In The End

A\N: Дорогие читатели, ещё раз прошу прощения за то, что на протяжении всего этого времени наскучила Вам флешбеками и редактированием, но перед Вами продолжение, теперь уж точно. Если кто-то из Вас не совсем понимает, что тут происходит, то, пожалуйста, проскроллите до шапки или откройте главу 1-ую — и Вы всё поймёте). Приятного прочтения. ) Вся информация по Хёхон Джикэн («Делу об Образцах») (за исключением парочки фактов) — даты, время, места, описания трупов, факты о жертвах и т. п. — переведены мною большей частью из профайлинга, меньшей из самого ранобэ, то бишь «Psycho Pass: 0. Namae No Nai Kaibutsu» _______________________________________________________      — Ну замечательно, — с угрюмостью и простирающимися от самого его рабочего места и по всему офисному помещению не самых великих габаритов, отведённых нам так услужливо Коанкёку, вибрациями недовольства протянул, конечно же, Такаги — ибо больше некому! — ознаменовав этим искрящимся мотивацией заявлением наступление спешащего сегодня десятого часа до полуночи, который торжественно приглашал ещё спящий в темноте ночной четверг вступить в свои законные права через сотню с лишним минут. Подобный, как правило, приводивший меня в ледяное отвращение выпад со стороны подчинённого был вопреки всему грубо и наплевательски оставлен без внимания; я лишь с ленивым интересом проследовала глазами к времени на дисплее, дабы ещё раз удостовериться, который то был час. — А в чём, собственно, дело? Собрали нас тут всех, как будто срочность какая-то, словно всплыло или прояснилось что. Щимомура-хонбучо же никаких распоряжений не дал на совещании. Девчонка мертва, Сасаяма — тоже, нам теперь совершенно не за что зацепиться…      Я, безусловно, нисколько не поощряю подобное нытьё, но недоумение Такаги было вполне понятно: на совещании Щимомура поручил каждому отделу какую-то часть расследовательской работы — в наши обязанности, например, входило инспектирование очередного квадрата Огиджимы, но отправившаяся туда, слава Ками, Аоянаги добрых вестей не принесла, равно как и другим отделам не удалось похвастаться результативностью. Тем не менее при всём при этом чрезвычайного положения, как на выходные, введено не было, и сотрудники не на дежурстве вольны были вернуться домой или в свои норы и, занимаясь своим делом, преспокойно дожидаться начала грядущей смены. Однако тут почти среди ночи их всех потревожили, подняв с кроватей, ничего не объяснив и не снабдив подразумевающимися в данной ситуации подробностями, и вызвали на смену, поставив перед фактом: расследовать будем. А что, собственно, там расследовать уже? Типичная логика типичного лентяя, пусть и понятная, но от того не простительная.      — Ара, Такаги-кун, — разочарованно высказала удивление Аоянаги, всматриваясь в его фигуру из-под тени тёмных ресниц, — я всегда считала, что вы прекрасно понимаете, как важно исправлять последствия редкой, но по-прежнему проявляющей себя несправедливости. Вам что, теперь всё равно стало, что преступник на свободе разгуливает, а со дня на день запластинируют кого-нибудь ещё, если мы ничего не сделаем? Вы теперь что, ввиду отсутствия новых улик дело предлагаете отложить в долгий ящик? — мягко, но одновременно напористо спрашивает моя коллега, кажется, с ещё большей силой опираясь ладонями о затемнённую полированную поверхность стола.      — Да не в этом дело. Конечно, я хочу, чтобы этого ублюдка поймали и хорошенько раскромсали Доминатором, но если никаких новостей не было, то что мы будем расследовать по новому кругу? Мы этим уже два месяца занимаемся. По-моему, логичнее всего просто ждать. У нас нет особо выхода с таким-то кадром…      — Ждать пятый экспонат, да? Трусливая ленивая бесполезная шавка. Боитесь пойти по стопам несчастного Сасаямы, да? Позвольте снять все ваши опасения: этого вам не светит в силу того, что вы никчёмны и не представляете никакой угрозы разоблачения для маньяка, нежели, надо полагать, ваш скончавшийся товарищ. Будь моя воля, дорогой, не беспокойтесь, я бы сделала так, чтобы вы в этом не участвовали: обменяла бы вас на Кунизуку, например. Да даже на Момоту или Найто бы обменяла, даже от них больше пользы, наверное, но увы… — не удержалась я сказать гадость, ибо ну невозможно же слушать, как мерзкая псина смеет ещё и жалобы предъявлять, что, видите ли, заниматься подобным ему не кажется увлекательным заданием! Ему мотив ещё нужен, чтобы выполнять свой долг перед отечеством. Тот лишь сдавленно фыркнул на потеху мне.      — Именно потому, что с печального известия вчера утром никаких новостей не было. Именно потому, что, возможно, теперь только от нас зависит грядущее успешное закрытие этого чудовищного дела. И мне больше не хотелось бы слышать от вас подобное, Такаги-кун, — как будто моё замечание проскользнуло мимо неё немым шёпотом, продолжила служащая Второго Отдела весьма недовольно, от чего брюнет пристыдился и, демонстрируя свою понятливость, отвернулся. Шатенка устало вдохнула. — Лучше сконцентрируйтесь на обработке имеющейся информации, — и неспешно приземлилась на кресло. Ночка обещала быть не самой безмятежной, и отныне нам предстояло лицом к лицу встретиться с той же тупиковой ситуацией, с которой мы боролись целых два месяца до того, как в субботу утром на том памятном совещании Когами не…      Я открываю файл с таким воодушевлением: нужно было суммировать всё, окончательно разложить по полочкам в голове, учитывая Тома при этом в разных ролях, ибо с сегодняшнего дня я не имею права на даже незначительную невнимательность. С сегодняшнего дня отчитывать меня за ошибки будет не Щимомура, равно как и не сможет присвоить себе мои заслуги — есть повод их совершать.      Итак, что мы имеем на 16-ое января? Четыре жертвы.      Образец номер один, он же самая прекрасная смерть, которую я когда-либо видела, самая подходящая, наверное, для большинства представителей человечества.      «Хащида Рёджи, 63 года, член Палаты Представителей. Был найден во вторник, 5-го ноября 2109-го в 07:40 утра во внутреннем дворике ресторана Иясака, Минато-ку, Акасака, ничомэ. Обнаружен без одежды в сидячем положении, при этом застывшим в поклоне, упираясь руками в пол…» Как унизительно — быть посмертно запомненным в митсуюби, ещё и сверкая задницей кверху! «Скальп был снят, голова была раскрыта наполовину, надрезана точно полукругом, мозг, как было установлено судмедэкспертизой прямо на месте происшествия, был извлечён, а часть его — помещена жертве в анус. Как выявила следующая экспертиза, той самой частью оказался гиппокамп, отвечающий за память». Какая ирония, если учитывать, что именно на неё так сетовал политик, когда его пытались уличить в коррупции и фальсификации показателей коэффициента преступности: «Киёку гозаимасэн» то… Что ж, зато мы надолго запомним, я-то — на всю жизнь точно.      1-го ноября в 9 вечера ужинал в том же ресторане Иясака с Ищихарой Нозоми, также членом Палаты Представителей. После этого в 10 часов вечера отправил своего SP домой и направился в какую-то изакаю в заброшенном районе Акасака. Что, пить в гордом одиночестве? Ну не идиот ли? «Дальнейшее передвижение Хащиды неизвестно, поэтому предполагается, что совершение преступления приходится на период с 10 часов вечера 1-го ноября до 8 часов утра 5-го ноября, однако, так как пластинация занимает время, время убийства с большой вероятностью приходится на период с 1-го на 2-е ноября».      Подробный отчёт судмедэкспертизы Караномори прилагался ниже, и я, не удержавшись от соблазна в который раз, просмотрела фотографии засунутого в задницу мозга — невозможно налюбоваться, я бы даже на память эту красотищу себе на личный планшет перебросила, да рискованно. Если бы кто-нибудь из моих сослуживцев обратил особое внимание на то, что я, собственно, так долго пялюсь на эту «мерзость», я бы легко отмахнулась, сказав, что это проделывается для работы и я должна ещё раз детально ознакомиться со всеми аспектами отчёта, ведь никто кроме меня на это добровольно так долго смотреть не станет, ибо не для слабонервных зрелище — значит, я единственная, кто обладает достаточной силой воли и мотивацией посвятить себя всю долгу. Идеальное прикрытие, хотя в действительности мне просто-напросто нравится смотреть на результаты трудов этого чудовищного маньяка, и чем извращённее изувечено тело жертвы, тем больше одновременно за экспонатом скрыто подтекста — тем увлекательнее. Какой, однако, чёткий переход можно проследить в послании от жизни к смерти и обратно: Хащида умер с мозгом в заднице и на коленях, а ведь только подумать, сколько людей в наше время в точно таком же виде живут, даже не подозревая об истинном инструменте их мышления, коим приходится вовсе не голова!      Жертва номер два, она же наш некогда неопознанный и загадочный двукрылый айдору без имени, ID, показателей сайкопасу и неопознанным, незарегистрированным ДНК.      «Неопознанная девочка возраста предположительно 15-ти лет была найдена в понедельник, 25-го ноября в 10 часов утра, в Щин-Чиёда-ку, Сото Канда, ничомэ, на сцене Пабурику Пааку. Труп был подвешен на сцене к прожекторной балке, одежды на нём не имелось. Кожа со спины, плеч, бёдер и ягодиц была снята, кожа со спины принимала форму крыльев и была пришита к телу жертвы кетгутом, кожа с плеч — пришита к ягодицам как драпировка и напоминала юбку. По словам первого свидетеля, поскольку силуэт трупа напоминал определённого айдору ввиду наличия некого сходства с костюмом, казалось, что в данный момент под светом прожекторов действительно происходит выступление айдору».      Судмедэкспертиза выявила, что пластинация была произведена сразу после смерти, однако, как гласит отчёт Караномори, предполагаемое время той самой смерти определить не удалось, равно как и её обстоятельства, так как личность жертвы не была установлена. Хотя теперь эта информация крайне нуждается в апдейте. Чем эта бездельница занимается? «Как только тело было обнаружено, в районе был зафиксирован высокий коэффициент преступности, что обусловило резкий скачок эриа стресс-левл. Тем не менее после тщательной проверки и сканирования был сделан вывод, что ни один из опрошенных свидетелей, а также местных жителей и прочих, подвергнувшихся стрессу граждан, не может быть причастен к преступлению…» подробности опроса смотреть в файле 1… так, это неинтересно. Ага. «Основная сложность дальнейшего расследования заключается в том, что убитая не идентифицирована». И снова не обновлено. Мне есть что предъявить нашей красавице. Богиня информация недоделанная.      Впрочем, забавное то было времечко, мы не переставали поражаться. Ха-ха, Маугли какая, что ли, из джунглей прибежала, что у неё нет ID? Абсолютно у каждого человека в стране есть ID. Их присвоили и рождённым не в нашу эпоху, где больше нет места понятию «политика конфиденциальности», и точнейшие данные обо всех и каждом сжаты до уникального 15-значного номера, и чадам настоящего: рождается новая жизнь — ей тут же присваивается индивидуальный номер, даже если у новорожденного и имени-то нет, под которым в первую очередь регистрируются биометрические данные, ДНК, показатели сайкопасу. Поэтому такого в принципе быть не может, чтобы ДНК и биометрические данные 15-летней девочки отсутствовали в базе данных, если только она не была рождена в оставленных оком Сибил, не самых благополучных местах. Ах, ну да, у ангелов, видимо, напрочь отсутствует ДНК: они же не люди. Странно, что маньяк ей нимб на голову прилепить забыл. Например, смастерил бы его из её костей или кишок, не знаю. Так… идём дальше. Допрос местных жителей не выявил никаких полезных сведений, а раствор, использовавшийся для пластинации, не навёл на след какой-либо фармацевтической компании или научного или исследовательского центра. Второй труп, конечно, получил куда больший резонанс и пошатнул стабильность уровня стресса, что нам даже кое в каких зонах патрулировать приходилось, ибо концертная сцена это тебе не элитный ресторан, простых свидетелей там куда больше. Что ж, спускающаяся под светом софитов жертва вместо ликования публики получила её напуганные крики — тоже неплохо. Однако, если уж говорить о людных местах, то ещё ужаснее вышло, пожалуй, в четвёртый раз…      Теперь-то всё стараниями нашей никчёмной парочки, от которой остался лишь трус и глупец Когами, поджавший хвост и бегающий сейчас неизвестно где, почти встало на свои места и не выглядит столь экстраординарным, каковым показалось два месяца назад.      «Согласно показаниям свидетеля, полученным Инспектором Первого Отдела Когами Щиньей в ходе расследования на территории Огиджимы, Кавасаки-щи, Канагава-кэн, от 11-го ноября, подтверждённым вследствие ДНК-дактилоскопии, произведённой аналитическим экспертом Караномори Щион (см. приложение 4), жертва является прямой родственницей Тома Козабуро. Между Тома Козабуро, 25 лет, работающим учителем социологии в Щиритсу Осо Гакуэн, Отделение Старшей Школы, и жертвой установлено родство первой степени: пострадавшая приходится Тома сестрой-близнецом».      Жертва номер три, или замечательный способ познакомить своего ребёнка с животным миром прекрасным субботним утром. Если ваше чадо долго ждало, пока вы наконец найдёте время и сводите его в зоопарк на зверушек посмотреть, то ждало оно так долго не зря. Жаль только, не успели детки это увидеть.      «Абэрэ…» Кхм, «Абеле Альтромаджи» — я снова это прочитала! — «глава благотворительной организации, обнаружен в субботу, 11-го января 2110-го в 6 часов утра в Тайто-ку, в выставочном зале зоопарка Уэно. У трупа были надрезаны голова, конечности и ягодицы, набиты кормом и игрушками, после чего зашиты, в результате часть останков внутренностей, извлечённых из трупа и оставленных на месте преступления, была съедена шимпанзе; позже они были извлечены из живота примата. Сообщается, что мозг и внутренние органы, вынутые вследствие наполнения тела жертвы кормом и игрушками, были окрашены и запластинированы; на момент обнаружения трупа шимпанзе играли с ними как с игрушками. Судмедэкспертизой было выяснено, что тело жертвы было запластинировано до того, как его наполнили содержимым». Интересная особенность, за M. O. не прокатит, конечно, но: наш пластинатор просто обожает жопы — то он сдирает с них кожу, то он их надрезает и пихает туда все что угодно, от мозгов до корма.      «В среду 8-го января до 12 часов дня жертва принимала участие в благотворительном мероприятии в Щинджюку-ку, Щин-Окубо, проводившемся в церкви Ёхана Окубо; её возвращение домой в 2 часа дня было подтверждено, однако, поскольку дальнейшие сведения о ней отсутствуют, предполагается, что преступление свершилось в промежуток времени с 2 часов дня 8-го января до 6 часов утра 11-го января. Точное время смерти определить не удалось, но высока вероятность, что время убийства приходится с 8-го на 9-ое января; данные о точном времени исчезновения убитого также отсутствуют. Вечером 11-го января пятна крови убитого были найдены в комнате Тома Козабуро, проживающего по адресу Токё-то, Нэо-Тама-щи, Сакурагаока, 1-2-3-D, Общежитие Частной Академии Осо, комната 102». Что ж, ему повезло, что он не увидел, как его дочку превратили в овощ. Но это, я бы сказала, второе по степени оригинальности убийство, так красиво и чисто исполненное нашим дорогим маньяком. Отдать на развлечение мозг и внутренние органы животному, и не какому-нибудь там, а самому, согласно дарвинизму, приближённому к человеку — примату — как минимум заслуживает похвалы и восхищения. Или одна я вижу в этом горькую сатиру? Бедная обезьяна: у неё же изжога будет, если не дизентерия.      Ну и, конечно, жертва номер четыре, хотя и последняя, но не менее важная, или же источник душевных страданий нашего дорогого и любимого, так благородно оставившего нас со всем вот этим неразобранным беспорядком Когами Щиньи.      «Сасаяма Митсуру», не доживший два с хвостиком месяца до 29-летия, «Энфорсер Ичигакари, Кейджика, Коанкёку» или просто идиот с тестостероном вместо мозгов, плоским мужским чувством юмора, шилом в заднице, отсутствием элегантности и намёка на благородство, хороших манер и умения корректно говорить, бабник, курильщик, алкоголик, азартный игрок, извращенец и просто псих. Его смерть, взбудоражившая меня с самого утра, пожалуй, явилась единственным приятным фактом его существования. «Был найден Ичигакари» — и, ручаюсь, привёл Когами своим видом в истерический припадок — «вчера, в среду 15-го января в 10 часов утра в Щинджюку-ку, Щинджюку, ничомэ перед Такабащи биру». Он вечно твердил, по словам Козуки, что стал латентным из-за своей слабости к женщинам, кажется, но пластинатор решил оставить его тело прямо в первом гей-районе города — как интересно! Лакомые подробности. «Тело» или то, что от него осталось, было спрятано за голографической рекламой фармацевтической компании, несчастной шавке ампутировали голову, оба плеча и предплечья, нижнюю часть живота, включая половые органы, левое бедро, левую лодыжку, а также была удалена часть с правой стороны от груди и до живота. К тому же, больше, чем в десяти местах, были найдены ожоги, поверх которых нанесены ножевые ранения, кожа головы была снята, тогда как сам череп был зафиксирован на предплечьях в поддерживающей форме, глазницы были заполнены монетами. Экспертиза установила, что расчленение проводилось на живую, а уже после этого тело было запластинировано. Нужно сказать отдельное спасибо за то, что маньяк избавил Сасаяму наконец от его проклятья, повергшего его на путь латентного преступника — половых органов: вот уж точно, как гласил слоган компании, избавил от страданий.      «Последнее зафиксированное местоположение: 10 часов вечера, Канагава-кэн, Кавасаки-щи, Огиджима, куда убитый был отправлен в качестве патрульного в связи с расследованием дела номер 102, в ходе которого убитый нейтрализовал приставленного к нему Инспектора Когами Щинью, оглушив его электрической дубинкой и скрывшись с патрульного поста. После 12 часов ночи сведения о местоположении Энфорсера перестали поступать. Следовательно, преступление приходится в период с часу ночи 12-го января до 09:30 утра 15-го января, и, поскольку пластинация занимает время» и, конечно же, «точное время смерти установить не удалось» (Караномори-бунсэкикан, зачем писать одно и то же по десять раз?), то предположительное время убийства приходится с 12-го на 13-ое января. Предположительным местом преступления следует считать подземный склад железоделательного завода, расположенного по адресу Канагава-кэн, Кавасаки-щи, Огиджима, 14-3-N, в котором были найдены следы крови жертвы утром 12-го января».      Ну а дальше… дальше часть про улики, свидетельницу, подозреваемого и технические подробности о растворе.      Я угрюмо повела бровью, приглядываясь поближе к снова повисшему на моём дисплее личному делу главного подозреваемого, и с блеклой досадой, умело скрытой на лице, недовольно сощурилась. Какая могла быть связь между ним и Сасаямой? С чего вообще он так отчаянно видел убийцу именно в Тома? Ну недостаточно было у него оснований на тот момент, как ни посмотри.      Нами постоянно движут определённого рода инстинкты — мотивы. Будь то выдуманный, высосанный из пальца смысл, который человек так жадно, ненасытно пытается найти и верует в него, точно в Бога, не нуждаясь в доказательствах призрачного существования оного; будь то загноившаяся, беспрестанно щемящая, едва ли зарубцованная рана, которая обманчиво обещает зажить, не оставив за собой и памятного шрама; будь то задетое, униженное и требующее возмездия строптивое самолюбие, для которого живительнее воздуха заявить о себе; будь то иллюзия утопического, избавляющего от горечи сожалений, заглушающего стенания совести, опресняющего солёные капли слёз долга. И даже самые, казалось бы, малозначимые, ничтожные, глупые и обыденные решения порой нас провоцирует один и тот же механизм, запускаемый тем самым мотивом. Не мог же Сасаяма руководствоваться лишь интуицией.      — По-моему, думать тут особо нечего. Убийца — Тома. И кровь Абэрэ в его комнате, и исчезновение и последующий случай с Кирино, и смерть Сасаямы, и раствор, наконец, являются тому доказательством, — самым храбрым у нас оказался внезапно подавший голос Канасаки, принявшийся рассуждать в задумчивой манере, легонько почёсывая нос. — Даже если сейчас мы ему ничего кроме крови и раствора предъявить не можем и не знаем, где он может находиться, проработка других вариантов и анализ, возможно, совершенно нерелевантной информации будет только пустой тратой времени и сил.      — Именно это я и думала предложить вам в качестве меню на сегодня. Вы со мной согласны, а это упрощает дело, — подмечает Аоянаги бодро, невзирая на не самый ранний час. Какая синхронизация, я сейчас умру от умиления. И вообще, «вы» — это кто? Собачки, что ли? А я, между прочим, не совсем согласна. Меня утешает лишь то, что Тома и маньяк так или иначе связаны: найдём первого — найдём и второго.      — Даже знаки говорят в пользу этого: дело номер 102 и комната, в которой проживал гражданин подозреваемый, тоже 102. Очень странное совпадение.      — О Ками-сама… — исступлённо промычала я, чувствуя, как усталая ладонь буквально обрушивается на лоб. — Так мы точно никого не поймаем…      — Чтобы кого-то ловить, нужно сначала хотя бы приблизительно представлять, где добыча скрывается. Мы такой роскошью не располагаем, поэтому в качестве приоритета необходимо сосредоточиться на Тома и только на нём. Сканеры он каким-то чудом избегает, равно как и, похоже, камеры, способ его передвижения неизвестен, но для меня очевидно, что работает он не один. Я бы даже рискнул предположить, что в реализации второстепенной работы, такой как транспортировка тела, например, ему могут помогать два, а то и три человека. Как знать, может, он вообще не высовывается из своей берлоги, где и делает грязные делишки, с момента пропажи, и тогда мы вообще будем гоняться за ветром. В таком, самом худшем развитии событий, важно, во-первых, составить его точную — насколько мы в состоянии, конечно — характеристику, дабы сузить круг мест, которые он мог бы использовать в качестве укрытия; во-вторых, всё-таки постараться установить природу связи между жертвами, дабы предугадать, кто может стать следующей, и уже от этого отталкиваться в поисках, — превозмогая нависшую над юношей пасмурной тучей лень, попытался сказать как можно энергичнее Козуки, по привычке влюблённо изучая бессердечный потолок проникновенным взором. К несчастью, тот никогда не ответит брюнету взаимностью.      — Но у нас нет стопроцентной уверенности в том, что сам Тома похищал всех своих жертв. Это лишь наши догадки, что ему было удобно похищать Кирино самому ввиду отношений с ней как куратора. А если кто-то похищал жертв для него? — несмело поделилась своими предположениями Нагата, хлопая болотными очами.      — Тогда нам удастся схватить соучастника, что уже полдела… Хотя в таком случае есть риск появления жертвы номер пять. Мы так доподлинно и не установили, когда именно происходит само убийство: во время или после похищения. Только с Сасаямой-сан всё более-менее понятно. Поэтому я бы предпочёл вариант первый, но эффективнее пойти обоими путями.      — Первый? Я тебя умоляю… Профайлинг — это так устарело. Мы же не криминалисты доморощенные, в конце концов. Мы латентные, — в голосе Такаги слышалось явное недооценивание своего товарища, а что меня вконец удивило, так это весьма разумный довод с его стороны, кои лично я видеть не привыкла. Особенно занимательно слышать про латентность в такой почти позитивной коннотации из его уст. Правда, я бы никогда не поверила, что он внезапно удумал возгордиться своим положением.      — Чтобы думать как преступник, я должен хоть как-то знать этого преступника, а мы даже настоящих показателей его не знаем, я уже не говорю о стёртом детстве. А если посмотреть в его личное дело, то он белый и пушистый. Вот и попробуй думать, как он. Нет, если у тебя есть предложения получше, то их выслушают. Мы ради этого и собрались, собственно…      Энфорсер с вьющимися волосами лишь сдавленно фыркнул и отвернулся.      — Это не такая уж и плохая идея, поскольку у нас есть человек, знакомый с Тома лично, — произносит шатенка, внушая совершенно не мотивированному Такаги уверенность и бросая на меня взгляд, по-видимому, ожидающий каких-то великих открытий. В ответ оставалось лишь недвусмысленно развести руками и скромно отвести от своей персоны все возложенные так оптимистично надежды:      — Я вряд ли смогу как-то помочь, Аоянаги-сан. Как ни печально, но я знаю о нём не намного больше того, что написано в его характеристике, или того, что мы можем получить путём опрашивания его коллег, например… — заключаю я со всей объективностью, безусловно, умалчивая далеко не один факт, заслуживающий быть озвученным здесь и сейчас. Однако в огласке того, насколько хорошо или же плохо, мы знали друг друга, нет никакой необходимости: моё мнение о Тома от этого ни на йоту не изменится.      — Хэ? — удивлённо пробормотал Такаги, переводя свой темно-синий взор с Аоянаги на меня и обратно, удачно попавшийся в тиски недоумения.      — Ты что, не знал? Они учились в одной академии, — разочарованно риторически вопрошая, протянул Козуки, одаривая потолок очередным, полностью потерянным в нём взором. Такаги мог только лишь покоситься на меня и обессиленно пожать плечами: мир тесен, и Япония по-прежнему тесна, несмотря на то что от бывалой плотности населения осталось всего ничего. С Сибил мир для нас стал ещё теснее, теснее, чем когда-либо.      — Я так не думаю. Не будьте столь пессимистичны. В общем, давайте придерживаться этого плана. Уэда-сан, вы, конечно же, должны заняться профайлингом подозреваемого. Надеюсь, ни у кого не возникает вопроса, почему именно вы. Со своей стороны я постараюсь разузнать всё о жертвах, особенно об Абэрэ. Его смерть пришлась на пропажу Сасаямы-кун, поэтому никто хорошенько не покопался в его весьма насыщенной биографии и не проанализировал её. Возможно, это даст нам хотя бы маломальские представления о том, кто может стать новой целью маньяка. Да и с Хащидой… — коротковолосая Инспектор приставила согнутую ладонь к губам, предаваясь подозрениям, стремительно охватившим её, — … тоже дела обстоят нечисто.      С виду могло показаться, что моя драгоценная напарница берёт бразды правления в свои руки, ещё и располагает авторитетом так уверенно и беспардонно разделять обязанности между сотрудниками, но это было бы ошибочным предположением: во-первых, подобное решение являлось самым логичным в данной ситуации, и несуразно было бы с чьей-либо стороны его оспаривать; во-вторых, я была весьма довольна раскладом, при котором я молча и тихо борюсь с поставленной задачей, расщедриваясь на почести моей коллеге в качестве одобрения её инициативности. Если что-то придётся мне не по нраву, то ничего не помешает это высказать.      — Нужно выяснить, есть ли между ними связь. Между Кирино и Абэрэ она очевидна, сестру в расчёт не берём, что оставляет нам Сасаяму-сан и Хащиду. Первый оказался даже не случайным свидетелем, каким могла выступить Кирино во всей этой истории, а препятствием, требующим немедленного устранения. Второй же на первый взгляд не может быть никак связан с фигурирующим в деле Тома и жертвами, хочется думать, что Хащида был выбран исключительно ради резонанса, который личность убитого всенепременно обеспечит, что и произошло. Это очень разумный выбор, если пластинатор стремился получить широкую огласку своего образца. Но Хащида был по уши в грязи, на него можно было не одно уголовное дело заводить касательно всего, чем он промышлял на протяжении последних лет своей карьеры. Использовав именно его в качестве первого образца, злоумышленник буквально предоставляет нам великое множество мотивов, из которых уже придётся выявлять единственно верный, — молвит Козуки чётко и доходчиво, но интонация предательски глохнет, намекая тем самым о томящихся в его словах сомнениях.      — Что многократно усложняет нам работу, — добавляет светловолосый мужчина категорично.      — И позволяет ему выиграть время, — подхватывает Такаги ворчливо.      — Разумное предположение, которое я бы рассматривал либо в том случае, если бы жертва так и оставалась единственным образцом, либо в том, когда такое положение дел было очень удобно для маньяка, дабы занять нас чем-то в промежуток между 5-ым и 25-ым ноября и отвести от себя подозрения. Как знать, где находилась убитая всё то первое, что Тома осваивал прелести хорошей жизни. Первый вариант отбрасываем, второй — тоже, потому что в свете того, с чем именно мы имеем дело, он бесполезен и слишком прост. Тома неординарный убийца. Ему незачем нас отвлекать, когда он и так с блеском может обхитрить сканеры и, вероятно, не один.      — Но если это не подходит, то легко приписать ему кучу других причин убить именно Хащиду. Не мудрено, что он хотел бы свести счёты с таким вот человеком, — бросив на личное дело убитого политика осуждающий взор, Нагата удручённо поджала губы.      — Именно. Поэтому я и говорю, что, как бы нам ни показалось, что выбор на Хащиду пал случайно или же с такой примитивной целью, это… — молодой человек растерянно отвёл взор, приковавший так нахально и одновременно абсолютно ненарочно всеобщее внимание к себе, в сторону, словно пытаясь настигнуть где-то совсем рядом нужные, подходящие слова, способные полно передать, что странствует на задворках его разума. — Должна быть причина, по которой Тома выбрал именно Хащиду, даже если мы не можем провести параллель… Он не из тех, кто бы выбирал скандальную личность с целью просто-напросто заморочить нам голову… Я так чувствую…      — Чем же это? — съязвила я, бросив на подчинённого мерцающий искоркой бесстыдного намёка взгляд.      — У меня нет никакой информации, канщикан. Уровень, на котором я пытаюсь обосновать свои мысли, сейчас — знаю, как вам это понравится — далёк от логического. Просто Тома не похож на такого преступника. Ему не может быть до нас особого дела, если он так изловчился играться со сканерами. Он постоянно действует так бесстрашно, и создаётся впечатление, как будто он либо бросает нам этим вызов, либо ему просто до лампочки, поскольку имеет все основания полагать, что мы его не поймаем. Несмотря на всё вышесказанное, мне представляется это так: он выбирает своих жертв, не следуя какой-то определённой схеме, как это типично бывало с серийными маньякам, но руководствуется некими причинами, связь между которыми мы и должны установить. Связь между мотивами и связь между жертвами могут и не пересекаться, связи между жертвами как таковой может не быть, но если мы не поймём, даже проанализировав каждый экспонат и установив между ними сходства, почему он выбрал именно их, то не сможем предотвратить следующую трагедию.      — И с чего вы взяли, что такому маньяку нужна причина? Чем вам жажда крови и поехавшая крыша не нравятся? — спрашиваю в лоб, чем обязываю латентного детектива заглянуть мне прямо в глаза. Мотивы должны подкармливаться за счёт разума, разве нет?      — Жажда крови и поехавшая крыша — это изолятор.      — Ну хорошо. Однако с учётом умного и изворотливого сообщника, возможно, даже не одного, он в состоянии спокойно жаждать крови и сходить с ума, глумясь над предоставленными трупами как душе заблагорассудится. Сами эту версию выдвигали. И не надо быть хладнокровным, чтобы скрываться от нас. Можно предаваться своим припадкам в одиночестве и в укромном местечке, — отвечаю я, предвещая глубокий вздох со стороны собеседника. Ему не хватает трезвой аргументации, дабы проложить фундамент для своего этого чувства дебильного, которому голубоглазый Энфорсер так привык доверять, и он это знает. Чтобы его позиция рассматривалась всерьёз, необходим и мой голос. У нас демократия только между равноправными частями команды. Моё не заслуживающее особых похвал и вполне обычное подглядывание в будущее долго себя ждать не заставило и поспешило оправдаться: парень устало вздыхает и снова заковывает меня в рамку своего внимания.      — Вот вы, канщикан… вы же его знаете. Может, не столь хорошо, но всё же как-то. Видели его, разговаривали с ним, наблюдали за тем, как ведёт себя с посторонними людьми… Как, по-вашему, стал бы он бездумно убивать, выбирая в качестве жертв кого не попадя? Абы кого. Вот понравилась ему, скажем, Кирино — вот он её и выбрал, чисто так, не заморачиваясь, как говорится. А вот моя ученица — ну окей, её и прикончу.      То, с каким чёрным юмором Козуки сейчас пробуется на роль Тома, меня малость дезориентировало. Во-первых, позволю себе напомнить, ещё и суток толком миновать не успело с тех пор, как нашли остатки Сасаямы, его дорогого собутыльника (до сих пор не располагаю точными сведениями о том, пьют ли они там вовремя своих азартных извращений), напарника по маджонгу и просто друга, а ему хоть бы что. Нет, безусловно, сие обстоятельство брюнету лишь на пользу, ибо уж я-то единственная, кто оценит, но замысловатая реакция всё же настораживает меня своей странностью. Или я, наоборот, чего-то не понимаю, потому что доселе не сталкивалась со смертями Энфорсеров. А что если плевать они хотели друг на друга, твари бессердечные, и не разделяют никакой сплочённости на почве общей принадлежности к социальным экскрементам? Надо думать, он просто хочет показаться профессионалом и не желает попасть под очередную раздачу. Простой инстинкт самосохранения. Во-вторых, попробуй изобрести околесицу похлеще, чем Тома, говорящий такую фразу или даже размышляющий о чём-то подобном. Смешно. Даже представлять боюсь — выражение лица ещё предаст, это ведь так анекдотично.      — Начнём с того, Козуки-кун, что мне сложно вообще вообразить Тома в роли убийцы. Улики есть улики, никто не спорит, но в силу того самого хоть какого-то, но знакомства, а также и первостепенно его, Тома, показателей, я не могу утверждать ничего конкретного. А закончить, пожалуй, следует тем, что я и вовсе не должна пытаться об этом думать, ибо это практически аналогично тому, как если бы я ставила себя на его место и размышляла бы над тем, почему и зачем ему понадобилось людей убивать. Это самая глупая ошибка, которую Инспектор только может совершить… ну, после дружбы с подчинёнными, конечно же, — высокомерно запрокинув голову немного назад, я завершила свои изъяснения и добавила в атмосферу беседы немного упрёка в сторону юноши. Ещё чего мне не хватало. Как ему не совестно предлагать это мне!      — Нет, — как всегда не способный быть обескураженным темноволосый сослуживец легко отмахнулся от негласно предъявленных ему обвинений и беспрепятственно продолжил: — Речь не о том, чтобы представлять, как он убивает. Основываясь на вашем опыте общения, как вы считаете, абстрагируясь от факта пластинации и преступления как такового и концентрируясь на самих абстрактных понятиях, чем бы он руководствовался в выборе? Испытывал ли бы необходимость и вовсе это делать? Насколько, скажем, он был пытливого ума, чтобы как искать за чем-то смысл, так и вкладывать во что бы то ни было свой собственный?      На несколько мгновений меня поразила нужда выдержать паузу, скупо отмолчаться и пораскинуть мозгами, вдохнуть в запечатанные устойчивой пока против силы времени плёнкой памяти образы новую жизнь вопреки тому, как бы нелестна мне мысль примирения на себя роли Тома ни виделась и как горько ни защемляла бы самолюбие проклятая вероятность его непосредственной вины саднящим, всклокочивающим мысли в полный беспорядок чувством. Если бы всех людей уравнять со мной, то вопрос бы прозвучал вопиюще глупо. Какой разумный человек станет совершать какие-либо действия, не вкладывая в них особый смысл и не преследуя его, скрытый за какими-то, известными и выгодными лишь ему мотивами? Я ничего не делаю просто так, я ничего не делаю для кого-то, если в итоге оно не принесёт мне пользы и не вернётся с процентами. Однако в обществе, где выбор больше не существует как желание, а лишь как очередная вспомогательная, полностью очищенная от своей ценности подобно яблоку — от кожуры, абсолютно отфильтрованная от своей значимости словно сточная вода — от грязи, целесообразная и упрощенная функция, местный обыватель волен совершать множество бессмысленных вещей, берущих начало в бесхитростной прихоти и постепенно перерастающих в коварную жизненную необходимость — искусственно появившийся в крови, мастерски привитый инстинкт, о присутствии которого современный человек не просто не извещён, он, наверное, и не задаётся вопросом. Когда нет необходимости выбирать, пропадает и всякое желание вкладывать во что-то тот самый аморфный смысл, без странствий которого за нами по пятам постоянно глумящейся тенью мы бы просто были не в состоянии представить нашу жизнь. Если тебе не придётся выбирать, то к чему искать у того или иного, предназначенного для тебя пути достоинства и недостатки, плюсы и минусы, смыслы и мотивы; к чему находить в себе желания созидать или стремления изменять, жажду познавать и старания улучшить; к чему ставить цели подняться к самым труднодоступным вершинам и лелеять мечты свершать невозможное? — ты так или иначе сделаешь то, что заранее от тебя ожидают, и не потому же, что тебя к сему неподконтрольному выбору принуждают, а потому, что на самом основном, неосознаваемом уровне мышления тебя заверили, что предопределённый кем-то выбор — самый лучший, и за тебя его, к счастью, уже сделали.      И если у каждого мыслящего человека есть мотив, то можем ли мы назвать его выбором? Или же лишенный желания выбирать и решать человек изначально не может иметь мотива? Могут ли они сосуществовать? Скорее чтобы уметь взвешивать аргументы, плюсы и минусы, складывать чёрные и белые камешки на весы и впоследствии принимать решение, нужно иметь причины, коими ты будешь руководствоваться. А если ты, как и большинство моих современников, не научен делать выбор, следовательно, равно и мотивы тебе ни к чему. Однако люди по-прежнему находят их, как раз-таки дабы этот выбор не делать. Поэтому такие мотивы — это уже инстинкты, нагие для миллионов глаз.      «Как странно… что я думаю об этом именно сейчас, впервые спустя то долгое время, когда эти мысли так беспокоили меня в последний раз… — нехотя и противясь подлой шутке иронии, позволила я проскользнуть словам в уголки разума, чувствуя, как незваным гостем меня посещает желание тихонько, незаметно даже для себя самой ухмыльнуться: ясная память о том, с кем об этом я толковала прежде, саркастично и заливисто захлёбывается смехом победителя, с особой заботой напоминая мне тот день, точно на устарелом проекторе устраивая мне сеанс показа вырванного из моих воспоминаний безжанрового кино.      Среди слепого к выбору большинства, находящего теперь все эти важные понятия и этапы личностного развития, надлежащие сопутствовать нам в жизни, составляющие те самые «смысл» и «выбор», в иного толка удовольствиях, стремлениях и ценностях, к моей тогдашней радости и сегодняшнему равнодушию, ещё можно повстречать. На работе все мои коллеги, в принципе, представляют из себя ярких индивидуумов, хотя… впрочем, ладно, Когами тоже должное надо отдать и за его 721 балл, и за страсть к всяческим видам самообороны, и за любовь к шикарной одежде, в конце концов!.. ну, и чуть-чуть за клинический дебилизм. В старшей школе по большей части меня окружали на первый взгляд серьёзные и целеустремлённые люди, но я сомневаюсь, что кого-то из них поистине беспокоило то, какую стезю им нужно было избрать, несмотря на то что им уже уготовано безбедное, беззаботное и наполненное счастьем, успехами и лёгкостью будущее. Порой мне кажется, что только такая амбициозная, высокомерная и избалованная в хорошем смысле девочка, как я, стала бы в свои пятнадцать лет ломать себе этим голову, скрупулёзно выбирая перечень дополнительных дисциплин для вступительных экзаменов в Нитто, определяющих, соответственно, моё образование. На этом этапе Сибил ничего не решает, не является универсальным компасом, по-дружески указывая тебе дорогу, не служит незаменимым и точным навигатором, определяя правильный и не подлежащий сомнению исключительно для тебя курс. Безусловно, ты можешь прибегнуть, коли изъявишь на то желание ввиду охватывающей в такие значимые моменты неуверенности (ха-ха, как же! в силу лени, нежелания, а главное ненадобности думать самому, большинство так и поступает же), к нашему всевидящему оракулу, который и на эти вопросы ответы таит в своей безукоризненной и неповторимой в своём роде проницательности, только это не тот обязательный и переломный момент, когда ты должен проходить знаменитый, для многих устрашающий, для некоторых — вызывающий скептическое сомнение и долю нервозности, а для кого-то и вовсе божья благодать, тест на профессиональную пригодность, являющийся естественным и ожидаемым завершением твоей школьной жизни и, так подразумевается, пубертатного периода, ты официально вступаешь во взрослую жизнь, тебе девятнадцать-двадцать на момент прохождения сего интеллектуального, социального и не только испытания. Поэтому никто не измучивает себя бесполезными тревогами, кои лишь могут замутнить оттенок — поступают на энную специальность совершенно бездумно и бесцельно, великодушно откладывая ритуал выбора на ещё четыре года, точнее полностью сбрасывая на плечи Сибил то, что ей и принадлежит. Пока можно и так поучиться, ведь в конце концов система сама благоразумно предопределит твоё дальнейшее будущее и профессию, независимо от образования, если ты не соизволил обратиться к ней за советом ранее. Впрочем, бывает, что советы Сибил на этапе поступления в старшую школу отличаются от прогнозов, данных ею в результате теста спустя четыре года, поскольку, безусловно, подросток и двадцатилетний человек — личности разные. Посему, собственно, и стандартизировано проводить процедуру распределения по специальностям, будучи на границе достижения совершеннолетия.      И среди всех этих, не замороченных неактуальными проблемами голов был Тома. Если подумать, то зачем, к чему и для чего все эти старания, а главное страдания и жертвы? С какой целью подвергать себя нежелательным стрессам и мерзкому унижению? Ну учился бы себе в своём интернате, не ведая печалей и не распробовав трудностей, ну поступил бы в отделение старшей школы того же интерната или, если уж такой особенный, в другую какую-нибудь школу попроще, ну закончил бы её с отличием и прошёл бы тест на профпригодность, ну пошёл бы работать по специальности в зависимости от результата… Как все. Не тут-то было. Наш сиротливый, несчастный, не видевший света белого мальчик, оказавшись под крепкой защитой социальной опеки, неискушённый, скромный и совсем неопытный, нацелился, вероятно, на весьма неординарные почести и приятности, замахиваться на которые дерзнёт далеко не каждый, чего уже о бездомном, брошенном парне говорить. Тем не менее Тома прошёл за шесть лет десятилетнюю школьную программу, продемонстрировав при этом такие результаты, мало того что превзошедшие мои, так ещё и позволившие с лёгкостью зачислиться в одно из самых востребованных и престижных заведений страны. Просто так, только по несложной причине своего незаурядного интеллекта, таких успехов не добиваются, особенно совсем недавно высунувшие из навоза голову отбросы. Тома стремился как можно скорее и с беспрецедентно лучшими отметками закончить Тома Гакуэн, он хотел поступить именно в Нитто, заранее зная, на какое именно отделение, — я больше, чем уверена в этом, — и у него имелись чёткие и определённые исключительно им самим ориентиры относительно будущей профессии; если уж не сама должность, то однозначно этот самый «смысл», обуславливающий его выбор. Я помню, достаточно отчётливо и хорошо, по блеску кофейной поверхности зрачков и не замутнённому пеленой предубеждений, не угнетённому давлением сомнений взгляду: ему было не хуже моего известно, что он желает делать, зачем и для кого. Нелепо было бы довериться предположению о том, как этот человек совершает бессмысленные вещи, ребячливо, беспечно и легкомысленно ввязываясь в какое-то предприятие, целесообразность и ценность которого ещё предстоит выявить и взвесить. Он может быть и неосторожным, и неуклюжим, и без труда подвергающимся влиянию, но нимало не глупым. Безусловно, как я его вижу, если бы наш подозреваемый озаботился какого бы то ни было типа работой, он вкладывал бы в её реализацию свою особую истину, а не безотчетно бы искал оправдание своим действиям в малоумной, беспричинной произвольности, прихотливости, наобум. Уж кто-кто, а Тома Козабуро ясно и трезво располагал своими мотивами, чётко планировал траектории направления, не чураясь пасть в чём-то жертвой, но добиться цели. Если сделать из него пластинатора, то, облюбовывая жертву для первого экспоната, он бы…      — Если убийца действительно Тома… — молвлю я не слишком уверенно, медленно, ища правильные слова, которые словно разжижились и ловко ускользают от меня, стараясь не особо конкретизировать ситуацию, между тем мой взор сужается в задумчивый и сконцентрированный и отвечает взгляду подчинённого с не менее пылкой серьёзностью. — … то, я думаю, он бы непременно нашёл вескую причину для каждого свершённого преступления. Будь то Хащида или даже Абэрэ, что абсурдно звучит, нужно признать, и тем не менее. Если Тома и есть маньяк, то своими противозаконными деяниями он должен пытаться либо донести что-то до нас, либо сотрясти этим общество с какой бы то ни было целью, либо видеть в этом своё сакральное значение и черпать уже из него какие-то истины… Так что да, тут вы правы. Мне смутно верится, что такой человек стал бы убивать ввиду бесконтрольного желания, а жертвы выбирал, руководствуясь такими клише криминальной практики… Связь какая-то должна быть… а главное — должна быть цель. Вот только меня крайне напрягает допускать, что четырнадцатилетний ребёнок мог вынашивать коварный план, ради воплощения в жизнь которого ему пришлось избавиться от собственной сестры, а потом ещё прикончить человека, вытащившего его из клоаки. Эти обстоятельства сами додумывайте, вам виднее должно быть, — поражённая безысходностью, я прикрыла глаза и попутно приземлила взор на свою партнёршу по работе, всё это время так отчаянно и добросовестно ведущую за мной наблюдение.      — Не знаю, будете ли вы все со мной согласны, но, по-моему, девчонку сейчас нам лучше не трогать. Так мы только ещё больше запутаемся… — с досадой вытянул Козуки, компенсируя посредством непривычной для его голоса эмоциональности необходимость схватиться руками за голову.      — Поддерживаю. Для убийства родственницы не может быть адекватной с точки зрения «цель оправдывает средства» причины. Совершивший такое, очевидно, не в себе, а значит, и мотив у него будет совершенно из другой оперы. Нет смысла связывать с остальными убийствами, — твёрдо заверил самый старший по возрасту Энфорсер в нашей команде, по сути признавая абсурдность положения. Не в себе — ненормальный — не может быть здорового оттенка. Ками-сама, ну как вы можете одновременно ходить вокруг да около здравого смысла и фактов, а потом снова возвращаться к этим, пусть и далеко не беспочвенным подозрениям?      — Как и смерть Сасаямы-кун… — наконец изъявила подать голос шатенка, произнося это с разрывающимся от скорби вздохом. — Что ж, попробуем установить, чем же такой человек, как Абэрэ, мог досадить Тома. Это самое, пожалуй, интересное. Хотя ведь откуда нам изначально знать, кто был свидетелем, а кто — жертвой, Кирино-сан или её отец, поэтому, может, там и искать нечего…      — Вы правы, Аоянаги-сан. Но неужели Тома, зная территорию академии от и до, раз он такой ловкий, не выгадал бы идеальный момент, чтобы уволочь её без свидетелей, когда ни одна душа его бы не засекла? А то, выходит, он был столь неосторожен, что предпринял попытки похищения, когда отец был рядом, раз пятна крови оставил.      — Тогда, Нагата, отец уже знал, с кем имеет дело и куда за пропавшей дочерью нужно идти, — цинично отшутился первый юморист отдела в ответ.      — Козуки-кун! Что за глупости… — разобиженно возразила ему короткостриженная брюнетка, которой было явно не до смеха. Понимаю её. Он задолбал меня за последние пять дней со своими этими!..      — Да я не шучу, — невозмутимо вякает латентный, как будто не ляпнул только что ничего идиотского.      — Ты безнадёжен, — устало сокрушается Нагата, однако распознать в её голосе подлинное раздражение или искреннее недовольство крайне сложно: с большой вероятностью просто потому, что его там нет. — В таких случаях люди обычно в полицию обращаются…      — А отчего у нас тогда так мно-о-ого работы?      Верно. Если бы каждый по таким, пусть и нечастым происшествиям обращался в полицию, работы было бы больше. В стрессовых ситуациях горожане пекутся о своём сайкопасу, а прийти к нам это всё равно что добровольно пройти киматическое сканирование. Впрочем, я не вижу в этом особой проблемы, ибо таких случаев и так немного.      — Ну да, нам ещё поспорить осталось, — недовольно цокая подошвой по полу, Аоянаги, не поленившись встать со стула, авторитетной походкой сократила дистанцию между ней и доигравшимся сотрудником Бюро. — Ну-ка прекращай, — взывая к совести, чьё наличие у брюнетистого детектива лично мне видеть никогда не приходилось, провинившегося затребовала молодая девушка и от чистого сердца отвесила подчинённому звонкий щелбан по лбу, завершая процесс довольной ухмылкой с тенью грозности в её уголках и позой фертом, упёршись внешней стороной ладоней в бока. Пострадавший от такого членовредительства неприятно сощурился и, бросая в сторону начальницы косые, наполненные бунтующими против вопиющей несправедливостями водами взгляды, безмолвно отвернулся к монитору. Какие-либо протесты с его стороны затерялись в выражении лица молодого человека и так и не достигли ушей отдела: ему подобное рукоприкладство не впервой. Я никак не прореагировала, однако, как и обычно, воображаемо закатила глаза: бороться с таким ненормальным проявлением то ли любви, то ли дисциплины так или иначе без толку. Это омерзительно, как по мне. Обычно так родители детей пытаются воспитывать, но Энфорсеры шатенке не отпрыски — питомцы, что это за наплевательское перепрыгивание через запретные границы формальности? Человечность человечности рознь, а это уже, простите меня, сопли какие-то. Для чего ей это? Мотив тонкой психологической манипуляции звёрушек, дрессировка высшего уровня, чтобы они с её ручки кушали? Какая бесполезная трата лицемерия. Печально, что одну меня возмущает этот театр абсурда. Зато напарница выглядит нисколько не пристыженной или виноватой, осматривает подчинённых с удовлетворением, уютно устроившимся меж смягчённых линий её лица, затем с некой примесью самоуверенности и решимости немного разворачивает корпус, отводя одно плечо назад, и возвращает лезвие своего взора прямиком ко мне. — Тогда часть из нас займётся Хащидой, часть — Абэрэ и Кирино-сан. И, конечно, мы очень рассчитываем на вас, Уэда-сан. Проработайте, пожалуйста, профайлинг, насколько это возможно. Козуки-кун охотно вам в этом поможет, наш эксперт в сарказме. Так ведь? — мило переспрашивая, девушка любовно бросает в спину упомянутого доброжелательно-подтрунивающий взгляд.      — Я этим изначально и занимался, но, Аоянаги-сан... в общем, проработаем. ****      Два часа растаяли бесследно: утекли так же быстро, как гордые, самовлюблённые и человеконенавистнические минуты сна иссыхают капля за каплей, обращая редкое и сказочное блаженство, цену которого даже самая высокая зарплата не в силах оплатить, в тяжёлые паровые сгустки ненависти, коими ты непременно начинаешь задыхаться, стоит лишь осознать, что наступила нежеланная пора вставать. Кстати, раз уж речь зашла о недостатке сна, то он, если ещё не успел, вскоре непременно скажется на нас, а главное на работе серого вещества в мозгу. Время-то пролетело, полночь подкралась незаметно, но дело ни на йоту не сдвинулось. В присутствии самого объективного и непредвзятого свидетеля — офисной тишины — каждый самозабвенно — было бы это так — предавался работе, вороша и перетряхивая гигабайты информации, не спеша попусту беспокоить находившихся по соседству коллег. Не знаю, может, им посчастливилось ощутить хотя бы мнимый прогресс в том, чем они заняты, поскольку мне явно удача сопутствовать упрямо отказывалась.      Безынициативно вздохнув и пытаясь совладать с посягающим на право на моё самообладание возмущением, я позволила себе расслабленно и немного праздно отдаться в заботливые объятья одной из своих любимых поз — положить локоть на стол и полностью опереться на него, обхватив ладонью макушку. Это было похоже на допрос, причём долгий и бессмысленный. Быть в роли допрашиваемой мне не пришлось по душе.      — Слушайте, ну какая вам разница, какие составляющие фуку носил Тома?.. Я же вам уже сказала, что он был очень опрятен и…      Мой напарник по задаче подходил к процессу с полной серьёзностью или делал вид, по крайней мере.      — Потому что даже такие незначительные детали, как манера носить атрибуты одежды, могут поведать нам одну-две интересных вещи о человеке.      — Да что вы говорите… — сардонически процедила я, чувствуя, как навеваю вокруг себя поистине мрачную атмосферу, и с бескрайним безразличием приопустила веки.      — Например, вы, — начал наверняка какую-нибудь тираду в своё оправдание брюнет, — носили свою форму строго и чопорно, отдавая вечное предпочтение застёгнутому пиджаку, идеально заправленному галстуку, тогда как всякие свитера вы бы не признали. А если бы вам пришлось носить старомодную, традиционную сээраафуку или что-нибудь со всякими бантиками, ленточками, воротничками и излишне яркое, вы бы её ненавидели. Так и вижу, как бы вы… кхм… в общем, неважно, — снова эта улыбочка, которую хочется стереть с его лица, с потрохами выдаёт всё самое коварное и невысказанное. Правда, Козуки всё же вышел триумфальным победителем в кампании по реанимированию моего сдохшего внимания, и я снова вернула на него свой флегматичный взор. Оттого ли, что юноша оказался столь меток в своих догадках? В любом случае виду я не подала. А про банты — ничего особенного, какой нормальный человек в своём уме будет любить эту гадость?      — Ну и что дальше-то? — упёрто не собиралась отступать я.      — Значит, верно? — так и добивается от меня признания, гад! — Поскольку мы с вами достаточно проработали, чтобы можно было составить хорошее представление о вашем характере, я делаю такие предложения. Но это легко. А вот с подозреваемым приходится поступать наоборот и отталкиваться от малого, дедуктивно, пытаясь склеить форму характера, исходя из маленьких общих деталек. В разоблачении может пригодиться всё что угодно.      — Вам мало тех общих черт, что я назвала? Профайлинг — это неплохо, когда нужно идентифицировать убийцу. Но с тех пор, как вы пододвинулись к моему столу, я что-то не заметила, каким образом это нам поможет найти подозреваемого, — делаю очевидный акцент на том, что Тома подозреваемый, а не убийца, — если мы будем разбирать такие малозначимые крупицы информации. Оставим это и попробуем рассмотреть что-нибудь поконкретнее. А с утра нужно тщательно обследовать и проинспектировать место работы и прежнее место жительства, то бишь Осо и Тома Гакуэн, поближе пообщаться с коллегами, бывшими одноклассниками и преподавателями, и…      — И чем до этого времени прикажете заниматься? Может, вообще разойдёмся в таком случае? Канщикан, на безрыбье и рак — рыба, а количество раков зависит только от вашей кооперации…      — Ну сколько раз повторять: ничего нового я не скажу. Вы уделяете слишком много внимания деталям.      — А вы последнее время не очень, — прозвучавшее как будто между делом замечание, брошенное голубоглазым Энфорсером вполне дельно и справедливо, было слишком огромным камнем в мой огород. Недавние травмы по этому поводу едва успели зажить лёгкими царапинами, и я не горела и малейшим желанием о них вспоминать. Лицо парня являлось чётким отражением того, как он не пренебрёг чутко пронаблюдать за моей возможной реакцией, коей не последовало.      — Хорошо. Что там дальше? — едва стоило мне спокойно проговорить ответ, как я остро ощутила бессилие и неспособность мимики сдерживать овладевший мною дискомфорт: переносица немного сморщилась, что заставило брови недовольно наклониться немного ниже, а линия губ, так упорно сдерживающая вражеский напор, изменнически дрогнула. Когда на физиономии Козуки бесцеремонно проступило недоумение, я была вынуждена заставить своё лицо немедля уничтожить все мимические доказательства своего положения.      — Доощта? — любезно поинтересовался подчинённый, чем напряг меня ещё больше. Подступал очередной порыв, и мне немалых усилий стоило его подавить.      — Ия, бэтсу ни. Мотто тсузукэтэ, — заверяю я собеседника и для себя решаю: будет безопаснее, если мне не придётся двигать ступнями.      — Окке. Какие-нибудь, может, привычки замечали?      — Привычки?.. Хм… нет, пожалуй… нет, ничего такого не припомню…      Кроме поверхностной информации он от меня ничего не дождётся. Разглашать что-то из наших личных бесед меня совершенно не прельщает: это всё равно, что посвящать собачек в свою частную жизнь, в своё прошлое… Это как-то не радужно. Я и так честно обобщаю и прессую информацию до конкретных определений, сомневаясь при этом, что оно как-то решит дело, поскольку если Тома притворялся всё то время, все сведения о нём обесценятся. Я уже не один раз тонко намекала на это моему подчинённому, а он понял, ибо не дурак, зачем в таком случае продолжать?      — Похоже, с Хащидой всё тщетно, — внезапно уведомила нас с неким разочарованием в своём мягком и нежном голоске Нагата, которая на пару с Канасаки пыталась подробно разобраться с первым образцом. — Как бы я ни пыталась проанализировать всю эту… ну очень компрометирующую информацию, какой-нибудь параллели с Тома провести не получается. Если рассматривать его последние махинации… Сложно представить, чем и почему он насолил ему. Может, дабы оправдать своё первое, а точнее сказать второе убийство, ему необходимо было совести ради выбрать кого-то с аморальным обликом? Но тогда мы точно говорим не о человеке, который убил свою же плоть и кровь. Совершенно не кажется, что убийца возомнил себя великим мессией и страдает от комплекса бога, — нерешительно и вдумчиво сказала девушка-Энфорсер, перекладывая на своём столе некие листочки. Ох я зна-аю, что это за листочки.      — Соо нэ, — холодно подтвердила Инспектор Аоянаги. — Хотя… размещая нашего погибшего сотрудника под рекламой с таким говорящим слоганом… Избавитель от страданий нашёлся.      — В контексте жизнь — смертельная болезнь, передающаяся половым путём, что ли? — переспрашиваю я, как только это всплывает в голове.      — Да, почти так. Вот только в убийствах других жертв такого же чёткого послания на ту же тему я не вижу. В случае с сестрой, например… Я бы описала это как снисхождение ангела на грешную землю. Когда я её увидела, подвешенную там, — сосредоточенность лица девушки была немного нарушена лёгкой гримасой, что поспешило распалить мой, потухший за два месяца гнев, ибо ей посчастливилось узреть это воочию, а теперь сидит тут, кривится, — это первое, что пришло мне в голову. По сей день сложно забыть это…      «В любом случае Сасаяма, какая удача для общества, уже никого своей венерической жизнью не заразит».      — Поэтому насчёт комплекса бога…      — Тогда, если рассматривать дело о фальсификации показателей коэффициента преступности… — черноголовая латентная преступница обратила всеобщее внимание на соответствующий файл, — у Тома с этим всё тоже не так гладко. Что-что, а уж это ему инкриминировать хочется невольно первым же делом, когда сопоставляешь улики с показателями. Допустим, они на этой почве и связаны, вследствие чего Тома решил избавиться от ненужного свидетеля…      — Типа… Хащида помог ему с техническими махинациями? Ну ты и дура, Нагата. Нахрена ему это делать? Выгода вот в чём, скажи.      — Такаги-кун, я ничего и не утверждаю. Просто мы подозреваем Тома в фальсификации его сайкопасу, и это одна-единственная схожесть, которая у них с Хащидой есть, — трель голоса подчинённой начала заметно колебаться, слабо подрагивать, демонстрируя горькую обескураженность девушки тем, как галантно этот шовинист похвалил её за проделанную работу. — Больше не за что зацепиться…      — Плохо искала, значит.      — Заметьте, Такаги-кун, от вас мы не услышали ничего дельного пока ещё, — несомненно, Аоянаги была легка на помине, дабы встать на защиту почти преступницы, которая мнит из себя творческую личность с тонкой душевной организацией. Впрочем, она была полностью права.      — Ох уж эта ваша женская солидарность…      — Дело не в ней. Просто вы бесполезное существо, — немного отвлекаясь от губительной для моего мозга процедуры разбора хроник нашего с Тома знакомства, я внесла свою ложку дёгтя в эту бочку мёда, ибо ну как же промолчать тут… — И это всё, Нагата? — взыскательно уточняю я, просверливая юную представительницу закона взглядом так, что она инстинктивно сжимается в клубок, нервно поджимает челюсть, не готовая встретиться с грузом ответственности, повешенным на этот вопрос. Если я что-то спрашиваю, подразумевается, что я получу удовлетворительный результат, иначе… Я ж не Аоянаги. Пусть не думает, что, коли я приняла участие в её защите, с неё автоматически снимаются обязательства. Если это действительно всё, то она в итоге ничем не лучше Такаги. Отговорочки а-ля «мы хотя бы попытались» пустой звук, если они не меняют ситуации. Обладательница волос странного чёрного оттенка, нужно сказать, крайне не любила разочаровывать лиц выше стоящих, и это далеко не в силу страха потенциальной расправы и бескомпромиссного лишения привилегий: эта шавка хотела быть полезной. Что ж, спасибо, что даже она понимает, как ей повезло находиться сейчас в этих стенах и принадлежать к нашей команде. Поэтому правильно, пусть молится на Бюро и лезет из кожи вон.      — Ну… — осторожно начала она, медленно отводя глаза, — есть ещё кое-что. Незадолго до своей смерти Хащида был активно вовлечён в проект по реконструкции Огиджимы, его партия заняла инициативную позицию в запуске этого предприятия… Он известен как ярый противник заброшенных зон и отличался особым стремлением их ликвидировать… Именно потому-то и подозревался в коррумпированном сотрудничестве с организациями по защите прав человека…      — Это мы уже и так знаем, с ноября ещё.      — Просто я подумала... Он сравнительно недавно начал заниматься именно Огиджимой. Сасаяма-сан и Когами-сан единогласно утверждали, что его нужно искать в Огиджиме… Там же мы нашли тело Кирино Токо и кровь Сасаямы-сан… и теперь Тома, которого там нашли в 98-ом… Возможно, это как-то связано.      — Хащида занимался не только Огиджимой. Той же частью Акасаки, в которой его и видели в последний раз, или Хачиоджи. Это абсолютно естественно: давно пора было заняться этим адским местечком. Что до Сасаямы, то он искал Кирино и каким-то чудным образом нашёл её, по всей видимости. И это уж никак не связано с тем, где побирался Тома в далёком детстве. Просто совпадение одного и того же места. Между прочим, Нагата, это никак не даёт нам ключи к разгадке причины, по которой подозреваемый столь невзлюбил Хащиду. Ваша ассоциативная цепочка бесполезна, — недовольно отсчитала я девушку, в ответ та лишь понуро опустила голову.      — Огиджима, говоришь… — послышалось совсем рядом со мной, и я не поленилась обернуться: Козуки соединил пальцы домиком и уставился в одну точку. Его вид безоговорочно демонстрировал глубокую мысль, в коей юноша, надо полагать, заплутал, причём практиковал это весьма неспокойно. Наверное, без особых успехов думалось ему сегодня.      — Хай? — пролепетала тихо его ровесница, откликаясь на услышанное.      — Да так… неважно, — оповестил он, однако я, зная все его эти заморочки, могла прочувствовать разницу: что-то было не так, что-то затрудняло вращение конструкции, и латентный неохотно собирался озвучивать, что именно. Без разницы. Пусть шевелит извилинами, иначе плакал мой триумф… Пессимизм щедро подпитывала вечно напоминающая о себе вероятность бессмысленности происходящего. Хорошо, мы тут стараемся вообразить, что двигало подозреваемым, по какой причине и с какой целью он всё это затеял, определяя связи между ним, жертвами и мотивами, однако главное слово во всём этом «подозреваемый». Нет точного доказательства, что гражданин Тома является пластинатором, поэтому потуги моего подчинённого мыслить так же могут быть уже в корне неверными: как ты встанешь на место преступника, который преступником-то не является? Но я единственная, кто не одобряет этот метод работы, поэтому, по правилу большинства, я пока тактично промолчу и понадеюсь, что поиски Тома всё же приведут нас к разгадке, ведь его пальчики на контейнере никто не отменял.      — Мне пришёл ответ на запрос видеозаписи с мероприятия в Тома Гакуэн, посещённого и Томой, и Абэрэ, о котором вы просили ранее, — уведомила моя темноволосая коллега голосом, лишённым и подозрения на нотки сонливости. — Если просмотренные записи с камер наблюдения нам ничего не дали, то, может быть, это поможет… По крайней мере, должен же Тома как-то рассекретиться, выдать себя хоть чем-то, находясь в одной комнате с человеком, которого он собирается убить… Только это не поведает нам о его мотивах, но тем не менее неплохой способ проанализировать его поведение в присутствии жертвы. Если это вам поможет, то я сделаю всё возможное.      — Спасибо, Аоянаги-сан, — протирая глаза, учтиво поблагодарил Козуки. Подхалима кусок.      — Только вот придётся немного подождать. У них там свои какие-то проблемы на внутреннем уровне, поэтому просят дать им некоторое время. Видео-архивы за прошлый год на другом сервере, а у представителя охраны, связавшегося со мной, нет к ним доступа.      — Ну естественно. Забавно получить такое среди ночи. Ничего, пусть поработают, — злорадно протянул Такаги, демонстративно откидываясь на спинку кресла.      — В таком случае я схожу проветрюсь и кофе выпью, — сообщила я между делом, отрывая задницу от кресла. Ступню снова безжалостно прострелило, но я воинственно и со всей, прирученной мною силой воли осмелилась сделать шаг вперёд.      «Мать твою за ногу», — проскулила я в мыслях, чувствуя, как пятка болезненно соприкасается с внутренним кожаным покрытием туфли, когда при шаге я распределяю на неё давление, точно босая по осколкам. Безусловно, равновесию ускользнуть я не позволю, но в моей походке должна очевидно быть бросающаяся в глаза тяжесть. Вот же напасть. Раздражение начинает нехило вскипать, стоит мне в очередной раз осознать, кто в данной ситуации виноват. Нет, виновата, прежде всего, я за то, что попыталась выглядеть соответственно событию, чего не стоило делать, но этот как его там тоже хорош: мог оказаться хоть немного более достойным моих жертв, чтобы не было столь обидно за испытываемую мною сейчас жгучую, изнуряющую боль!      — А вы, любезная, — превозмогая иголки, внезапно появившиеся в моих туфлях и изрядно мешающие мне грациозно идти, я укорительно показала в сторону Нагаты пальцем и насупила брови, однако мой гнев по поводу такого бессмысленного и ненужного издевательства над своим телом, которое я намеренно совершила сама же, достигал той точки, что я вольна была расщедриться на токсичные его отходы и этим не ограничилась, медленно семеня к рабочему месту девушки, — извольте заниматься делом, а не строить несуразные причинно-следственные связи на сомнительных совпадениях. Это вам не криминальная романтика из кэйджи-дорам. Меньше, — я с отвращением провожу рукой по её столу, авторитетно и небрежно хватаю разбросанные там разноцветные бумажки, сминая их в процессе, и демонстративно пихаю ей чуть ли не в лицо, — ерундой заниматься надо, — холодно отрезаю я, констатируя этот, без сомнений, неоспоримый постулат с бесцветной и приглушённой злостью в глазах. Похоже, юная поэтесса и предположить не могла, что мне известно содержание тех самых бумажечек, а самое забавное в этом то, что для неё произошедшее, очевидно, конфуз; она по каким-то причинам, явно не связанными с выговором, кой непременно от меня получит, не желала, чтобы я была ознакомлена с писульками собственного горе-сочинения. Писательница-преступница не удосужилась скрыть тот дискомфорт, который обхватил её хрупкие, тоненькие плечи своими чугунными объятьями, то стеснение, что выступило пунцеватой волной на молочном холсте её лица, бесстыдно разливаясь светло-розовой краской в районе щёк, нервозность, заставляющую глазки невольно забегать туда-сюда. Молодая Энфорсер напряженно свела указательные пальцы рук вместе, принявшись ритмично бить их подушечки друг о друга, затем виновато подняла голову на взимающую с неё санкции за нарушение рабочей дисциплины меня и неловко спросила:      — Мита... на но ка?.. — вопрос был задан чуть ли не дрожащим голосом. Что-то мне подсказывало, что он подразумевал вовсе не удостовериться в факте разоблачения её жуткого творчества.      — Естественно. Вы не потрудились их спрятать, ещё и точно нарочно привлекая моё внимание бардаком, — ответила я сурово, вглядываясь во встревоженный оливковый взор подчинённой. В нём, ей-Ками, читалось что-то вроде «И как?», которое она никогда не сможет себя заставить произнести вслух что в силу излишней скромности и застенчивости, что по вине, наверняка, комплексов, что ввиду неуместности данного вопроса в рамках места и времени. Но чем я не замечательный начальник, обладающий редким даром чтения мыслей своих подчинённых? В кои-то веки не мешало бы проявить заслуженную благодарность и, помогая юной представительнице поэтического направления не обременять себя робостью, комплексами и формальностями, великодушно ответить на её немые, бессловесные мольбы.      — Это было отвратительно. Как ценитель литературы я очень пожалела то количество бумаги, что вы запятнали этими вашими бесталанными выплесками бессмыслицы и идиотизма из вашей головы. Ни утончённости, ни благозвучия, ни ритма — какая-то сплошная какофоническая чушь. Нисэ Щонагон, вы способны только охотиться на правонарушителей. О каком искусстве может быть речь, окститесь! А если уж вы такой графоман в поэзии, то, пожалуйста, держите это при себе, желательно в электронном виде и за пятью паролями — главное чтобы это нормальным людям на глаза не попадалось, — одарив жертву своей конструктивной критикой в весьма жёсткой форме, я с полным равнодушием при помощи другой руки скомкала кучу бумажек, однако в сравнении с выражением лица мои пальцы безразличием не отличались, равно как и мягкосердечие им было сроду неведомо в уничтожении надоедливого мусора — вся процессия сопровождалась достаточно слышным звуком шуршания бумаги. Едва ли её крики сравнимы с тем ужасом, кой ей пришлось пережить, став жертвой этой недоделанной писательницы. Ну? Как тебе понравится, когда твоё детище уничтожают прямо на твоих глазах? Впрочем, о чём я? Куда тебе до этого, латентной? Наверняка я бы получила больше удовольствия, сотворив подобное с работой вменяемого, нормального гражданина, ибо реакция последовала бы куда более ощутимая. А этой-то что? Она-то и писала их от скуки небось. В любом случае, очередной повод сравнять её с грязью за халтуру на рабочем месте лишним явно не станет.      Я бросила на подчинённую отчуждённый взор, тогда как она в свою очередь, видимо, пытаясь собрать себя по кусочкам после того, как её жёстоко приложили о стекло реальности, и зализывая полученные при этом порезы, глядела куда-то в сторону пустующими глазами, а затем пробурчала «вакаримащта». Учитывая её характер и ранимость, присущую большинству творческих людей, я ожидала немного другого отношения, бурного, топящего обидой до самой истерики, ну да ладно. И это сойдёт взамен на мои страдания. Однако те, с прискорбием спешу заметить, никуда не делись: стоило мне гордо развернуться и проследовать к контейнеру для утилизации бумаги, как ступни снова прострелило. Я даже не успела толком насладиться мучениями подчинённой, как была вынуждена мычать от боли из-за собственных. Такое впечатление отчётливое появилось у меня, как если бы пальцы от бесконечной тесноты парализовало, и они потеряли чувствительность напрочь, а пятки понемногу трансформировались в бетон и весят не меньше тонны. Каждый последующий шаг виделся мне по-мрачному невозможным, а тот маленький отрезок расстояния, который ему надобно проложить — недосягаемой дистанцией куда-то за горизонт. Избавившись от ненужных личных вещей подчинённой самым наиподобающим образом, я изо всех сил старалась ступать размеренно, но не чересчур медленно, с тем чтобы не показаться немощной калекой. Вот только такими героическими темпами недолго и в действительности ею стать: в своём небольшом, но болезненном сражении с туфлями на каблуках я постепенно выходила проигравшей, поскольку удосужилась немного оступиться. На ногах я, к счастью, устояла, избежав пренеприятной и позорной ситуации, да вот только разнеслось это, как мне казалось, звоном по всем кабинету, потому если кто-то и не видел, как я споткнулась по пути из офиса, то уж точно услышал и оглянулся. Мысленно браня всё на свете, я с каменной физиономией бросила взгляд через плечо, разбирая мельком жалостливый взор напарницы и любопытствующий, принадлежащий Такаги. Как выяснилось, кроме этого придурка до меня никому не было дела: Козуки очевидно скучал или спал или делал вид, что расследует, Канасаки явно занимался делом, а Нагате было точно не до этого после того, как я познакомилась её работы с мусоркой и прилюдно унизила. Стоило мне обрадоваться подобной возможности бесследно убежать, никому ничего не объясняя и не сталкиваясь с удручающим недоумением коллег по отделу, как кое-то услужливо расщепил мой шанс в ничто.      — Мне кажется, их надо снять… — грустно вздыхая, соизволила поделиться со мной советом Аоянаги. Ками-сама, да ей прямо медаль за отвагу надо дать, за такую-то прямолинейность! Прямо не знаю, как и раскланяться перед ней в незыблемой благодарности. У меня-то один-единственный шанс был замять проблему хотя бы внешне, а она стремится выставить её на всеобщее обозрение. Теперь мои подневольные сотрудники решат, что я не просто дура, что посмела выряженная на рабочее место заявиться, так вдобавок ещё и лишённая компетентности, ибо допускаю гоняться за преступниками в случае чего в неудобных туфлях, на которых теперь едва ли передвигаюсь, не то что километры наворачиваю.      В ответ на доброжелательное замечание темноволосой коллеги я безынициативно покосилась себе под ноги, затем, с нечитаемым фасадом, ответила:      — Дайджобу, — ультимативно слетело с моих губ, но, по вей видимости, не достаточно убедительно для моего бывшего сэнпаи. Девушка скептически оглядела меня с ног до головы, затем не спеша подошла ко мне. Все Энфорсеры за исключением Такаги только изображали незаинтересованность, а сами наверняка слушали: кто-то краем уха, кто-то, может, и внимательно.      — Ну да, — произнесла Инспектор абсолютно саркастичную фразу совершенно не саркастичным тоном. — Какой у вас размер обуви?      От такого вопроса я откровенно опешила, изогнула бровь, точно меня спросили, когда в последний раз у меня был секс, напряглась. Зачем она этим интересуется? Какая разница? Хочет заказать мне туфли? Как мило с её стороны, но очень вряд ли их доставят сюда посреди ночи. Неужто вознамерилась альтруистично одолжить свои? Она их что, в нижнем ящике стола держит про запас, как наши предки до появления антистрессовой терапии там держали бутылочку виски? Или она глазомер обувной, решивший, что я, подобно большинству японок, не умею правильно выбирать себе обувь? А вот это уже оскорбительное посягательство на мою любовь к комфортным и красивым вещам. Нашла кого учить. Я недоверчиво сузила глаза, нахмурив нос, и аккуратно ответила:      — 23-ий, а что?      — Тогда я могу вам помочь, канщикан, — послышался несмелый голос Нагаты, на который я в непонимании обернулась. Девушка робко уставилась на меня со своего рабочего места, плавно сделавшись участником разговора.      — Вот видите, как удобно. У Нагаты-сан такой же размер. Наверняка она найдёт, во что вы сможете переобуться, — позитивно заключила Аоянаги, одновременно разъясняя мне, что тут происходит. Сказать, что это было выше моих сил — не сказать ничего. Я, безусловно, очень старалась законспирировать удивление, перемешанное с брезгливостью, которую вызывала у меня одна только мысль о подобном предложении.      — Ценю вашу заботу, Аоянаги-сан, но правда не стоит. Я справлюсь как-нибудь сама. Утром по пути заеду и переоденусь, если никаких срочностей не появится. Не берите в голову, — как можно вежливее начала отнекиваться я, чем вызвала на лице коллеги искреннюю озадаченность.      — Почему нет? Перестаньте скромничать, это вам не к лицу. Положение обязывает. Мало ли что. Да и так расшибиться недолго, — разумно добавился в комплект аргументов шатенки ещё один. Похоже, кому-то действительно никогда не понять, какая мерзость кроится за подобного рода малоприятной затеей. Боже, это нестерильно. Она же Энфорсер. Откуда у неё вообще лишняя пара обуви? Зачем ей: она никуда не выходит — тапочки и хватит. И если напарница в затруднении понять меня, то я не возьму в толк Нагату. Выступать волонтёром после всего, что я минуту назад сказала и сделала, ещё и с неподдельным расположением смотреть на меня… у неё вообще гордость есть, хотя бы где-то, хотя бы чуть-чуть? А может, это загадочный коварный план такой, чтобы меня совесть заела? Не дождётся. Цена мотива может быть дороже спровоцированного им поступка. Полагая, что Нагата ничего не может с такой услуги поиметь, я слепо ступаю в капкан самообмана, ибо никогда не знаешь, что на уме у латентных. Да и не только у них. Добро бескорыстным не бывает. Откуда мне знать, например, что Аоянаги так подставляет меня не из-за беспокойства о моём здравии или благородного чувства долга, а, допустим, в целях защитить вот эту идиотку? Недаром она же промолчала, не вставила даже «маа-маа» какое-нибудь, примирительно разведя руками.      — Это плохая идея… давайте не будем… Размеры не всегда сходятся, существуют разные модели, да и дело не только в этом. Может быть другой подъём ноги, например, — с заумным видом продолжила я бравировать своими знаниями, однако прекрасно осознавала, что чести мне это не делает, а прямым текстом заявить, что мне мерзко, брезгливо и я не желаю оказываться в долгу у собачки за такой пустяк, когда и так её эксплуатирую чуть ли не с первого дня без зазрения совести, я тоже не могу — неправильно поймут, да и работка-то моя сама по себе не для брюзгливых. Если я покажу себя такой изнеженной чистоплюйкой, то лишь дискредитирую свой профессионализм и упрочу свой образ «оджоосама» в глазах некоторых премерзких личностей.      — А ходить так и ждать, пока ноги опухнут вконец, идея отличная. Нагата-сан, сходите, пожалуйста, к себе вместе с нашей упрямой коллегой и одолжите ей во что переобуться, — мягко озвучила просьбу каштановолосая стражница закона, на лице которой ярко давало о себе знать желание закатить глаза или схватиться за голову. В такие моменты спорить с ней не то что бесполезно — неразумно. Я понимаю, что метать бисер перед свиньями, объясняя им элементарные вещи, которые им всё равно непостижимы, себе дороже, да и я не совсем в положении, дабы отказываться.      — Конечно, — с энтузиазмом отозвалась брюнетка, вставая с места и с лёгкой улыбкой приближаясь ко мне. О ужас… Как это вообще возможно, что у неё размер ноги не 19-ый какой-нибудь? Я выше её сантиметров на десять же. Я начала волнительно вглядываться в её ноги, ища в этом всём подвох, однако потерпела поражение и немного скривила линию губ, сетуя на то, насколько незлопамятным можно быть.      — И, может, и с одеждой поможете… Сидеть так не особо удобно, но таковы издержки профессии: вызывают — мы мчимся, — ухмыляясь мне своими шоколадными глазами, беспомощно молвит напарница. О чём она? Одежда? Какая? Зачем она им? Впрочем, я всё равно не одену этот ужас. Мне и в платье нормально. Можно подумать, мы за маньяком гоняться побежим с минуты на минуту! Боюсь даже представить, что за, прости Ками, «одежда» может иметься у этой вот… не просто Энфорсера, которой она к чертям не сдалось, а у лица женского пола, которое свою гендерную принадлежность в состоянии оправдать только голосом. Факт, что её не смущает её жуткий цвет волос, расставляет для меня всё на свои места. А самое главное: у нас разная, абсолютно разная комплекция, мою дрожащую коллегу это не смущает? Другая бы на моём месте и вовсе оскорбилась бы подобной беспардонностью.      Я выдохнула и прикрыла глаза. Катастрофично. Что ж, ладно. Надо стараться видеть во всём плюсы, в конце концов. Я только получила полный контроль над расследованием… Не позволю этому омрачить сегодняшний день. Зато это замечательная возможность воочию увидеть жилищные условия, предоставленные собачкам государством вместо изолятора. ****      За эти печальные и заунывные четырнадцать месяцев моей службы в Бюро Общественной Безопасности мне, как это ни странно, ни разу не довелось побывать на втором, доступном Энфорсерам этаже высотки — этаже, отведённом исключительно на апартаменты моих горячо любимых подчинённых. Целый этаж для того, чтобы расположить определённое количество сотрудников —не жирно ли? Не много ли чести? Первое время я не могла взять это в толк, пока мне не объяснили, что у собачек не маленькие среднестатистические японские квартирки, а приличные апартаменты в прямом смысле, приличные, нужно уточнить, не только в отношении количества метров на квадрат. Более того, квартиры обустроены таким образом, чтобы отвечать индивидуальным нуждам жильца, то есть если латентный хочет себе пачинко или комнату-кинотеатр, администрация понимающе пойдёт навстречу. Безусловно, в пределах разумного, но тем не менее. И это всё помимо достаточно высокой зарплаты, которой собачки вольны распоряжаться почти как душа их соблаговолит. Мило, не правда ли? Безусловно, государство так расщедривается не из великодушия и по доброте душевной, это хитрый и продуманный план, направленный на тонкую и незаметную манипуляцию пушечным мясом, и всё же меня это порядком удручает. Поэтому среди латентных Энфорсером быть круто — редкая и благословенная привилегия, даруемая лишь избранным психам. Они обязаны целовать нам ноги за подобное снисхождение, а они ещё и нахватались дерзости права аморфные какие-то качать!..      Задумавшись об этом в который раз, я лениво упустила момент, как лифт достиг нашего пункта назначения, и мне безрадостной в сопровождении такой презренной сейчас брюнетки пришлось последовать на выход, минуя довольно фешенебельно отделанный холл. Шла я осмотрительно и начеку: всё-таки вражеская территория как-никак, а поставленные на стражу дроны то тут, то там мне доверия не внушали. Именно в этих стенах, вероятно, потенциальные преступники развлекаются в своё свободное от дежурства время. Мы подошли к автоматической двери, по обе стороны которой грозно стояли дроны, и Нагата поспешила отворить её посредством своего щиккокан-девайса. Инспектор, кстати заметить, имеет полное право доступа в апартаменты Энфорсеров, к которым приставлен, посему назвать данное пространство личным едва ли резонно.      Перейдя заветную границу, я принялась озираться по сторонам, после чего на уровне одних лишь рефлексов приподняла ногу, немного согнув в колене, и, отводя правое плечо назад и тянясь рукой к ступне, сняла с себя дьявольскую туфлю, позволив облачённой в тонкий капрон пятке встретиться с антарктической поверхностью пола, затем проделала сию процедуру и с второй туфлёй. Холод плитки меня ни капельки не пугал, даже наоборот: как будто я приложила кубик льда к распухшей, обагрившейся шишке, снимая хрустальным камешком охвативший её жар. Я снимаю обувь так же часто, как и, скажем, чищу зубы — я неосознанно проделываю этот рутинный обряд день ото дня, не удосуживаясь обратить внимания, но сегодняшний мне по-настоящему запомнился: ощущение, как будто я похудела на килограммов двадцать. Пальцы, хоть и зудели от онемения, вроде бы можно было ещё спасти, и это не могло не радовать. Моя подчинённая не запамятовала о том, что следует извиниться, что второй пары тапочек у неё не предусмотрено, и всенепременно предложила пожертвовать своими, на что я брезгливо ответила коротким и немногословным «кэкко дэс».      Апартаменты у моей подчинённой оказались весьма чистыми — что, в принципе, не так и удивляет, раз она всё-таки девушка — и даже уютными, выполненными в тёплых тонах, приятных глазу и успокаивающих, а не в тёмных, коими я себе представляла всегда собачьи норы. В среднего размера гостиной, которая была объединена с небольшой кухней, располагался диван из бежевой, вероятно, искусственной кожи, а усевшись на него, можно было любоваться небольшим деревянным журнальным столиком напротив, который возложил на себя ношу, по всей видимости, голограммной вазы с цветами. С учётом других стандартных мебельных атрибутов комната выглядела слишком нормальной, готовой рассказать о своей хозяйке как о умиротворённой и сбалансированной натуре — какая лживая комната, владелица-то с отклонениями. Любопытно, им самим дают право выбора голограммного интерьера и это Нагата специально всё так изящно завернула в обёртку иллюзорно адекватного жильца? Безусловно, я не страдаю больше стереотипами новичка, но если Энфорсеры кажутся здоровыми на рабочем месте, они уж точно не могут ими быть за его пределами. Что-то тут не так.      Подчинённая в непонятках слегка расширила глаза, осматривая меня и, по всей вероятности, поймав изливающийся скепсисом взгляд. Ещё бы: я ожидала увидеть нечто, отдалённо хотя бы напоминающее убежище пацанки, а тут…      — Осуваттэ кудасаи, — учтиво предложила сотрудница, несмело взирая на меня с толикой дискомфорта: наверное, наличие начальницы в доме изрядно давит и не позволяет расслабиться. То-то же. — Кутсу о сагащтэикимас, — теперь живее оповестила темноволосая, приправляя сказанное невесомой улыбкой в уголках губ. Не тут-то было.      — Ещё чего. С какой стати я вам доверю что-то подбирать? — с возмущением изъявив несогласие, я метнула в девушку недружелюбный взор. — Я сама.      От того подавляющего и стального тона, которым я озвучила свои намерения, могли бы пошатнуться стены, не будь конструкция в разы сильнее вибраций моего голоса, однако для того чтобы пошатнуть и без того зыбкое равновесие этой девушки, его с лихвой хватило: она выразительно продемонстрировала изумление на лице, в некой растерянности сделала кивок и в итоге незамысловатым жестом сообщила, что пропускает меня вглубь своего убежища. Можно подумать, кто-то стал бы его дожидаться. Ничего не мешает мне тут хозяйничать, ибо знать не знаю о наличии патримониальных прав у собачек, хотя по закону на личную недвижимости они, к сожалению, прописаны (а ведь сколько жилья замороженного пропадает!), но данная конура — собственность государства, а мнить из себя вежливого гостя перед шавкой и подавно не стану. Где тут её три-пять вешалок с одеждой?      Тремя-пятью вешалками с одеждой почему-то оказался целый шкаф, смиренно приютившийся в углу комнаты и тут же бросившийся в глаза, стоило мне нарушить царящее в этих покоях одиночество. Собственно, спальня Энфорсера женского рода — прямо экспонат из музея, диковина какая. Нужно заснять и выложить на какой-нибудь сервис видео-хостинга: сколько латентных и прочих нищебродов взлелеют после увиденного мечту немедля сделаться Энфорсером. Впрочем, меня не столько беспокоили размер и удобство кровати, сколько ширина шкафа. Зачем узнице четырёх стен — пусть то офисных или квартирных — такой ширины шкаф? Или он по стандарту такой? Да, должно быть так. Совершив доблестное инспектирование хранилища её ширпотреба, то есть одежды, я не поленилась взыскательно сделать обзор всего помещения —и вот тут-то этот всем известный, мистический и извечно использующийся в качестве отмазки творческий беспорядок явил себя во всей красе. На краю кровати, на подоконнике, у стола и на нём, естественно, валялись все эти цветные бумажки, где-то мятые, где-то скомканные, где-то ровные, какие-то даже торчали из закрытых книг в виде то ли закладок, то ли просто случайно угодили между страниц. Книги, не трудно было догадаться, по большей части, если не полностью, принадлежали к поэтическим сборникам. Мне только одно не ясно было: к чему они ей в таком виде, плодя бардак, когда можно всё в одном месте хранить? Я, конечно, ничего против не имею, но за бумажные книги нужно не просто дорого заплатить — их, в первую очередь, необходимо достать, что сделать для девушки её положения весьма проблемно. Для чего хлопоты? Если только она не умудрилась перевезти их в качестве личных вещей.      Пока я пребывала в своих глубоких раздумьях и была занята поиском чего-нибудь компрометирующего и чем можно было бы впоследствии уколоть, Нагата уже прытко подобралась к шкафу, игнорируя, вероятно, мой отчуждённый вид. Девушка раздвинула его дверцу, наглейшим образом призывая моё заострившееся внимание, по команде которого я спешно развернула голову и ближе подошла к подножью устеленной тёмно-лиловым покрывалом (таков, по крайней мере, был цвет голограммы) кровати. Пристроившись там достаточно удобно и свободно, выпрямившись в начальственную позу, я с требовательным лицом наблюдала, как брюнетка услужливо и оперативно принялась выгребать одну за другой из шкафа вещи, укладывая их аккуратно на кровать подле меня. Делала она этого немного напряжённо, поскольку некая воздушная неуклюжесть проскальзывала в её движениях, но от моей прозорливости улизнуть не смогла. Я неохотно, с надменным отвращением, словно пронизанная страшной, тяготеющей надо мной необходимостью, связывающей мои истинные желания и не дающей им воли, наклонилась к разложенным специально для меня предметам гардероба и недоверчиво посмотрела на них. Сомнение, теплящееся в моём усталом взоре, было ощутимо даже в частичках атмосферы, и, я уверена, моя юная подчинённая только и делала, что ждала, пока я с предсказуемым удовольствием и смаком потороплюсь их реализовать в виде саднящих утверждений.      Я тихонько присела на краешек постели, совсем рядом со всем этим тряпьём, дабы было удобнее его исследовать, что мне хотелось делать меньше всего и было брезгливо, а между тем латентная припала на колени, опустившись вниз к полочке с обувью. С пафосным фасадом знающего толк в этом деле, искушённого эксперта, что несильно-то преувеличено, я зацепила крючок вешалки указательным пальцем и приподняла одну рубашку, вертя её и рассматривая то со спины, то с лицевой стороны, мысленно отмечая, как верно она прострочена, как рукодельно пришиты пуговицы, как сделан крой воротника… Рубашка была как рубашка, совершенно простая, белая, но суть не в этом. Заинтригованная, я провела рукой по атрибуту офисного дресскода, ловя кончиками пальцев мягкое, приятное ощущение от, очевидно, хорошего качества ткани, и моя физиономия в замешательстве застопорилась, переставая быть способной изображать плюсованное на пафос отвращение. Теперь я выражала некую любознательность, словно молодой и неопытный учёный столкнулся со странным для его миропонимания фактом, с нотой, выбивающейся из стройного гимна науки. После сего действа моя удручённость обнаруженным заставила довертеть рубашку до того, чтобы высмотреть на изнаночной стороне фирменную этикетку. Впрочем, как бы я ни любила красивые дорогие вещи, привычкой запоминать алфавит брендов была не обременена, поэтому марка мне мало о чём говорила, однако пощупав и посмотрев вещицу вблизи, высчитать приблизительную стоимость с моим намётанным на хорошую одежду глазом несложно.      «Ками-сама, какого чёрта деревенщица без вкуса и не способная даже голову в порядок привести приобрела подобного рода рубашку? Как это вообще возможно?» — с негодованием вопросила я саму себя, откладывая предмет одежды в сторону. «Подумаешь, одна хорошая рубашка, мало ли…»      Однако мой скепсис был постепенно раздавлен. Сначала я обнаружила ещё немало вещей такого же и порой лучшего качества. Затем меня застало врасплох то, что одежда Нагаты вовсе не ограничивалась рабочими костюмами, как, я была незыблемо убеждена, обязана была: среди всего этого добра можно было встретить несколько пар джинсов, рубашек, блузок другого стиля, юбки и — о боже! — платья! Платья и юбки вот у этой девушки с имплицитно выраженными гендерными признаками? Или она их скупила, чтобы убедить себя таким образом в собственной женственности? И в конце меня добил общий объём её гардероба, при том что она выборочно доставала свою одежду и показала мне, по-видимому, не всё, а юбки и платья попали в моё поле зрения ишь потому, что висели на одних вешалках с другой одеждой, вываленной из шкафа. Вешалок купить себе она не догадалась. Не моё дело. Но для чего Энфорсеру столько вещей, причём разных? Ей же некуда их надевать. Я бы поняла, если бы это была Караномори, но эта-то? Куда тебе, дорогая? Посмотри на себя, вспомни, кто ты. Это же смешно.      — Приглянулось что-нибудь? — несмело изволила поинтересоваться брюнетка, взирая на меня обеспокоенно и держа в руке пару кроссовок. А они ей зачем? Может, тут отыщутся ещё и лодочки на шпильке с позолоченными пряжками? Судя по такому замешательству, застывшему тёмной тенью в зелени её глаз, сотруднице Бюро моё лицо о многом говорило. Моё внимание остановилось на её миниатюрном силуэте, и я поприветствовала хозяйку шкафа холодным взором.      — Вы о чём вообще? — смотрю на неё, как на последнюю идиотку на планете. — Даже если бы, не приведи Ками, мне что-нибудь да приглянулось, оно бы попросту на меня не село, — с чувством собственном превосходства и в этой, чисто женской гонке заявила я, надеясь расстроить эту по неоправданными причинам шмоточницу.      — Верно… — как если бы с искренним осознанием, произносит она, ни капли не обескураженная или задетая, — я могу попросить у Караномори-сан или Кунизуки-сан. Их точно подойти должны…      Это даже не смешно. Мне что, ещё раз, популярно, по слогам тебе объяснять надо, чтобы до тебя дошло? Эта девчонка надо мной издевается. Интересно, если я скажу «попроси», она вот так пойдёт и попросит? Будет унижаться перед другими, чтобы угодить унизившей её? Я самодовольно хмыкнула.      — Ещё чего не хватало. Ну, показывайте, что тут у вас, — командным тоном зазвучали слова, и я настойчиво протянула руку. Нагата послушно, аккуратно передала мне кроссовок. Я испытующе оглядела его, в который раз отчаявшись, ибо тот принадлежал к спортивным товарам известного хорошего производителя, потом проделала с ним тот же ритуал, что и с рубашкой, повертела так и сяк, убедилась, что размер действительно мой, снова оказалась в приступе озадаченности на тему «как такое может быть?» и закончила досмотр красочной от брезгливости гримасой, выдавила: — Сойдёт.      — Они не надёванные ни разу, — видимо, с благородной целью порадовать меня хоть немного, утешила черноволосая. Я саркастично вздёрнула бровью.      — Как и весь ваш гардероб, — удержаться от данной ремарки было нестерпимо трудно. Технически Нагата могла бы их надеть, спрятав за голограммой всю неуместность выбора, тем не менее делать этого не сочла нужным. Я мысленно удовлетворилась вызванным моим комментарием смущением, кое девушка показала, слегка отводя глаза. Зря она это сделала. Я нагнулась и принялась обувать кроссовок, дабы убедиться, что мне комфортно, мимоходом спрашивая: — Вы случаем не шопоголик? Это вроде как лечится, даже у латентных, надо полагать, — проговариваю и встаю, смахивая волосы с лица, делаю несколько шагов на одном месте. — Или, быть может, вы одежду коллекционируете? — мимоходом гляжу на свою ступню, оценивая, как сие выглядит, затем понимаю бессмысленность этого, ведь всё равно скрою голограммой. — Знаете, как некоторые люди марки собирают, любуются ими, ибо больше ничего с этой бесполезной штукой сделать нельзя, или допотопные диски с кино себе в целые кинотеки заводят, не смотрят их, и им совершенно не важно, что Blu-ray уже лет тридцать как не существует… — придя к выводу, что нога чувствует себя вполне комфортно, а главное безболезненно, я снова сажусь на кровать и медленно стягиваю с себя кроссовок, — … так и вы.      Поднимаю на девушку голову и с интересом гляжу, явно ожидая от неё ответа. Та конфузно разводит плечами, медленно переводя взор на всю эту мирно покоившуюся на постели одежду, как-то грустно вздыхает и постепенно отвечает:      — Мне не на что особо тратить деньги, я даже перевести их на чей-нибудь счёт не могу. А копить по той же причине мне смысла нет. Вот я и… — она смотрит по сторонам, — покупаю то, что мне нравится. Я могу носить их только тут, дома, некоторые и вовсе примерить только один-два раза… затем снова повесить и забыть до следующего раза, пока не загляну в шкаф. Но когда покупаешь какую-нибудь красивую вещь, ждёшь её доставки, открываешь фирменный пакет, разворачиваешь бумагу, в которую она так заботливо обёрнута, чувствуешь приятный запах новизны, нежность материи, примеряешь… Представляешь себя в тысячи других образов. Живой, яркой… а в голограмме ты словно голая. Даже обернувшись в газету, будешь ощущать себя защищённее. А так мы точно софт, который оборачивают в цифровой интерфейс….      Сказать, что я не понимаю, о чём она толкует, или сама не думала об этом раньше — нагло соврать. Вот только откуда бы ей знать все эти чувства? С чего бы? Мы обе выросли на голограммной одежде, я просто отличаюсь особой у себя любовью, требующей от меня тактильного удовольствия от контакта с шёлком, кашемиром и прочей прекрасной материей, да и воспитывалась я в семье, которая не пренебрегает всяческими материальными прелестями, но ей бы с чего обзаводиться таким мыслишками? Кос-девайс это здорово, это гениально, это удобно — вот всё, что ей следует постулировать. Что она вообще знает о подобном? Кого она из себя корчит? Что, замечталась о лучшей жизни тут, в четырёх стенах? Представляешь себя героиней какого-нибудь сопливого эпоса? Быдло замахивается на какие-то недосягаемые просто жизненные вершины. Я вас умоляю. Быдло невозможно выветрить даже красивой одеждой.      — Меня это даже вдохновляет… Да и, мне кажется, то, что я латентная, не лишает меня права радоваться таким глупым, человеческим вещам.      Ну ничего себе. Вот она, оказывается, какого о себе мнения! Из оперы «я тоже заслужила кусочек человеческого тепла»! Да сейчас! Нет, лишает. Обратившись латентной, ты заочно перечеркнула и все законы, и все права. И почему это твоё счастье стоит так дорого и наличествует в твоём шкафу в подобных объёмах?      — Наверное, из-за того, что я родом из семьи с достатком ниже среднего, мне сложно удержаться от такого баловства, которое мне позволило Бюро. Теперь я, видно, компенсирую то, чего была лишена в детстве… потому что всегда хотелось вот так… — девушка мечтательно прикрывает глаза и простодушно улыбается. Отвращение на моём лице настолько очевидно, взгляд въедлив и жгуч, что она ненароком поначалу теряется, а потом и вовсе пугается, что взболтнула лишнего, посему прибегает к эскапизму и тотчас же меняет тему, пока я целомудренно отмалчиваюсь, чувствуя, как капельки яда медленно стекают с языка, ошпаривая его при этом своей кислотой. — Ано… у меня есть свитер, он достаточно широкий. Я думаю, вам не будет тесен, — хозяйка апартаментов мчится обратно к шкафу, прошмыгивает в открытое пространство, скрывается за второй, не отодвинутой створкой, а затем, благодаря своей конституции ловко, виртуозно изворачивается и, цепляя собой какую-то висящую одежду, возвращается ко мне со свитером в руках. — Корэ, — вертикально протягивает обе руки ко мне, подавая атрибут одежды. Я с пренебрежением принимаю его, в воображении упиваясь мыслью о том, как придушила бы её вещью, цена которой дороже цены своей обладательницы, и по какому уже кругу недоверчиво осматриваю. — Ещё у меня есть джинсы… — Энфорсер услужливо и хлопотно тянется к вещам на кровати, начиная те впопыхах перебирать.      — Какие джинсы, вы что? Они если на мне и сойдутся, то этот детский размер меня явно задушит, — без угрызения совести преувеличила я, подарив брюнетке взгляд, громко диагностирующий её как дуру особой породы. — Найдите какие-нибудь штаны пошире, чтобы тянулись, раз уж Аоянаги-сан так настаивает на том, что мне необходимо переодеться, — недовольно бурчу я, что Нагата, будучи примерной моей рабой, тут же бросается на поиски нечто подобного. К моему дикому сожалению, она его находит. Я нехотя беру штаны, показательно щурясь. Ей совершенно не важно знать, что я вынуждена признать свою ошибку относительно мнения об её выборе в одежде, хотя я по-прежнему жажду найти этому какое-то другое объяснение, но компенсация детских страданий звучит весьма правдоподобно, почти железно, и всё же, в конце концов, желание красиво одеваться не означат умение красиво одеваться. Самое неясное — почему, имея в гардеробе хорошие вещи, на работу она ходит в такой посредственности? Сдаётся мне, потому же, почему и не красит волосы.      — Не обижайтесь на неё, Аоянаги-сан права: переодеться просто практичнее будет. Хотя я знаю, что в таком платье, как на вас, пусть и обтягивающем, безумно удобно и нисколечки не тесно: это же кашемир. Он словно окутывает тебя в невесомый, нежно-ласковый, заботливый такой комочек, что тебе и легко, и тепло, и одновременно так приятно-приятно… — понимающе глядя на меня, рассуждает латентная, и в процессе описания прекрасных преимуществ кашемира лицо её точно сияет.      Какого чёрта? Деревенскому быдлу, ещё и латентному, ещё и такому невозможно привить ни любовь к красивой и качественной одежде, ни понимание, чем она отличается от дешёвки или голограммной, а она тут стоит разглагольствует об этом, словно имеет на то право! Это позерство такое, чтобы склонить меня на свою сторону? Чтобы заполучить более человеческое отношение? Что, кофе приносить надоело? Этого просто быть не может. Наверняка она подбирает себе вещи, просматривая каталоги с сетами голо-одежды, где каждый атрибут уже скомбинирован, потому ей и думать нет нужды — это как калька или копирка, многие так делают. Она только и способна, что свои никчёмные и бездарные писульки строчить. Как же меня это выводит из себя…      Жестокое желание взять её за волосы и обмокнуть головой в лужу дерьма властно охватило меня, будоража внутреннее спокойствие и искажая внешние, праведный гнев истерически метался в поисках выхода, хотя бы словесного, ибо другой тому неведом, но вероятно, что ситуация, в которой я всё-таки оказываюсь пленённой в роли должника, в тиски зажала кипящие эмоции и пыталась, точно дамба — потоки воды, их перенаправить, заставляя всасываться назад в русло той реки, из которой те протекали. Я нахожусь в её комнате, собираюсь надеть её одежду, и она фактически является моим негласным спасителем от незавидной для моих ножек участи… Но с другой стороны, она сама вызвалась, волонтёрка недоделанная, ещё и после того, как я прилюдно оскорбила её творчество, а она за добавкой пожаловала, — не мазохистка ли? — а идея с переодеванием и вовсе не моя, это Аоянаги у нас инициатор. Так почему же я должна чувствовать себя перед ней в обязательствах, если выручать себя не просила? Ну уж нет. Это снимает с меня всякую этически-моральную ответственность. Вот она, такая маленькая и беззащитная, глупая и жалкая, стоит напротив и смеет корчить из себя нормального, заслуживающего не меньше остальных людей счастья, пусть и такого пустякового, гражданина… и мне вовсе не хочется дожидаться, пока прорвёт дамбу — ведь можно разрушить её и самой…      Если для каждого поступка, пусть даже маловажного иррационального и не несущего выгоды, обязательно нужен мотив, то как суметь различить истину ото лжи, естественное от приобретённого, опасное от безопасного? Если и серийному маньяку, и глупой латентной, и целеустремлённому юноше для совершения тех или иных деяний требуется продиктованная холодным разумом и вечноживущим эгоизмом причина, то насколько правильным будет уравнивать их? И если мотивы, цели, способы их достижения и вызванными ими последствия служат тем спасительными оправданиями или губительными приговорами, то как сортировать их по качеству? Если мотивы Тома благороднее мотивов Нагаты, то можно ли считать его добром, тогда как его действия имеют большее значения и влекут за собой множество последствий, а в мелочной корысти и лицемерии Нагаты пострадает лишь она одна?      В таком случае что движет мотивами моих поступков? Наскучившая ли то заурядность, в коей я погрязла, как искусный лжец в паутине собственно сочинённого вранья? Глобальность возложенного на мои плечи груза ответственности, кой диктует мне необратимость и неизбежность тех или иных решений, точно жестоко спланированная игра, в которой оба варианта ответов равноценно проигрышные? Те самые мотивы, возможно, пылились на глубине сознания и в ближайшее время, неведомо мне, не собирались поддаваться лучам просветления, дабы явить своё изуродованное лицо на свет божий. ++++ *митсуюби — поза, при которой человек падает на колени в поклоне, опираясь на руки? А точнее на три пальца каждой руки, поэтому поза дословно переводится «три пальца». *Киёку гозаимасэн — I don’t recall (не припоминаю) — политическая хитрость, которую используют политики, дабы увиливать от ответа. Фраза стала известна благодаря Альберто Гонзалезу, который употребил её 71 раз во время дачи показаний. *SP (Security Police) — телохранитель. *изакая — разновидность заведений в Японии, нечто вроде аналога паба. Обычно их посещают сарариманы после работы, дабы, вероятно, выпить (или надраться), поскольку в основном, как следует из названия (магазин, где обитает алкоголь), там подают выпивку и закуску. *бунсэкикан — аналитик *M. O. (lat. Modus Operandi — образ действия) — в юриспруденции означает описание способа преступления, хотя многими криминалистами — моё личное наблюдение — толкуется по-разному, часто приравнивается к «почерку». В криминалогии является одним из основных инструментов в профайлинге. *сээраафуку — форма-матроска (как у студенток Осо). Поскольку фуку в Японии всё больше подвергается западному влиянию, прослеживается тенденция к более современному, кэжуал или серьёзному стилю, им предпочтение и отдаётся. Не мудрено, что в ранобэ такую форму назвали «старомодной». *Ия, бэтсу ни. Мотто тсузукэтэ — да так, ничего, продолжайте. *кэйджи-дорама — жанр дорам про копов. * Мита... (на но) (ка)? — вы их видели? * Нисэ Щонагон — Лже-Сэй Щонагон. Игра слов, основанная на «нисэ» («подделка») и имени исторической творческой деятельницы при дворе во время эпохи Хэйан, Сэй Щонагон, в числе заслуг которой также и поэзия, поскольку «и» на конце «Сэй» редуцируется. *вакаримащта = вакатта *23 = 37, 5 (это большой размер ноги для японки) *оджоо-(сама) — дословно «принцесса», так ещё называют типичных дочек богатых родителей, избалованных и т. п. Не путать с «оджочан», коим Масаока склонен обращаться к Баканэ и которое наши сабберы перевели как «барышня». О_о *патримониальное право — право на собственность (имеется в виду имущество, движимое и недвижимое), в русской юриспруденции имеет иное толкование (употребляется в финансовой сфере, то бишь там акции замешаны, ещё акций латентным не хватало), но мы с русским правом дела не имеем, поэтому… *пачинко — игровой автомат, представляющий собой промежуточную форму между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом, необычайно популярен в Японии. *кэкко (дэс) — нет, спасибо; обойдусь. *Осуваттэ кудасаи — присядьте, пожалуйста. *Кутсу о сагащтэикимас — я пойду поищу для вас обувь.