In The End

     Я никогда не отличалась особой любовью к роду человеческому; даже будучи неопровержимой его частью, принадлежа к нему и якобы гордо нося сие звание, я нисколько ни чуралась вступать время от времени в приступы человеконенавистничества, но, поскольку по социальному кодексу жизни мне положено людей терпеть, мириться с ними и даже взаимодействовать, а что ещё распрекраснее — защищать (последнее и вовсе по профессиональному кодексу положено), то подобная практика мизантропии угасала так же быстро и незаметно, как нежданно и яростно навещала, симптомы зловредного недуга проходили весьма безболезненно. Я временно ненавидела всех и вся, накапливая в себе фрустрацию и раздражение. Разумеется, безболезненность безболезненности рознь, потому что если я ни на кого не набрасываюсь, как некоторые у нас в Отделе, это далеко не отменяет опасности накопления негативных эмоций. После такого обязательно надо пару рецептиков из ментальных диет применить. Не нужно, наверное, впадать в крайности и давно пора было бы привыкнуть, но, чёрт возьми, как тут не изливаться презрением к роду человеческому, когда, безуспешно измеряя, по всей видимости, площадь самого жуткого района окрестностей столицы пешочком на протяжении уже каких часов, только и делаешь, что порой встречаешь куски мусора, барахтающихся в этой тёмной и грязной помойке, которые при видя тебя вытаращивают свои то пожелтевшие от какого-нибудь цирроза печени, то украшенные рябиново-красными надломленными полосами глаза, как будто белок в них потрескался подобно стеклу и обнажил сквозь трещины кроваво-красные воды, спрятанные за ним, да так выпучивают, словно я всадница Апокалипсиса, пришедшая за тем, чтобы обратить это гиблое место в прах. Дёру дают, только завидев фирменную куртку, а ведь мы и так аккуратны, стараемся внимания к себе не привлекать. Слишком много для меня ошибок природы за один день: я устала. Наверное, недаром работники реабилитационных центров столько получают: смотреть на эту безнадёгу каждый день свело бы меня с ума. Чрезмерно мерзко. Всех их Элиминатором.      Внутренняя сторона ладони здорово зудела и начинала гореть — с каждым поворотом мне казалось, что резцы пластикой крышки вопьются в кожу и, разорвав её, проникнут прямиком вовнутрь, разодрав потом и мясо. Дрон, расположившийся напротив меня, злорадно, как мне чудилось, наблюдал за моим несчастными и, должно быть, вызывающими жалость даже у бесчувственной железяки страданиями, мигая своим красным глазом. Обессиленная, со слабыми от голода пальцами я была не ровня грозной бутылке с водой, которая минуту назад была извлечена из чёртового дрона. Сдала бы его на металлолом: мы как раз стоим у заброшенного железоделательного завода. Мышцы скул сжались, превращая щёки в камень от напряжения, глаза зажмурились, ещё один поворот — и мне точно бы разломило руку, однако проклятая бутылка, испустив слышный свист, наконец-то открылась, и я немедля приложилась к горлышку сухими, обветренными губами, со всей возможной алчностью поглощая освежающее содержимое. Оторвавшись от неё и, прежде чем закрутить обратно, оценив объём испитого, я ничуть не удивилась, обнаружив, что пластмассовый сосуд был наполовину пуст. Небрежно бросила эту заразу дрону, выдохнула. Иллюзия облегчения обволокла меня на некоторое время, но затем медленно пожирающая усталость, смакующая каждый кусочек покидающих меня сил и запивающая это всё нарастающим раздражением, громко и самодовольно давала напомнить о себе, зловредно посмеиваясь над своей беспомощной жертвой.      Пешком я ходить могу долго, пейзажами любоваться, например, воздухом дышать, пение птиц слушать. Романтика да и только. Загвоздка вот в том, что дороги здесь отвратительные: грязные, устеленные мусором разного вида, некоторый я и вовсе никогда в жизни не видела; асфальт давно потрескался, что даже кажется, будто его сломили мини-оползни и он набух и торчит кусками, а между пробоинами — густая смесь из грязи, какие-то камни вперемешку с бумажками и прочее, предназначенное обычно на вывоз; в тех местах, где асфальт раскололся широко, и образовалась достаточно глубокая впадинка, лужи размером с ванночки для ног, едва ли меньше: наступишь — и ступня потонет по щиколотку, если не больше. Мерзость. О такие кочки всю подошву сбить можно, и это самое безвредное, что произойдёт. Будешь неосмотрителен и тороплив — ногу легко подвернуть можно: нормальные люди к таким дорогам не привыкли. Потому пока проберёшься через такие препятствия, метр покажется тебе километром, ноги начнут отваливаться. Что до пейзажей, то можно насладиться архитектурой обшарпанных зданий различных предприятий индустриальной направленности или грязными, казалось, заплесневевшими какой-то налиплой на них мерзостью стенами домов, заброшенных и не очень, спавшими в обнимку с мусорными баками бомжами или просто раскинувшимися посреди улицы или где-то за углом пьяницами, иногда целующими лужицу собственной рвоты, в старой, потрепанной грязной одежде и со страшными лицами. Правда, подстрелить хоть одного такого мне не удалось: вечно то пяти, то восьми единиц не хватало. Сопутствовали мне в этой затянувшейся на день экскурсии ночью неоновые огни и неспокойно искрящиеся мрачным светом фонари: они мигают время от времени, и ты всё ждёшь, когда же они погаснут наконец, сломаются, взорвутся, но почему-то ничего не происходит, они продолжают так странно и неспокойно работать — видимо, так надо. В замызганном, а кое-где и пустившем трещины хрустальными паутинками стекле витрин, когда-то служащих своим коммерческим целям, моё отражение почему-то пугает: то ли больно вид изнеможённый, то ли представлять себя на фоне всего этого бесчинствующего хаоса и одновременно мёртвого, стабильного спокойствия — ведь не поддаётся логике тот факт, что местные жители здесь не просто смирились с этим хаосом, они борются за него, спасаются в нём, продолжают и хотят в нём существовать, не желая мирно сдаться и отправиться в стерильный бело-прозрачный бокс, предпочитая обманчивую и играющую с ними, грязную и бессмысленную, заведомо безнадёжную свободу — мне жутко. Воздух в некоторых частях Огиджимы просто невыносим: какой-то прелый, сырой, вонючий, в зависимости от запущенности того или иного блока; порой в нос ударит нечто, напоминающее запах такояки или никумана, но я бы, даже будучи голодной, вряд ли отважилась попробовать местную еду. На улицах либо по-кладбищенски тихо, что скрипучим эхом, словно поток музыки, доносящийся из клавиш расстроенного пианино, переговариваются дома, стоит тебе несильно ударить оземь обувью, то, наоборот, оживлённо шумно: где-то возмущённо грохочет сигнализация, отчаянно возвещая обладателя автомобиля о совершённом на него покушении, из немытых окон доносятся то гневные крики, то преисполненные весельем, иногда визг и вопли, вдалеке то из одного угла, то из другого — барабанит музыка андеграунд-клубов, приглушённая их подвальным расположением. Одним словом — есть чем насладиться в течение столь приятной и увлекательной прогулки, да.      — Что вы делаете? — недовольно вопросила я, как только, вопреки натиску вновь взбунтовавшегося ветра, обернулась в сторону Козуки, который, как мне виделось, просматривал свой список контактов. Парень дёрнулся: то ли от пощёчины ветра, то ли от требующего объяснений вопроса, объяснений, которые, он знал, по нраву мне не придутся.      — Ничего. Но может, я всё-таки проинформирую Кога…      — Не дурите. Хотели Сасаяме-щиккокан сообщение отправить?      — А говорите, что устали, — вздыхая, бросает он удручённо, чёрная прядь волос попадает в небрежные пальцы бушующего холодного воздуха. — Всего лишь сказать, что Кирино нашлась.      Как это мило. Нет, ладно, иметь общие интересы, особенно когда вы подневольные собаки общества, наверное, неплохо, но всему есть предел.      — С какой стати? Он ей кто, старший брат? — ехидно выразила я своё пренебрежительное отношение к Энфорсеру Сасаяме.      — На совещании любой бы заметил, какое у него было лицо, когда он услышал о её пропаже. Ну да, вы же спали… — укорительно косясь на меня, черноголовый потенциальный преступник охотно пользовался предоставленным ему оружием, осознавая, что вряд ли сейчас за такую возможность парню может от меня влететь. — Ему важно было бы узнать об этом, что бы их ни связывало. Только и всего, — апатично слетают предложения с его губ, ныряя в уличную мглу серовато-голубоватыми от освещения клубочками пара. То ли молодой человек был уже порядком усталым, что так небрежно и как-то уныло ударил низкой интонацией последнюю фразу, то ли что-то мне недоговаривал.      — Собачья солидарность, как трогательно, — насмехаясь высокомерным взором, сократила я ситуацию до одного определения, — так вы не переживайте: Караномори небось уже доложилась об этом, — не уставала злорадствовать я. — Дожили: теперь Энфорсеры, будучи изолированными, ухитряются неплохо знать несовершеннолетних учениц престижных академий. С какой радости?      Он с такой уверенностью орал о том, что она находится с Тома. Откуда бы ему знать?      — Они оба пропали…      — Вот именно что. Оба. А почему никто не подумал, что с ними обоими что-то случилось? Или ещё: стал жертвой по вине самой Кирино. Он работает в Осо. Их в первую очередь связывают отношения ученицы и преподавателя. Кирино числится в клубе фотографии, Тома — официальным его куратором, исходя из данных из Осо, которые я только что просмотрела. Он тоже мог пострадать. Почему об этом никто не подумал? Если пластинатор действительно планировал по той или иной причине сделать из дочки экспонат номер четыре, то Тома мог, к примеру, чем-то мешать ему, поскольку он как-никак её куратор. Осо — закрытая территория, внутри которой студенты и служебный персонал могут почти свободно перемещаться. А если он её курирует, то он мог быть рядом с ней какое-то время, тем самым собственноручно вырыв себе могилу. Поэтому то, что они оба пропали, ещё не доказывает ничего. Вполне возможно, что Тома тоже пал жертвой, тем более если учитывать, что жертва номер два приходится ему…      — Допускаете, что маньяк в курсе, что Тома брат второй жертвы? Если она была убита десять лет назад… Сасаяма-сан был сильно обеспокоен этим парнем. Ещё до сегодняшнего совещания он попросил меня покопаться насчёт этого Тома… — принялся рассказывать мне Козуки, устремляя тёмно-алмазный взор к расправленному крылу крыши одного из зданий, у которого мы стояли.      — Стоп, — я на секунду приостановилась, отошла от темы, в замешательстве подняла бровь. — Это что ещё за самовольности такие? — в голосе дрожало неприятное удивление, готовое с минуты на минуту эволюционировать в неприкрытый гнев. Подумать только! Энфорсеры уже сами в базе данных копаются! Что ещё ты делаешь у меня за спиной, Козуки? Считаешь, за красивые глаза всё тебе с рук спустят? Парень неуклюже улыбнулся.      — Упс, — затем улыбка стала приобретать более широкий и растянутый вид. — Только пощадите, мне Аоянаги-канщикан уже показала, что за такое бывает. Я усвоил. Больше не буду, — он поднял руки в свою защиту, однако мой острый взгляд легко пробуравил свой путь сквозь неё.      — Ну замечательно, — выдохнула я озабоченно, кривя линию губ в недовольстве. Знаю я, как Аоянаги наказывает своих подчинённых.      — Так вот. Можете себе представить, начиная с десяти лет назад и ранее, сведения о Томе отсутствуют. Объясняется всё это потерей памяти.      — И? — я скептически уставилась на молодого человека.      — Странно, что это вас ничуть не удивляет, — справедливо подмечает Энфорсер, вынуждая меня делать лицо первого скептика планеты. Конечно же, меня это не удивляет. Некогда уже успело потому что.      — И что? Амнезия не такая уж и редкость.      — А то, что именно десять лет назад предположительно его сестру убили. Уж больно это наводит на определённые размышления.      — Ещё бы вас не наводило. С кем поведёшься — от того и наберёшься. То есть, по-вашему, четырнадцатилетний ребёнок убил собственную сестру, спрятал её где-то, запластинировал через десять лет, убил ещё двоих людей, однако во время обязательной проверки в декабре киматическое сканирование выявило здоровый оттенок и низкие цифры? А это не наводит ни на какие размышления случаем?      Мой подчинённый обречённо вздыхает, сломленный под тяжестью реальности, реальности цветов и чисел. Против неоспоримой истины не попрёшь ни с одним аргументом.      — Если бы я мог это объяснить, мы бы с вами здесь не стояли, — выдавил парень с толикой досады. — Может, он на наркотиках или прочей гадости. Может, у него есть хитроумный сообщник, похимичивший со сканерами в школе. А может, подделавший наличие проверки… Всё это звучит невероятно, конечно, но мне в это верится больше. Слишком уж он тёмная лошадка. Четырнадцатилетняя истории его жизни стёрта, — недоверчиво проговаривает брюнет. Ещё бы: в наше время в базе данных записано практически всё, а здесь целый кусок жизни вырван. — И на какие такие размышления тогда данный факт наводит вас?      — Пф, — я самодовольно фыркнула. — Да на какие угодно. Амнезия вообще могла быть вызвана именно травмой смерти сестры. Благодаря ей, кстати говоря, мальчику, живущему в таких страшных условиях, и удалось сохранить чистоту сайкопасу. И есть также вероятность, что тогда, десять лет назад, он почему-то выжил, а теперь, быть может, специально или же случайно, благодаря Кирино, убийца вышел на его след.      — И узнал его спустя десять лет? — каждое слово тащило за собой тонны сомнения.      — Мало ли. Хотя вообще не факт, что убийца девчонки и пластинатор — один и тот же человек. Убить мог кто угодно, зачем-то спрятал труп в холодильнике, а наш герой его нашёл и запластинировал…      — А потом случайно наткнулся на взрослого брата трупа из холодильника благодаря охоте на Кирино?      — Это только в том случае, если они пропали вместе. Вы первый сделали на этом акцент. Причина, по которой Тома исчез без вести, вообще, скорее всего, не имеет к Кирино никакого отношения. По крайней мере, доказательств, что имеет, у нас нет, — ответила я достаточно уверенно. Ну что за бред? Не представляю, в какое дерьмо вляпался несчастный Тома, но к нашему делу он имеет только косвенное отношение. Я знаю, о чём говорю. Лучше, чем кто-либо из вас.      — Я вот не понимаю. То ли вы так сильно боготворите нашу систему психодиагностики, то ли принципиально отрицаете позицию Когами-сан…      С каких пор я посвятила Козуки в своё отношение к Инспектору? Я ничем себя не выдала. Порой этот латентный меня поистине пугает. С виду безобиднейшее создание, но иногда чересчур внимательное, просто до ужаса страшные вещи порой выдаёт. Оторвала бы ему язык.      — Принципиально? Я просто не одобряю то, что Инспектор идёт на поводу у Энфорсера с его интуицией, а не у улик и доказательств вместе с показателями. Каким именно образом то, что Тома брат девчонки, доказывает или даже является уликой того, что он замешан в этом? Никакого. Козуки-кун, то, что можно бездоказательно заявить, можно бездоказательно опровергнуть. Впрочем, в данном случае показатели Тома весьма неплохо выступают в роли доказательства с моей стороны. Такими темпами давайте каждого подозревать. Ту же Кирино. У неё показатели, между прочим, выше, чем у Томы, вдобавок она была на предположительных местах двух преступлений. В её школьном личном деле несколько выговоров за нарушение домашнего ареста, что нам мешает подозревать её? Что Абэрэ — её отец? По той же самой логике тогда как мы можем утверждать, что четырнадцатилетний мальчик убил собственную сестру?      — Что за бред… — усмехнувшись, замечает мой подчинённый. Я охотно киваю.      — Точно. Бред. Я утрирую, но вот вам иллюстрация того, что, если так подходить к расследованию, можно кого угодно подозревать. Мы не можем отбросить в сторону показатели без прямых улик. У нас-то и косвенных особо не найдётся.      — Потому что времени их искать и выявлять причинно-следственные связи у нас нет, — устало бормочет юноша, касаясь своим взором блестящего от слёз талого снега асфальта.      — Но зато мы должны бежать сломя голову по Огиджиме как ненормальные, потому что Когами-канщикан опрометчиво доверился своему подчинённому из безысходности.      — Благодаря чему хотя бы Кирино мы нашли.      «Да он нарывается…»      — Но всё равно наверняка не знаем, имеет ли случившееся с ней отношение к маньяку. И уж тем более — к Тома.      Парень как-то странно ухмыляется. С чего бы?      — Неужели? Хорошо, тогда позвольте мне вам напомнить, в чьей комн…      Нашу занимательную дискуссию прервал сигнал портативного терминала.      — Такаги объявился. И минуты не прошло, — умудрилась съязвить я прежде, чем принять вызов. Козуки промыл мозги этот несостоявшийся уголовник. Вижу, Тома по-прежнему вынужден страдать от собственного прошлого.      «Кажется, кое-что мы тут ещё не смотрели. Не знаю, будет ли толк, но проверить надо, думаю».      Зато я знаю. Хочу спать. Отправьте меня домой.      — Разумеется, надо. Ждите, сейчас к вам подойдём, — авторитетно констатировала я, переключаясь на карту. — Это совсем близко.      Козуки молча кивнул, и мы быстро направились в сторону завода, ещё ближе к этому жуткому зданию. Подчинённый, как всегда, впереди, а я следую за ним.      — В любом случае мы не имеем права никого подозревать, пока у него идеально здоровый сайкопасу и не менее идеальная, я бы даже сказала, завидная личностная характеристика, — бросаю я слова на ходу попутному ветру, зная, что он непременно донесёт их до брюнета.      — Вам виднее, — принялся демонстрировать свои способности в искусстве подколов самый апатичный член Второго Отдела. Когда-нибудь я ему устрою. ****      «Ну просто замечательно…»      Этот мерзкий «хлюп-хлюп» сведёт меня с ума: как молотком по голове, честное слово. Те пять минуток, когда я оплакивала свои ботинки, давно исчерпали себя, потому как поняла, что ботинки не нужны, если у тебя нет ног, а у меня их, похоже, уже нет, раз я их не чувствую, не чувствую, следовательно, оплакивать теперь надо ноги. По щиколотку в ледяной воде, они ещё каким-то образом, полностью окоченелые, двигаются, мне неведомо, правда, как, но двигаются, раз я иду ещё. Вода здесь мерзкая, грязная, пахнет солью — видимо, этот тоннель тоже затопило. Сейчас воды, здесь обитающие, похожи на какую-ту жуткую смесь. Не знаю, предупреди меня кто около канализационного люка, что я так пожалею и, вероятно, получу инвалидность ввиду паралича, удержал ли бы меня здравый смысл абсолютного эгоизма от выполнения долга, но в данную минуту мне хочется всех поубивать. Начать с Такаги, ибо тот по жизни бесит, хотя нет, начала я бы с Сасаямы. Кто бы мог подумать, что меня занесёт в подземный тоннель, полностью укрытый в непроглядной темноте, где единственным источником света служит постоянно включённое голограммное окно наручного браслета Такаги, идущего впереди. Такая мощная штука, как наш служебный терминал, теперь используется в качестве примитивного фонарика, ибо кое-кто не додумался нас предупредить о том, какое именно место мы ещё не смотрели. Ну и болван. Однако в прямом смысле, кроме как отливать бирюзовой рябью у нас под ногами, этот девайс ни на что не годен: мы зашли уже так глубоко, что сети нет. Что ж, если что, прысну маньяку в глаза перцовым спреем, благо для его работы соединение с серверами не требуется. Будь это заданием другого уровня, лови мы какого-нибудь левого неудачника, страдающего от депрессии и поехавшего на этой почве, сама бы я в такую клоаку не полезла: у меня для таких случаев имеются личные рабы. Но не в этот раз. И если бы мне сейчас предложили вернуться туда, откуда пахло никуманами, я бы, без всякого сомнения, согласилась. Сон мне побороть проще, нежели голод.      — Если мы на кого-нибудь нарвёмся, то весело будет, — иронично, шёпотом замечает Такаги по поводу мёртвой зоны, не в состоянии выдерживать затянувшегося молчания вкупе с жуткой атмосферой. Слабак.      «Надо было оповестить Щимомуру… — сетую я мысленно, — и отправить его сюда вместо нас. Что ж, надеюсь, Караномори рано или поздно доложит про Кирино. Хотя о чём это я? Такаги заражает своим тупым пессимизмом. Ничего же не произойдёт».      Ничего и не происходило. Мы всё шли и шли, как слепые кроты в поисках неведомых земляных червей. О чёрт, что-то я не подумала о том, сколько здесь всякой заразы и тварей разных водиться может. Как мерзко же. От сладостной мысли этой меня перекосило, воображение забурлило фонтаном, нужно было катастрофически срочно его заткнуть. Вот только сделать это было достаточно сложно в условиях полной темноты и безмолвия, на усталую голову долго концентрироваться на реальности не выходит, постепенно уплываешь куда-то по течению своих мыслей разнообразного характера, движешься по инерции, распрощавшись со счётом времени. Порой это всё так давит на сонную голову, что на секунду чувствуешь себя зомби. Я уныло протираю глаза рукавом куртки, а ведь и это бессмысленно: можно подумать, на рукав прицепилось меньше микробов, чем на сами ладони. Видимо, это уже инстинкты.      — Чем-то воняет, — спустя чёрт знает сколько времени замечает Такаги.      — Похоже на гарь, — предполагает Козуки в ответ, и я молча соглашаюсь, хотя толком не пойму после стольких вкушённых мною сегодня запахов.      — Этот Тома что-то жёг, что ли?      — Откуда такая уверенность? Так, руки в ноги и пошли! Чего это вы так медленно идёте? Вот сходите и проверьте, кто и что где жёг, любопытный вы наш. Живей! — не выдержав больше и не проконтролировав себя, прикрикнула я. Ками-сама, он меня бесит.      Это не день — это какая-то эмоциональная буря, подхватившая меня с самого утра сначала приятным, ласкающим бризом, постепенно набирающим обороты, разрастающимся в шумный шальной ветер, всколыхивающий тёмные и туманные факты из глубин абсурда, перерождающимся в неистовый тайфун ненависти, в котором вертятся как в блендере и больно режут снежинки безнадёжности. И я в эпицентре этого катаклизма, растаскиваемая на клочки каждой эмоцией, ибо каждая жаждет кусочек меня, каждая алчно ведёт охоту за моим самоконтролем. Благо пока что мне позволительно проявлять сдержанный гнев.      — Хай-хай, — я слышу, как шаг Такаги ускоряется, а вздох разносится, кажется, по всему тоннелю сильней, чем мой голос секунду назад, в каждом его шорохе при соприкосновении с влажным воздухом читается послание мне с текстом вроде «заткнись, достала», и этот факт греет на мгновение — в следующий миг забывается, заменяется нарастающим недовольством, сопутствующим мне с самого утра, как только на совещании Когами…      Для чего мы, собственно, используем систему психодиагностики? Для того, чтобы выверять вероятность совершения преступления того или иного рода независимо от происхождения диагностируемого, его возраста, профессиональной деятельности и прочих факторов. Важны лишь цифры. Ну и что, что у него потеря памяти? Где ваша хвалёная гуманность, в конце же концов! Не мудрено, что ребёнок на подсознании хочет забыть то, что с ним приключилось в течение жизни в подобному аду — я бы тоже желала вырезать воспоминания к чёрту, это же травма на всю жизнь. Идеально чистый сайкопасу, прекрасная характеристика… конечно, у него всегда она была такая, но независимо от неё его повсеместно превращали в жертву. Несмотря на это, он стал представителем одной из самых уважаемых профессий… и они хотят меня убедить в том, что этот человек — зверский убийца, тот самый пластинатор, который изловчился совершать свои деяния таким образом, что Бюро никак не удалось его выследить… Да ни за что не поверю в это. Он не такой, я знаю, что он на это не способен. Виктимный, скромный, немного невнимательный, нерешительный… если даже он и связан с этим как-то, помимо того что является жертве братом, то только как несчастный пострадавший. Даже если он пропал вместе с Кирино, то, должно быть, пытался её защитить… Сасаяме просто больше не за что уцепиться, а Когами хочет выделиться, пафос с яйцами. Человек, мечтавший приносить пользу обществу, желающий, чтобы его запомнили, благодарный судьбе за подаренный ему шанс… Не смешите меня. Кое-кому просто нужен козёл отпущения в деле. Щимомура сам заморочился с этой нисколечки не прогрессирующей ситуацией, а дело и закрывать пора — хватается за любую информацию, пусть она не обоснована и противоречит логике. Хотя какая логика, у нас же все интуиты хреновы. И Козуки туда же. Обидно даже. Всегда выделяла его как самого смышлёного, потому ему по возможности грязная работа не поручается — о да, как Такаги ненавидят меня за это, должно быть! — а тут он проявляет просто чудеса иррационального мышления. Щимомура тоже молодец. Как можно довериться человеку, который тебя чуть не придушил! Если у него такой хаос в голове, охваченной пламенем гнева, то, подозреваю, мозги в ней уже расплавились и вытекают теперь в форме соплей. А покрывает его Когами, вот всё с рук и сходит. У меня просто слов на это нет. Он даже ничего не знает о подозреваемом, но заявления его краше, чем слоганы в рекламе антидепрессантов. Мне они, к слову, такими темпами тоже понадобятся: ноги так перемёрзли, что теперь они просто жгут, и кажется, что ботинки стали не по размеру. Ну хотя бы я их чувствую.      — Ано са, канщикан, — вяло подал Козуки голос, возвращая меня в реальность.      — Нанда? — откликнулась я ничуть не бодрее.      — Насчёт нашего разговора , — протянул брюнет, замедляя шаг, — когда вы упрекали Когами-сан в отсутствии доказательств в отношении Томы, мне показалось... или вы прозвучали так, словно знаете, о чём говорите, — поделился юноша своими сторонними наблюдениями.      — Ну разумеется. Обязательная проверка…      — Я не об этом. Вы случайно этого Тома не знаете? — не оборачиваясь, задаёт он вопрос.      Вот об этом я и говорю. Ни с того ни с сего. А сразу нельзя было спросить?      — Ну… может, и знаю…      — Гляньте-ка! — обрывает меня собеседник, в голосе распознаются вибрации, нарушающие прежнюю отрешённость, доминирующую в нашем диалоге.      Поднимаю глаза, слипшиеся от вечной темноты и необузданного желания отправиться на растерзание сну — вижу тень махающего что-то рукой Такаги. Тень. Тень на фоне слабого, но теплящегося света в глубине. Всё происходит чересчур быстро: Козуки бросает мне за плечо резкий, но говорящий взгляд, однако, не дожидаясь реакций, пускается бежать, разбрызгивая лёгкими, но неуклюжими движениями воду, поднимающуюся вверх и сияющую серым, тускловатым бисером в черноте. Что ж, мне остаётся лишь продолжить издевательство над теми двумя кусками огня внизу, которые я прежде звала ступнями.      Беспомощность — эмоция-чума, её невозможно вывести из организма, поскольку по натуре она пострашнее самого злостного паразита: осознание того, что ты ничего не можешь сотворить против не угодивших тебе обстоятельств есть пища, благодаря которой она живёт. ****      — Ои-ои, полегче! — предупредил Козуки озабоченно, разоблачив меня в постыдном процессе пинания куска какого-то стекла.      — Ха? Я вас умоляю… — задирая голову вверх и закатывая глаза, завредничала я. После всего, что мне пришлось пережить, я вовсе не намерена ходить тут аккуратно и нервничать из-за какой-то ерунды. Мне же надо на что-то выпустить злость, хотя, может быть, и радость: я наконец-то стою не в воде. Ками-сама, на суше, на земле, на бетоне — не в воде, тем не менее ситуация по-прежнему паршивая. Больной оптимизм снова задушен властвующим надо мной реализмом и посмертно пообещал больше никогда не воскресать, не возвращаться в мой серый мир со своими яркими, жаждущими пусть короткой, но всё-таки жизни потаёнными желаниями, кои своей безбрежной обманчивостью и самонадеянностью сбивают меня с пути правильного и только привносят в без того невесёлую ситуацию совершенно сейчас противопоказанное раздражение. Сколько раз я зарекалась…      Оно — эмоция резвая, свободолюбивая, строптивая словно какое-то дикое животное, и так же, как и неприрученный зверь — слепа к разуму. Впрочем, аналогичными характеристиками можно наградить и моих подневольных собачек. Она не паразитирует — наоборот, долго и незаметно накапливается, удобряя почву минутными недовольствами, подавленными обидами и мелкими неудовлетворённостями, которые в итоге поспевают одним ярким взрывом, расплёскивая всё наружу, и пытаться не попасть под взрывную волну оказывается крайне затруднительно.      — Это, быть может, улика, — возражает мой юный подчинённый, подавляя удивление тому, как в итоге я уже не в состоянии сдерживать собственные эмоции и отыгрываюсь на всём подряд. Я испускаю звонкий выдох, просто избавляюсь от накопленного откуда-то в больших количествах воздуха в лёгких, почему-то мне мешающего, надуваю щёки и так слышно выдыхаю, насмехаясь этим демонстративным жестом над услышанной фразой, а затем разворачиваюсь к сидящему на корточках Энфорсеру, руки крест-накрест у груди.      — Да какая это улика… — затем снова начинаю нарезать круги, осматриваясь. — Я же говорила, ничего особенного мы не найдём. Ну взорвалось тут что-то, ну и что? Это не имеет никакого отношения к Делу об Образцах. Куски расплавленной проволоки и какие-то осколки валяются, — произнесла я скептически, поднимая голову и лениво исследуя потолок.      Местечко, что мы обнаружили, просто загляденье. В воздухе по-прежнему витает этот едкий запах гари и палёного, проникая в ноздри и нещадно раздражая слизистую, выгоревшие с одной стороны стены покрыты абстрактными смоляными узорами, дверной проём прямо рядом разодран, а сама дверь где-то потерялась — вынесло при взрыве, сдаётся мне; откуда-то сверху на жуткой проволоке болтается груша-лампочка, порой поскрипывая электричеством — именно она является здесь единственным источником света; на полу творится полный бардак из всякой гадости, в которую ох как не хочется наступить, вместе с разбросанными осколками, хрустящими под подошвой, как когда ты зачерпываешь ложкой какигори или давишь соломинкой в содовой измельченные кусочки льда. О чём я только думаю? Коварный организм поощряет идею желудка мне отомстить и снабжает мою голову подобными сравнениями. С виду не кажется, что в этой комнате что-то находилось или что она кем-то использовалась, зато грязи, похоже, немерено. Чего и стоило ожидать: ничего довольно махает мне ручкой и передаёт теплейший привет. Все мои жертвы напрасны. Плавала там в тёмных водах подземелья не пойми ради чего, сгубила ботинки, упаси Ками, зацепила какую-то заразу, ещё и риск простудиться привлекла на свою сторону… И ничего. Хотя изначально странно, что подобные комнатки ещё сохранились.      Разочарование — эмоция тёмная, скользкая, глубокая, пронизывающая, парализующая, точно неизведанный экзотический яд — хватит одной капли, чтобы она нанесла раны, которым уже не суждено затянуться, чтобы пропитала каждую мысль и убеждение своей зловредной чернотой, и больше её ничем не извести, она на веки вечные поселится в тебе, сольётся с тобой и будет жить как сопутствующий знак, услужливо напоминающий о безнадёжности и предсказуемости завтра и болезненном опыте вчера. В отличие от её малоприятных друзей, эмоция разочарования не склонна к порождению каких-либо яростных последствий, она, скорее наоборот, препятствует появлению новых чувств — как плохих, так и хороших.      — Сомневаюсь, что что-то взорвалось. По-моему, его взорвали, — секундное соприкосновение взгляда голубых очей, казавшихся на фоне всей этой выцветшей бежево-коричнево-серо-смоляно-непонятно-какой гаммы оттенков практически серыми, полного какого-то странного волнительного азарта, с моим — взором измученного и не принимающего ничего всерьёз человека. Такое на лице Козуки увидишь редко: ему обычно на всё фиолетово. Визуальный контакт был недолгим, и юноша вернулся к исследованию всего того ужаса, что творился у нас под ногами. Такаги бродил за дверным проёмом или тем, что от оного осталось.      — Урон небольшой. Предполагаю, взрыв был несильным и не повлёк за собой продолжения фейерверка, однако источник его определённо не может быть естественным.      — Снова накручиваете. Ну да, прямо здесь, в этом месте, Тома собирался прикончить Кирино, но потом передумал и переквалифицировался в террориста, — безжалостно топча осколок подошвой, парировала я.      — Не представляю, — начал отнекиваться брюнет, — это всё выглядит странно. Однако вы видели, какой вход был?      — Откровенно говоря, нет. Была занята, следя за тем, чтоб не свалиться вниз и не разбить себе голову, — это прямо как ПМС, ей-богу. Кого бы мне убить? — И какой?      Вот только передразнивание в моей интонации, кажется, только веселит молодого человека, но буквально на долю секунды, а затем он снова принимает серьёзный вид.      — Обратите внимание, когда будем выходить… хотя тут должны быть ещё выходы. Там легко было поцарапаться, особенно если бежать оттуда сломя голову. А теперь вспомните её колготки. Смутно могу представить, что и зачем тут делал пластинатор, зато легко воображу побег Кирино. Впрочем, вы правы, сути дела это не меняет. Дронов, конечно, сюда отправить надо, но делать тут особо нечего, — стряхивая пыль с брюк ладонями, служащий Бюро приподнимается с корточек и вздыхает. Поправляет оружие за спиной, затем извлекает его оттуда, дабы, видимо, заново закрепить, теперь в более удобной позе. — Арэ? — удивлённо взирает на своего портативного оракула, затем на меня, а потом указывает на бирюзовое свечение. — Да тут сеть есть.      Вот уж чего не ожидала. Ну ладно. Можно, наверное, и Щимомуре отчитаться. Только я собиралась проверить коммуникатор, как…      — Ои, Козуки! Иди глянь-ка! — громкий голос Такаги звучал встревоженнее обычного. Брюнет нехотя поплёлся чуть ближе к выходу, я последовала его примеру, ибо уж слишком всё здесь скучно, да и я всё равно собиралась сматываться из этой жуткой ямы. Козуки, перешагнув перегородившую путь трубу, подобрался ближе к месту, где сидел сгорбившись его товарищ, и сам наклонился, усердно всматриваясь в пол. Я аккуратно пристроилась сзади и наблюдала сверху вниз. — Я сразу не заметил, потому что вот та труба тут валялась… а потом смотрю…      — Да это, похоже, кровь у нас, — заинтересованно комментирует Энфорсер в ответ, вынуждая меня согнуться над его головой и уставиться в одну точку. Неужели хоть что-то здесь-таки есть! Да ладно? Наверняка это вино кто-нибудь тут разлил, ха-ха.      Напрасно я упивалась сарказмом: на обшарпанном сероватом полу, покрытом небольшим слоем пыли и влажной грязью, можно было разглядеть коричневатые следы, разбросанные то тут, то там в виде капель разного размера и формы, не одно сплошное пятно, как от лужицы, а то мелкие, то более крупные неравномерные такие пятнышки.      — А вы говорили, ничего тут нет, — разворачиваясь ко мне лицом, бормочет Козуки, ухмыляясь. Это мне назло, что ли? Я качаю головой, не выражая ни капли интереса. Пятна крови — это прелестно, но я хочу спать, чёрт вас дери, и это проблема вселенского масштаба. А мне ещё с этим маразматиком разговаривать.      — Пока это не имеет связи с делом, Козуки-кун, это ничего. Один. Жирный. Нуль, — отчеканивается мной каждое слово, и меня, похоже, предают собственная усталость и раздражение. — Но проинспектируем мы всё, безусловно.      Равнодушие — пожалуй, единственный плод разочарования, смиренно следующий за ним очередной стадией, эмоция, которая словно злокачественная раковая опухоль может лишь прогрессировать, увеличиваясь и поражая органы, однако контрастно самой болезни безразличие протекает безболезненно, и тебя абсолютно устраивает такое положение дел, ты не можешь, да и не хочешь противиться подкосившему тебя недугу, дышать потому что легче. Кажется, что более никакие потрясения и происшествия не в силах вывести тебя из этого благоговейного транса, индифферентность — эмоция гипнотизирующая.      Я мрачно опустила взор себе под ноги. Конечно, дело государственной важности — здесь прибили какого-нибудь бомжа или проститутку, надо непременно определить, какому именно представителю здешнего быдла принадлежит эта кровь и установить причину взрыва. Видимо, мы просчитались с маршрутом Кирино. Глупо было на что-то возлагать такие аморфные надежды. Должно быть, её привезли и выкинули прямо там, и совершенно неизвестно, откуда она бежала, обо что поцарапалась и в чём вымокла. Теперь мы уж точно не отследим маньяка. Конечно, он не такой идиот. Наверняка из Кирино тот ещё свидетель. Мы снова вернулись к тому, с чего начали, ещё и подозреваем не того человека…      Эмоции — как палка в колесе, словно сбитый молоточек в клавише — они препятствуют правильной работе мозга, гармоничной и уравновешенной деятельности разума, они деструктивно изменяют устоявшиеся внутри процессы и обращают их в обратное направление, они дают жизнь нежеланным словам и саднящим взглядам, они ведут к пагубным поступкам и неисправимым последствиям, они рисуют ложные образы и манипулируют слабостями. А в тандеме с усталостью — обостряются и смешиваются, оставляя тебя истощённым, как меня сейчас, точно обточенный до зеркальной гладкости камень, побывший в неласковых объятьях воды — ногой и безрельефный. А порой катализатором в их поглощающем шторме может стать одно лишь услышанное имя…      Но а пока я снова утешусь тем, что смогу их усмирить, эти эмоции, как только получу дозу полноценного сна, не услышав шум волн и свист ветра, предупреждающих о скоро грядущем урагане. ++++ *Нанда? – Что?