова Козуки, и я испытала потребность в лёгкой усмешке: это надо было додуматься же до его алкогольных пристрастий! Маджонг, значит… Сейчас это кажется таким обыденным, а год назад у меня был культурный шок… Не изменился, пожалуй, только Инспектор Гиноза, и я надеюсь, что хотя бы он сумеет сохранить свои незаменимые и дорогие качества. В какой-то степени именно он послужил мне примером, на который необходимо равняться.      — Итак, ребятки, пора нам с вами приниматься за реальную работу и включать мозги, а то совсем разленились вы, я смотрю… — привычным, немного поучающим, но от этого не менее располагающим голосом высказалась Аоянаги, стоя у своего стола и сильно опёршись о него обеими ладонями. Нагата и Канасаки, которые совершенно не ожидали увидеть среди ночи отработавших сегодня Козуки и Такаги, первым делом в непонятках уставились на шатенку, а потом и на меня или, точнее, мой внешний вид. Напарница принялась набирать на клавиатуре пароль, тем самым разрешая доступ к уже имеющимся отчётам Энфорсерам нашего отдела, и файлы замаячили на мониторах набором бирюзовых окон. — Дозо. По десятому кругу.      Я лениво откинулась на кресло и задумчиво, предвкушающе обратила свой взгляд на дисплей. Ностальгия, да. И сердце учащённо вздрагивает в груди. Но что же с такой силой убеждает меня в том, что в этот раз всё повернётся иначе? Голос в голове, снова он, мой ли это? Или, быть может, это всего лишь иллюзия, провоцируемая моими несбывшимися ожиданиями? А что, если это только нехитрый вид эскапизма, и я пытаюсь убежать от удушающей меня, ежедневно повторяющейся реальности, в которой не могу найти покоя своей, не насытившейся имеющимся счастьем душой? Однако отмахнуться от назойливого чувства, что ключ у меня уже в руке — осталось лишь подобраться к замку, дёрнуть за ручку и приоткрыть ту самую дверь, никак не выходит.      Что вы мне шепчете, голоса? Отчаянно прислушиваюсь, но разобрать не могу. Стоило бы тогда усерднее стараться — быть может, удалось бы предотвратить вход в мир, в который строго-настрого ступать запрещается, ибо побывав на той стороне хоть раз, ты уже не сможешь поставить вещи на те законные места, где они всегда покоились, и заглушить голос, который перманентно поселится внутри и без умолку будет сопровождать тебя потом до самого конца…      Порой искомые так долго и упорно ключи являют собой билет на борт жизненной лодки, которую вероломно и бессердечно, после долгого, убаюкивающего хождения по безмятежным волнам, жестоко настигает бесчинствующий, строптивый шторм, не знающий жалости и милосердия, и заглатывает её в своё буйство непомерных сил, упорно тянущих на дно, и неуслышанных молитв о спасении, кои съедают ему покорные волны — заглатывает и уносит на дно, в когда-то желанную реальность.      Так долго стучась в запретные двери, я никогда и не смела подозревать, что по ту их сторону донесётся до меня чей-то отклик и что, возможно, я позабыла о прелести привычной, всегда бесценной тишины так опрометчиво и напрасно; и что, быть может, не мил мне вовсе этот голос и не принесёт покоя, охоту за коим я веду, борясь с повседневностью, в которой погрязла; и что, наверное, порой вес двери слишком велик, а руки человека — слабы и хрупки, дабы удержать весь груз ответственности за свершённую смелость; и что, конечно же, некоторые двери на то наглухо и заперты, что жадный до любопытства человеческий нрав не должен стремиться их открывать и пытаться вломиться в мир, от коего они его бережно и преданно уберегали. ++++ * Щикко канрё — фраза, которую произносят после обезвреживания или уничтожения цели, дословно переводится как «Enforcement complete», то есть «enforcement» завершён. Миссия выполнена, короче говоря.) * Щиккокан джянаи ка?!.. — Энфорсер, что ли? *Ёщ! — «ну вот и всё», «есть» и ещё великое множество восклицаний такого рода. * Дэкита (зо) — готово. * Мото Нигакари но канщикан — бывший Инспектор Второго Отдела. *«щимо» в фамилии Щимомура обозначает «мороз», тогда как «хи» в Химура — огонь, на этом строится ассоциативное мышление героини относительно фамилии и характера. * Кино зуке дэ Кейджика ни хайзоку ни наримащта — Со вчерашнего дня направлена в Отдел Уголовных Расследований. *Сэкухара джянаи ка??! — разве это не сексуальное домогательство? * Нани о щиттэиру? — что ты тут делаешь? * Канщикан да. Яппари (яхари) — Инспектор. Так и знала. * не оправдывал значения собственной фамилии — «ги» в Гиноза записывается 宜, который «ёрощии», а он используется в приветствиях, пожеланиях и прочих радостных словах и выражениях, что, конечно же, с Гино не вяжется. * Саа, Уэда-канщикан, ико (зэ)! — Ну, Уэда-канщикан, пойдёмте! * На? на? – «Ну? Ну?», «Правда ведь, да?». * Аната (ва) — Вы (стандартная форма), не путать с «анта», которой Гино величает всех подчинённых, что есть крайне грубая форма. * Щимомура-канщикан но кавари ни ка… — на замену Инспектору Щимомуре… * какаричо — начальник отдела, а поскольку такой должности у них там нет, так Сасаяма стебёт Гино в данной ситуации. * щинджин-(чан) — новенькая. *Сасаяма дэскедо — Сасаяма вообще-то *Даматтэро (дамарэ, даматтэ) — помолчи (заткнись, замолкни и т. п.) *(Дэва), (коко дэ) щитсурэщимас — на этом прошу меня извинить.