In The End

     «Образовательная реформа 2084 года стала первой в истории систематизированной и унифицированной программой…» — нет, ну что это? Какие-то сплошные клише и плоские шаблоны, как будто я это из справочника старательно калькировала!      Я недовольно нахмурилась и страдальчески поджала напрягшиеся в тщетном потуге выродить толковую и стройную мысль губы, который настиг меня своим дисгармонизирующим присутствием уже как минут пятнадцать назад, — стоило мне добраться до аудитории, — и принялась повторно удерживать указательный палец на «backspace», безжалостно уничтожая не приглянувшуюся мне фразу как нечто, незаслуживающее и права на существование, полностью стирая её с белоснежного, искусственного бумажного фона приложения на планшете. Мое первое за всю жизнь желание не тратить времени за домашним заданием дома и посему выполнить его в перерывах между занятиями было спровоцировано энтузиазмом прийти и полностью посвятить вечер книге, которую я вчера именно из-за тупейшего доклада по административному праву дочитать не успела. А ведь книгу эту нужно было прочитать лишь к концу семестра, и Мурото-кёджю, наш преподаватель истории права, весьма лоялен в отношении дополнительной литературы, но я чертовски увлеклась описанием функционирования и проблем прокурорской системы, что этот аспект выбранной специальности бесстыдно занимает все мои мысли весь день. Дабы я могла без зазрения совести отдаться блаженству чтения вечером, лучше разделаться с этим бредом прямо сейчас, пока ещё не начался факультатив.      «…отступившись от устоявшейся веками университетской традиции, модернизировав образовательный аппарат путём балансирования…» Нет, глупость какая-то получается. «Япония первой в истории современного образования успешно внедрила основные принципы академической системы высших учебных учреждений в программу среднего школьного образования и упорядочила…»      — Нэ-нэ, Минорин, ты слышала, что Тахара-кун признался Судо, той страшной зубрилке из Школы Экономики?      — Реа-ально? Да ла-адно, типа правда, что ли?      Порой меня нестерпимой холерой одолевает вопрос: каким образом некие юные особы умудряются сюда поступить? Безусловно, в Нитто не все попадают благодаря своим выпускным экзаменам или рекомендациям средней школы или Сибил, однако именно этим академия и славится — наличие денег не поможет тебе здесь учиться, потому что прежде всего смотрят на твою успеваемость, а только уже потом на финансовые возможности. Будь ты хоть сыном Министра Финансов, если у тебя балл ниже проходного минимума — до свидания, двери академии для тебя закрыты. Мы давно уже пережили, к счастью, коррумпированную заразу в области национального образования, что, нужно сказать, также является каким-то там последствием этой чёртовой образовательной реформы 2084-го — эти идиотки меня отвлекли, надо бы вернуться к ней — поэтому присутствие этих девушек здесь так или иначе обеспечено благодаря их успеваемости. Но каким образом они так высоко успели? Судя по их разговорчикам, они принадлежат к тому типу студентов, которые наивно полагают, что одно только зачисление в Нитто проложит им верный путь к успеху и обладанию всяческих благ до конца дней. Или они из Школы Журналистики, чёртовы сплетницы. Я не могу сосредоточиться из-за их мерзких, протяжных голосов. Что они вообще забыли здесь, на факультативе по теории конфликта? Это же факультатив — значит, это необязательная дисциплина, занятия закончились, и можно смело идти в караоке или ещё какое-нибудь местечко, где расщепить в реку сахарных соплей о любви последние остатки мозгов! Стоп, наверное, какой-нибудь смазливый сэнпаи, следуя каким-то мистическим убеждениям, выбрал этот курс и не оставил тем самым несчастным первокурсницам — не сомневаюсь, что они первогодки — выхода, коварный искуситель.      Никто в своём уме не выберет конфликтологию хотя бы потому, что само слово «конфликт» противоестественно и нездоровым образом вызывает в современном человеке отторжение и осуждение, ибо это есть сущность, которую мы призваны искоренить из общества. Именно поэтому данная программа является факультативной и в общий курс не входит. Тем не менее дисциплина эта не попала под академический запрет и продолжает существовать, аргументируя свою научно-социальную полезность тем, что даёт не просто толкование конфликтов, но и расследует причины их возникновения и, что самое главное, ищет способы их разрешения, отвечая гуманистически-пацифическим тенденциям в современной социологии. Впрочем, не ради святой миссии уничтожения конфликтов в аудитории собралось так много людей — из-за профессора, которому предстоит вести данный курс. Я, например, выбрала факультатив по принципу «лишь бы не скучно», а, насколько мне известно, Акияма Джюнъичи, уважаемый и именитый академик, доктор наук в области социологии, когда-то давным-давно заведующий департаментом социологии в Тодай, уж что-что, а лекции неинтересными сделать не способен. Стало так безумно любопытно, отчего весь наш преподавательский состав поёт ему дифирамбы и чего такого нового о конфликтах он мне может поведать, чего я ещё не знаю с занятий по разного типа ответственности — от уголовной до гражданской — что я записалась именно сюда. Криминалистика начнётся со следующего триместра, и я страдаю в поисках чего-то экстраординарного, пока пребываю в ожидании заочно любимого предмета. Что ж, посмотрим, что эти дополнительные занятия мне предложат. Минус только в том, что это факультатив, а следовательно, к посещению допускаются абсолютно все, совершенно не зависимо от курса и отделения — и идиоты-новички, и эти подозрительные, пафосно себя подающие умники из Школы Менеджмента, хотя, подозреваю, большинство студентов должны быть социологами, так как это, скорее, по их специальности. Я, конечно, понимаю, что Акияма-кёджю уходит на пенсию со следующего года, и потому такой ажиотаж, но идиотов собралось слишком много по всем параметрам. Я начинаю жалеть о сделанном выборе. Здесь слишком шумно.      Окрылённые воздушной авантюристичной молодостью, точно пронизанные пряным, поспевающим духом весны городских аллей, не тронутых жадными, потребительскими лапами голограмм, студенты с красочным, завидным желанием погрузиться во все тяжкие, приятные и порою не очень аспекты своего недолгого, но якобы льготного — когда всё можно и прощается под гнусным предлогом «студенческой жизни» — времени и с животрепещущим рвением (им бы такое в учёбе!) гораздые испробовать и с неуместным любопытством познать всё самое пикантное и сладкое, цветущее, распускающееся и зреющее исключительно в эту благотворную для почвы юношеского счастья пору. С распростёртыми объятьями бросаясь в забытье, эти люди, как и, должно быть, по статусу положено, отстранены от каких-либо забот и едва обременены насущными волнениями. Предполагаю, что какие-то конкретные стремления или амбиции скрыты от их поля зрения, спрятаны за наглухо запертыми дверьми многообразия выбора и отсутствия возможности неудачно обустроиться в жизни как таковой. Ну а зачем оно, действительно, нужно? Поступил в Нитто — как или иначе выпустишься с жирными перспективами в той или иной области, устроишься и продолжишь беззаботно коптить паутинистое небо, даже если по предпочтительной профессии ты не пройдёшь. Ну и ладно, зачем она вообще нужна, любимая специальность? И так всё хорошо будет, выбор имеется — можно забить, к чему лишний стресс? Во всех их движениях — скучающих наматываниях ремешка для телефона на пальцы, автономных, являющихся больше жизненно необходимой потребностью, нежели деланной демонстрацией своей нужности окружающим, свайпах по тачскринам; во всех их жестах и формах мимики — незамысловатых взглядах вокруг, туповатых, одинаковых, вымеренных вплоть до миллиметра улыбках, беззаботных кивках головы — во всём проявлялась эта перманентная атмосфера безбрежной беспечальности и неутомимой, вечно радушной и ласковой легкодумности, которые с резвым упрямством и завоевательским напором, похоже, стремились поработить здешний воздух, принося его в жертву этой чудовищной смеси, искрящейся ещё ярче и проникающей в лёгкие удушливее под колыхающимися вибрациями звуков и маячащими хороводами силуэтов, то и дело попадавших струйкам света, настойчиво и вопреки всему выбивавшегося из окон, и озаряемых его золотистым водопадом. Кто-то уже комфортно расположился на месте, кто-то — неусидчиво бегал от одного знакомого к другому, беспорядочно и ребячливо обсуждая совершенно бессмысленные вещи: от вечерних планов до последнего вышедшего танкобона мейнстрим-манги, от «крутости» одного парня до «отстойности» второго, от критически важной разницы, куда лучше пойти, в кино или караоке, до ещё какого-нибудь бесполезного спора не пойми о чём, а главное зачем. Эта замечательная эпидемия называется «студенчество», которая в свою очередь является проявлением неизлечимого и паталогического диагноза под названием «социальная жизнь». Она же не просто диагноз, она — бесконечная игра из тысячи разных этапов, партий и раундов, в которой человек разумный, хороший, цивилизованный и развитый, рождён, дабы участвовать. Исключений нет. Для каждой сцены найдётся подходящий акт, для каждого актёра — роль, а для каждой роли смастерят наилучше подходящую реплику — будут задействованы все в этом грандиозном и запоминающемся спектакле.      Потерев висок подушечкой большого пальца и одарив планшет неутешительным взглядом, я предприняла ментальные усилия игнорировать мерзкий гомон и мигающие вокруг меня тени, пробегающие то тут, то там, а также отогнать нахлынувший на меня поток ненужных размышлений, и постепенно вернулась к оценке образовательной реформы.      Минут через пять всё стихло — видимо, начало близится или же профессор опаздывает: я не следила за часами. Мало ли, у него склероз на старости распух злокачественной опухолью. Все расселись по местам и теперь вполголоса практиковали разговорчики друг с другом. Весна — пора глобального обострения клинического идиотизма человечества. Весна — самая романтичная и насыщенная слезливо-сопливыми моментами пьеса, роли в которой претерпевают заметные метаморфозы, а количество отведённых каждой из них реплик перестаёт насчитывать разумные цифры и выходит за всякие рамки. В Школе Права все с виду куда серьёзнее и дисциплинированнее в сравнении с этим несуразным балаганом, а может, обстановка тут стала такой распущенной потому, что это, видите ли, необязательный курс? Ками-сама, почему Сибил ещё не научилась определять бездельников, которые думают, что если в нашем обществе не существует безработицы и каждому найдётся применение, особенно когда ты чадо богатых родителей, можно легковесно ко всему относиться и не напрягаться, если тебе за это не влетит, и направлять таких в академии статусом ниже? Они сюда пришли, по-моему, тупо наслаждаться юностью, а не учиться. Зачем тогда записались? Бесят.      — Нэ-нэ, Минорин, смотри-смотри, вон он… — продолжили перешёптываться девушки спереди от меня, сидящие друг от друга через ряд, поэтому вынужденные повышать голос насколько это было достижимо. Я снова отвлеклась на них, но глаза от планшета поднимать не собиралась. Наверняка обсуждают очередную несчастную, забитую мышку, у которой в голове на порядок больше серого вещества, чем у них.      — Да-да, тот самый. Первокурсник, которому за двадцать. Я слышала, что в средней школе он постоянно оставался на второй год, и поэтому закончил её только в восемнадцать, представляешь! Вот тупой! — тихо, но возбуждённо промолвила некая Минори, упомянутая уже дважды. Что за бред?      — Нет, это всё выдумки. Ты что, не знаешь? Ему типа двадцать, но он на первом курсе потому, что он типа сирота, да-да. Представляешь? Я слышала, что он учился в какой-то там школе-интернате и поступил сюда благодаря социальной программе. Достали эти дурацкие организации: помогают социальному мусору уживаться с нами, — по интонации можно было вообразить, как эта девица брезгливо корчит личико, прищуривая глаза в тщетных попытках побороть приступ неприязни. — А ещё говорят, что типа он из неблагополучного района родом или у него родители преступники и в бегах: скрываются от полиции! Прикинь, неудачник! Ни родителей, ни нормальной жизни, ещё и с преступниками рос наверное! — тихо прошипела её собеседница, картинно вздыхая. Что-то мне это «типа» знакомо, где-то я это уже «типа» слышала. Тьфу, ну и мерзкое словечко!      — Да ладно, Ёриччи! С виду так и не скажешь…      Какой ужас. Хорошо, что все мои приятели, которых я называю друзьями, не ищут ненормального удовольствия в мерзких прозвищах и издевательствах над гонорификами.      — Вот именно, что с виду… Зачем он тратит время? Кому он нужен такой? Вот неудачник. Ты прикинь, это типа он выпустится в двадцать четыре. Отстой. Вообще не понимаю, зачем всякий сброд в нашу академию брать? Существуют же типа старшие школы для таких, как он, вот и нечего всяких асоциальных уродов зачислять!      Да, я это уже слышала. Об этом начали говорить спустя неделю после начала второго года обучения. Якобы в этом году абитуриент, поступивший с максимальным количеством баллов — интересно, больше, чем у меня? в прошлом году этот титул достался мне — является молодым человеком девятнадцати или двадцати лет то ли со Школы Социальных Наук, то ли Экономики, не помню. Безусловно, такая ненормальность мимо ушей ни преподавателей, ни учеников не пройдёт. Если студент по какой-то причине является на два и больше года старше стандартного возраста, значит, у него какие-то проблемы — значит, нужно шептаться, коситься, сплетничать. Ничего хорошего от такого студента ждать нельзя, потому что с ним, должно быть, определённо что-то не так, он неправильный и выбивается из общей массы, а выделяться в Японии из общей массы нехорошо, знаю ещё с младшей школы, так что больше не выделяюсь и держу свои истинные чувства в себе. Если тебе двадцать и ты первокурсник, то: либо ты по какой-то причине не сдал экзамены, будь тому виной физическое состояние или умственное; либо ты пропустил четыре года в связи с ментальными проблемами, быть может, проходил лёгкую терапию для нейтрализации стресса; либо пал жертвой неких более сложных, необычных обстоятельств, например, как сплетничали про этого парня, ты из приюта, а прошлое у тебя, соответственно, не самое радужное. Что бы то ни было, результат один: у тебя не будет друзей на протяжении всех четырёх лет, за спиной будут шептаться, издалека коситься и показывать пальцем, а в самом печальном случае какая-то груда мускулатуры решит самоутвердиться за счёт тебя, и чем больше успехов ты добьёшься, тем больше презрения получишь в награду. Школа — это всегда сложно, даже сейчас, и о каком бы социальном и материальном равенстве нам ни напевали, изгои есть всегда и везде. Если я чувствую себя здесь чужой, утешаясь лишь мыслью, что я пришла сюда только ради учёбы, а у меня идеальная репутация, то что должно быть с тем парнем, когда ему клеймо на лице нарисовал собственный возраст? Дети такие глупые: совсем не боятся, что у них взлетят показатели, точнее, боятся, но делают всё наоборот: думают, что, досаждая тем, кто в чём-то хуже их, смогут обеспечить себе антистрессовое оружие против школьного прессинга. Напрасное заблуждение. Именно поэтому я чётко разграничиваю школу и личную жизнь: школа — это только учёба, а всё, что, к сожалению, идёт в комплекте — дурацкие фестивали и ориэнтээрингу, походы в караоке с друзьями, парни и свидания, клубная активность — часть имиджа, которого ты должен придерживаться в течение учебного периода, и это всё не имеет ничего общего с твоей настоящей жизнью. Поэтому, если вдруг у тебя нет друзей, походов в караоке, летних поездок и прочей ерунды, не стоит отчаиваться и подвергаться стрессу, ведь это всё фальшь и самообман, один большой спектакль на четыре года с не самым завидным списком персонажей. Играть состоящую из необходимого лицемерия и лжи во спасение роль не каждому под силу, равно как и умение правильно адаптироваться в среде, интегрироваться в компанию — милый уху эвфемизм для слова «стада» — такой набор навыков не каждому актёру иметь приходится, поскольку цена у таких велика: либо умение героически выстоять против болезненных нападок совести, либо её отсутствие. Почему люди так расстраиваются, если их обделили ролью? Количество друзей и парней на триместр не повлияет на твою будущую карьеру, а вот учёба — определённо. Какой смысл пытаться отгородиться от негативного влияния собственных страхов относительно учёбы, общественного мнения и своей репутации, отводя душу за счёт неудач других, когда в конечном итоге школа кончится, и твоя репутация будет никому не нужна, твоя роль потеряет актуальность и зрительский интерес — только лишь результат самого главного и решающего по сути твоё будущее события будет важен? И окажись он не удовлетворившим твои ожидания — весь тот стресс, от которого все эти годы ты упорно отмахивался, как от назойливого комара, обрушится на тебя и похоронит под собственным завалами. Для чего всё это? Учись себе и какое дело до других? Мне легко говорить, конечно, ведь когда ты первый в рейтинге студентов по успеваемости в своём году, репутация и всеобщая любовь строятся сами собой, приносят свои плоды, которые, полностью оцветая, не просто загораживают своими тягучими листьями и без того спрятанный силуэт твоей индивидуальности, но и заставляют тебя вести себя так, дабы ты не затмевал яркость их бутонов. Одна роль вешает на тебя новую, ею порождаемую, дополнительную, но отнюдь не маловажную, ибо если не следовать правилам второстепенной, можно лишиться и главной. Так, я, сама того не ведая, наложила на себя некие социальные рамки — поведение, манера общаться, характер — всё это обязывает иметь надлежащий вид, потому что я лучше всех учусь. Меня это не особо напрягает, ибо я всецело осознаю, что так надо, да и какая разница, если выстроенный фасад служит лишь вспомогательным инструментом? И всё же мои высказывания относительно того, что мне плевать на общественное мнение, выходит тогда, в чём-то лицемерны. Есть вещи, которые нужно делать, фразы, которые можно говорить, а есть те, которые — нет, даже мне, человеку, неплохо и осмысленно отгородившемуся от всей этой глупости про всеобъемлющую значимость школьной жизни. Вот только я хотя бы понимаю и признаю, насколько всё это в итоге бесплодно и не стоит моих волнений, всего лишь спектакль — учись и молча играй свою второстепенную роль, время от времени проговаривая реплики из сценария. Потому, возможно, мой сайкопасу ни разу не изменялся ни в оттенке, ни в цифре.      — Он сюда смотрит… — шёпот скользко прошмыгнул от одного ряда к другому. — Что это он вылупился?      — По-моему, он типа место свободное ищет… — точно заговорчески, тихо отозвалась собеседница, осмотрительно делая паузу. — Все места заняты. Свободно только между нами.      — Вот блин. Только бы не сел, только бы не сел. С преступниками рос или что… ещё чего не хватало! Если кто увидит, что я сижу рядом с ним… а, стой! Вон, сзади ещё свободное место есть…      Я всегда чувствую, когда на меня смотрят. И всегда мысленно представляю, как у этого несчастного вытекают мерзкой жидкостью зрачки прямо из глазниц независимо от того, что побуждает его касаться меня своим взглядом, симпатия или антипатия. Вот и сейчас меня посетила мысль, что было бы весьма занятно, если бы эти курицы ослепли, невоспитанные идиотки. Точно: наверное, они из деревни сюда приехали, как я раньше-то не догадалась! Иначе как это объяснить…      Однако когда я оторвала взор от планшета и сделала быстрый, но пронзительный, цепляющий детали обзор по классной комнате, то приметила забавную вещь: остальные ученики притихли и то неслышно перешёптывались со своими соседями, то незаметно переглядывались, кидали тайные взгляды в одну и ту же сторону, то потом, точно пристыженные и затравленные, потупляли их в свои планшеты, якобы ничего не происходит — комнатой ощутимо и беспокойно правила нагнетённая тягучей неловкостью и царапающим неодобрением атмосфера, рожденная появлением одного лишь человека, и так, довольствуясь, должно быть, результатом, изящно мстила ни за что ни про что своему создателю. Мои соседки по стороне ряда, сидевшие передо мной и разделённые одним свободным стулом, выжидающе на меня смотрели, точно как на высокомерного, всевластного царя, уповая на милость свыше, но уже не надеясь на неё. Какой враждебный упрёк на их лицах вырисовывался строгой кляксой капризной мимики, словно им было заведомо ясно, что я не изволю снизойти до них своим великодушием и, разумеется, естественным образом сохраню свободное место рядом со мной в своём неоспоримом владении. Меня не прельстило выражения лиц моих безмозглых кохаев, потому я, точно давая жизнь их опасением, швырнула им один из соответствующих моему статусу взглядов свысока — девушки совестно понурили головы и переметнулись в сторону объекта, который и являлся виновником этой, разбавленной шёпотом тишины. Слукавлю, если скажу, что пьеса под названием школа меня ничуть не прельщает: я черпаю необыкновенное удовольствие, являясь одной из главных героев, поскольку моя позиция позволяет безнаказанно и оправданно ставить на место невзлюбленных мною кохаев, вынужденных страдать под тяжестью своих третьестепенных ролей. Вот только в отличие от большинства я слишком безразлична, чтобы уделять подобному развлечению много внимания, а если уж и вовлекаю себя в данную затею, то делаю это редко, аккуратно, а главное — справедливо и по делу, как сейчас.      Точно мишень в центре тарелки для игры в дартс, находящаяся в самой сердцевине и беспомощно навлекающая на себя всеобщее внимание и хищно скалящееся неодобрение, подобно одному, внезапно выбившемуся из плоской, деревянной поверхности доски гвоздю, вставшему торчком и очевидно заявляющему о себе как о чём-то неправильном и, безусловно, лишнем, подлежащем обработке молотком; словно вышедший не вовремя на сцену актёр, ошибочно обознавшийся и спутавший свой акт с чужим, властно сломленный тающими в зрительских недоумённых физиономиях упрёками и брошенный лицом к лицу с массовым порицанием, замученный бесконечными пальцами невидимых рук, что треплют его за рукава рубашки, неугомонно возвещая о каких-то, предъявленных в его отношении ожиданиях, который несчастный, непутёвый артист по невесть кем писанным канонам обязан оправдать, атакованный недружелюбными и подозревающими нечто неладное взглядами в самом центре комнаты, где-то между первыми рядами стоял молодой шатен, на вид отличительно старше всяких сосунков в небрежно расстёгнутых рубашках, торчащих из штанов, и потерянно оглядывался по сторонам, усердно, видимо, ища свободный стул, которого, к его несчастью, по сопровождаемой пристальным интересом дороге не оказалось. Я невозмутимо, совсем легонько приподняла бровь, пытаясь оценить человека предо мною, ставшего нечаянно таким волнующим всю группу вопросом дня. Парень выглядел весьма симпатично, но симпатично именно в значении «располагающе»: он был опрятно одет, ворот рубашки аккуратно выглядывал из-под жилета фуку Нитто, надетого поверх неё, рукава не беззаботно закатаны, как у большинства студентов мужского пола, а манжеты ровно застёгнуты, на плече, как и у всех, висит школьная сумка. Темноволосый смотрелся весьма ухоженно и чистенько, как типичный маменькин сыночек из обеспеченной интеллигентной семьи, была в нём какая-то лёгкая, воздушная атмосфера любезности и уравновешенности, мягкий взгляд шоколадных глаз — кажется, точь-в-точь такого же оттенка, что и волосы — озадаченно, но лишённый всякой тяжести осматривал из-под короткой чёлки окружающих с некой отчётливо выделяемой безвредностью, подавленной и, быть может, даже несмелой дружелюбностью, и меня спешно потревожило подозрение, что, вероятно, эти болтливые дуры вовсе ошиблись, и этот парень не являлся тем, за кого его так нелепо и бездумно приняли. С другой стороны, ему действительно дашь двадцать — по крайней мере, пятнадцать-шестнадцать точно не дашь. Уж не могу утверждать, как он себя ведёт, но внешне шатен совершенно не походил на сироту с проблемными родителями из неблагополучной семьи, выхоженную среди преступников и латентных из опасного района, ещё меньше смахивал он на жертву домашнего насилия — как я поняла из недавних лекций по девиантному социальному поведению в рамках виктимологии, у подобных детей обычно все шрамы налицо, которые легко узнать по определённым признакам — и казался он мне весьма нормальным.      Я мало знаю о школах-интернатах и приютах в наши дни, разве что только то, что туда чаще всего попадают дети родителей-латентных, которые угодили в изоляторы и больше не в силах опекать своих чад. Конечно, слышала и что-то про общественные благотворительные программы, кои ставят себе благородной целью и важнейшей миссией откапывать незаконнорождённых, а также рождённых в неблагоприятных социально-материальных условиях детей и, обеспечивая их всеми необходимыми для эволюции в уважаемого гражданина средствами, пристроить в цивилизованный мир и внедрить в психически уравновешенные и разумные массы, позволяя трудиться на благо государству. Не то чтобы я это одобряю, но ведь нужно учитывать, что личность формируется соответственно той среде, в которой её воспитывают в большинстве случаев, а значит, если оторвать новорождённое и ничего не смыслящее чадо от груди матери с коэффициентом преступности больше ста и впоследствии растить его в на то предназначенных учреждениях, то с него в будущем определённо выйдет больше толку, нежели если его алкоголичка-наркоманка-проститутка-мать прикончит его, уронив в очередном приступе гнева или чего ещё, и этот сценарий ещё самое удачное развитие событий. А как насчёт педофилии в рамках инцеста, выполняемой ненормальными папашами? Кем вырастет эта девочка потом, если переживёт изнасилование? Куда ведь выгоднее и целесообразнее отпрысков таких горе-родителей транспортировать в пределы безопасной зоны, где работает полиция, функционируют неустанно сканеры и извечно патрулируют территорию дроны, и изготовить из них там граждан, которые не хуже остальных смогут вносить свой вклад в процветание Японии, ибо научно не доказано, что феномен сайкопасу напрямую или косвенно может быть связан с нашим генетическим содержимым, зашифрован в биологических кодах и выявлен с помощью специального оборудования. Нельзя ставить крест на ком-то, пока его показатели находятся в норме: кто знает, какими талантами или умственным преимуществом над другими тот или иной человек наделён. Выходит, даже несмотря на долю предрассудка, я отношусь к этой социальной активности сравнительно позитивно, однако я не могу с уверенностью утверждать, насколько хорошо или, наоборот, неблагоприятно на ребёнка может влиять жизнь в приюте, ибо мне совершенно не знакомы методы воспитательной и образовательной работы тамошних служащих. Почему все считают, что приюты это жутко? На каких аргументах основывается отрицание, вероятно, наличествующих в данном секторе социального обеспечения положительных сторон? Да и к тому же, если человек не дурак и хочет вернуться в общество — он вернётся, и никакой приют с его пугающим, надуманным образом не в силах как-то повлиять на дальнейший исход судьбы того или иного индивидуума.      Если этот молодой человек действительно поступил с высшим баллом, то это точно говорит о том, что у него мозги есть и, в отличие от большинства, у шатена они работают. Получается, что, какие бы обстоятельства ни привели его в незавидную ситуацию в прошлом, невзирая на, вероятно, несладкую и нелёгкую юность в приюте, он усердно учился и сумел вырасти в умного и с виду абсолютно нормального парня, который, как и разумное большинство, желает на аналогичных правах получить высшее образование, найти работу и обустроить свою жизнь. А этот парень попал в Нитто — не в какую-нибудь там среднюю академию, а в Нитто! — и это очень о многом говорит. Даже если поступление обеспечили льготные условия, это не аннулирует количество баллов. Мне совершенно непонятно, для чего так негативно реагировать только по причине того, что пареньку сильно не повезло с родителями, зато ему посчастливилось иметь что-то в черепной коробке, в отличие от некоторых, и он использовал свой потенциал, чтобы выбраться из приюта в престижную академию — и хотя бы за это он достоин если не уважения, то хотя бы нормального к себе отношения. Безусловно, всё это только мои предположения, и, быть может, он только симулирует, дабы походить на нас, а зачисление в ряды уважаемых студентов обеспечено не острым умом, а авторитетом опекающей его организации — ведь не узнаешь, не пообщавшись. Тем не менее я всё-таки рискну довериться первому впечатлению на этот раз: есть в этом парне что-то такое… располагающее и не позволяющее тебе засомневаться.      Темноволосый первокурсник продолжил свою непростую задачу, пробегая взглядом по рядам, и я, вооружившись планшетом как щитом, незаметно проследовала за ним. Чудовищная несправедливость, однако: все места были уже заняты, и найти хоть бы один свободный стул, не считая того, завлекательно пустующего между двумя идиотками, было невозможно… что, рядом со мной есть свободное место? Впервые слышу о таком, право! Ничего не знаю! Хотела сначала отвести глаза, а то нехорошо как-то так нахально смотреть с полным равнодушием и делать вид, что рядом со мной кто-то всенепременно уже сидит. Не завидую я этому пареньку: придётся садиться между двух дур, которые его обсуждают и смотрят с очевидным неодобрением. И не только они: все студенты со скрытым упоением наслаждались затруднительной ситуацией, в которую парень сам загнал себя своим поздним появлением, бросая в его сторону лживо сочувствующие взгляды. Будет забавно, если эти две девицы и вовсе не допустят шатена к стулу, сострадательно убедив его с наигранной невинностью в том, что, увы, сесть уже некуда, и когда нас порадует профессор своим появлением и с озадаченным лицом поинтересуется, в чём, собственно, дело, вся аудитория будет восторженно наблюдать, теряясь в догадках, с каким именно позором из всей этой ситуации выйдет в итоге студент и как будет объясняться. Хотя нет, это не будет забавно, это будет мерзко, но именно этого публика и ждёт.      Первокурсник сделал небольшой шаг вперёд, преодолевая тем самым один ряд; мягкий взгляд карих глаз с медовым любопытством смерил жёлчно косившихся на юношу особ, старающихся атаковать его на расстоянии и толково донести, что вклиниваться между ними своим жалким существованием не стоит, и если он всё же греет надежду снисходительного к себе отношения, то ему следует всенепременно отступить. И даже если я не позволю темноволосому сесть рядом — они были в этом уверены — то пусть позорно стоит, задушенный высокомерными смешками, которые так и ждут, чтобы вылететь из болтливых ртов их хозяев и подзадорить обстановку. Я была немного удивлена фактом, что мольбы в глазах молодого человека — даже намёка на немую просьбу о проявлении понимания — не было, густо залитые карамельным шоколадом очи, казалось, были непроницаемы, и лишь пелена сладости оседала на их тёмной поверхности, линия губ занимала исключительно нейтральную позицию, подсказывая стороннему наблюдателю о безмятежно дремавшем спокойствии студента, как и, вероятно, о равнодушии, губы не были поджаты, что можно рассматривать как отсутствие всякого волнения или накапливаемой, но умело сдерживаемой внутри обиды. Меня это немного напрягало: сложно было описать, какими именно средствами было достигнуто сочетание в его образе обескураживающей дружелюбности и милой, вызывающей жалость потерянности в паре с укутанными глубоко в одеяле разных впечатлений эфемерным безразличием и бесстрашной умиротворённостью.      Без сомнения поняв, что на местечке между двумя одногруппницами, не отвечающими своему положению, обязывающему проявлять солидарность, тепло ему не будет, он приподнял голову и упёрся взором прямо в моё лицо. Естественно, первой реакцией с моей стороны было ответить ему всем, заложенным в моём статусе сэнпая авторитетом, который только можно было достать из глубин самомнения. Я была не из тех большеглазых девочек, раскрывающих свои огромные круглые, невинные и, как правило, глупые шары и бездумно пялящихся ими на парней, которые, в свою очередь, умилялись от приступа инсульта тестостерона и захлёбывались богомерзким «Каваии!» — я могла предупредительно прищурить глаза, и после этого вряд ли кому-то захочется с меня умиляться. Такие девушки не привлекают. Пользоваться такими штучками, конечно, не стоит, ибо лучше придерживаться розового и пушистого имиджа, однако когда на меня сейчас смотрит вся аудитория… Кажется, мой индифферентный, немного отдающий прохладой и высокомерием взор пришёлся шатену не по нраву, и он податливо отвёл свой — куда ему тягаться, безвольной жертве собственного статуса, с моим превосходством. После того, как я доходчиво объяснила ему и публике, что отклонила его притязания на стул по левую сторону от меня, на который я так вольготно положила школьную сумку, у воспитанника приюта не было другого выбора, как унизительно попросить одну из девиц встать и позволить ему-таки сесть между ней и подругой на свободном месте или хотя бы подвинуться, пересесть, либо обратиться с той же просьбой ко мне, но я сижу дальше, потому логично подойти к этим двум мегерам, стреляющим в юношу молниями. Как оскорбительно: быть холодно принятым студентами, открыто выражающими своё пренебрежительное отношение, и вынужденным добиваться права на то, что тебе по закону причитается, даже если этим сокровищем приходится какое-то там свободное место в забитом до отказа классе. Типичный пример того, как обстоят дела не просто у исполнителя отрицательной роли, а у игрока, которому эту роль навязали без его ведома: для него теперь писан особый сценарий, и что бы он ни делал, как ни пытался разнообразить свой образ, зрители, равно как и товарищи-актёры, будут помнить его по этой, одной-единственной роли антагониста. Очень поучительно и информативно — какая абсурдность, казалось бы, но зато как ярко иллюстрирует человеческую натуру. Порой мне кажется, что никакой прогресс нас не исправит. Но опять же, выживает сильнейший: кто ему мешает подойти и в наглую пропихнуть этих идиоток, даже если потребуется их при этом хорошенько мокнуть разукрашенными личиками в грязь? Никто. Сам виноват. Я бы вот так и сделала, но этот, выходит, виктимный у нас. Ну правильно, коли из приюта. Умные и сильные мужчины одновременно — это слишком хорошо, чтобы быть правдой, одно должно компенсировать другое.      «Досуру, щинджин-кун?» — зловредно спрашиваю я шатена в собственной голове, в кои-то веки заинтересовавшись происходящим в школе помимо самих занятий. Забавно будет, если группа окажется не в полном составе и прибудет кто-то ещё, а лучше двое, и тогда все рассядутся и сиротке и правда места не хватит — вот позор-то будет и тема для обсуждения! Да после этого он станет ходячей грушей для битья, и на этом мирные деньки завершатся, если они у него когда-то вообще наступали.      Темноволосый обходительно присматривался к парочке закадычных подружек и потихоньку семенил вперёд, как бы взвешивая, с какой стороны и как лучше следует к ним приблизиться, тогда как они оборонительно опрыскивали его ядом, с отвращением уставившись, достаточно, дабы просверлить в неугодном дыру. Картина охотно напоминала мне сценку из какой-нибудь школьной дорамы или манги, когда ботаник вынужден подсесть к главному янки, и класс с тщедушным сочувствием и скрываемым наслаждением выжидает, когда слабака скормят хищнику. Я искоса коснулась взглядом стула слева от меня. Это был проверенный способ: спихнуть туда сумку и тем самым избежать соседства, ведь если в классе ещё имеются свободные стулья, почему-то никто не решится попросить тебя убрать её и отправится занимать их. Может, это вопрос вежливости или застенчивости или нежелания доставлять кому-то неприятности, но, как правило, это всегда срабатывает, ибо на факультативе отродясь не было забитых залов. Вот только, как я понимаю, этот особенный. Впрочем, ко мне никто так и не подсел за пятнадцать минут: здесь были в основном перво- и второкурсники, поскольку большинство студентов третьего и четвёртого уже прошли его, если собирались, а в этот раз, так как этот триместр для профессора являлся прелюдией к пенсии, основная часть записавшихся принадлежала к первому году, ну а первокурсники, они же… «Заговорить с сэнпаем это так волнительно и страшно!» Ну да, даже если попросить сесть рядом, ведь культ школьной иерархии наше всё. Не то чтобы меня так уж сильно волновало, подсядет ко мне кто или нет, но куда приятнее усадить свою сумку и порой наблюдать, как кто-нибудь решительно подойдет и, заглядывая за мою сидящую, игнорирующую всех и вся фигуру и завидев там сумку, вскоре отказывается от этой идеи и садится ещё где-нибудь. От гиперактивных долбанутых спасения, безусловно, нет, но такие обычно компашками рассаживаются, поэтому и здесь я почти обезопасилась. Моя странная то ли забава, то ли прихоть сейчас, нужно заметить, играет не последнюю роль в судьбе репутации взращенного под тёплым крылышком социальной защиты студента, обречённого по вине собственной нерешительности и чужой глупости терпеть публичное унижение. Дразнящий факт того, что на данный момент я поступаю ну очень неправильно, громко постучался в моё сознание и заставил распахнуть дверь в мысли, в нарушенном порядке которых царствовала свойственная каждому человеку жажда превосходства и издевательств над слабым, злорадно хихикая в предвкушении того, что же будет дальше. Пытаясь убедить себя, что наблюдать гораздо веселее, я сталкиваюсь с горьким омерзением от того, что, прежде всего, это равняет меня со всеми остальными, и становится невероятно тошно. Я уже не беру в расчёт то, что в данной ситуации просто нет ни единой доли смысла, какая-то извращённая логика: две тупые девицы, не имея на эдакую дерзость и малейшего права, внезапно возомнили из себя невесть что и считают по своему обыкновению, что данное поведение есть нечто само собой разумеющиеся, тогда как совершенно безобидный и вежливый, кажется, вполне вменяемый и адекватный парень, будучи при этом немало-то старше пустоголовых, должен терпеть такое отношение к себе только из-за того, что он, видите ли, из школы-интерната? Да какая, к чёрту, разница, если у него голова варит, где он учился! Если всё в порядке с коэффициентом, какое кому дело? Люди для меня делятся на два типа: полезные и бесполезные, и вот если сравнить обидчика и обижаемого…      Я недовольно положила планшет на парту. Замечательно, теперь я ещё пытаюсь убедить себя в том, что моя позиция наблюдателя правильная, когда вопросов, ставящих под сомнение этот факт, по идее, возникать не должно. Какое-то идиотское сочувствие этот парень во мне вызывает, что хочется смачно так треснуть себя по лицу. Что он здесь делает? В нём, воспитанном в интернате и, возможно, хлебнувшем немало дерьма, разумности и цивилизованности больше, чем вот в этих так называемых избранных детках, беспечно радующихся жизни и без задней мысли готовых атаковать слабого? Где, спрашивается, ваш пацифизм? Я бы поняла и одобрила, будь у него психического рода проблемы, но в данном случае рождённая идиотскими комплексами неполноценности и, соответственно, стремлениями быть крутым и популярным задача найти козла отпущения и издеваться над ним меня нисколько не прельщает, наоборот. Это школа — здесь учатся. Кому я это, правда, говорю? Издавна в Японии школа считается первой масштабной точкой концентрации социальной жизни ребёнка, и эта социальная жизнь со всеми её плюсами и минусами, а именно субъективностью и личностными заморочками, возносится в ранг важного этапа человеческого развития. Не понимаю. Вот потому из «грамотного» населения людей, преодолевших порог в 650 баллов хотя бы, приходится всего ничего, ибо от учёбы отвлекает вот всякая такая фигня типа друзей, общественного мнения, популярности и прочего. Люди и так мозгами не блещут, а тут у них ещё и последний шанс на спасение отнимают этой школьной жизнью, которая лишь способствует замутнению оттенка. Как хорошо быть ботаником: главное — не выглядеть как один из них. Я прекрасный конспиратор. Может, мне в Министерство Образования податься?..      А вот интересный, кстати, эксперимент: если человек с хорошей репутацией поможет человеку с безрадостной, то, как следствие, что произойдёт — моя репутация ухудшится или же, наоборот, улучшится, одновременно способствуя повышению несчастного в чужих глазах? Даже стало любопытно, насколько эффективен фасад, который я ношу, и на что, собственно, он способен. Может ли моя роль задавать роли игрокам уровнем ниже? Есть ли у меня реальная власть? Да, над учителями есть — они меня обожают, над некоторыми учениками, пожалуй, тоже, ибо восхищение моими оценками и прочее, другие из-за того же самого восхищения меня на дух не переносят, но в общем и целом у меня всё хорошо. Я мила, отзывчива, хоть и насквозь лгунья, но с виду просто прелесть, ещё и вежливая… Гордость Школы Права просто, блин. Помимо поддержания идеальной характеристики для своего личного дела в будущем, какую ещё службу она мне отслужить может? Это же такая бесполезная штука, ради который они готовы на всё… Вот и посмотрим, чего они стоят, роли в жизни актёра. Нет, стоп, а если потом пойдут слухи, что я заступилась за сына невесть кого?.. Ну да, меня волнует уже мнение первогодок и левых студентов, с которыми я не пересекусь нигде кроме факультативов и некоторых лекций, посвящённых широкопрофильным дисциплинам! Я хочу посмотреть на этого парнишку и убедиться, так ли он достоин моей благосклонности, как это кажется на первый взгляд.      Я равнодушно посмотрела на свою сумку, затем в сторону шатена, который, кажется, был вынужден вступить в схватку с собственной решительностью и попытаться наметить свой путь каким-то чудным образом к одному из свободных мест, в то время как коршуны-студенты склёвывают его взглядами буквально по кусочкам. С одной стороны равнодушная и более труднодоступная в плане расстояния я, а с другой — две девицы, через одну из которых, желавшую уже, кажется, пристрелить беднягу за такую дерзость, ему придётся пройти. Даже если он-таки сядет между ними, выбрав тем самым второй вариант и избавив себя от унижения попросить меня убрать-таки сумку, ведь они не смогут, в принципе, этому помешать, то я ему не завидую. С двух сторон несчастного будет бесперебойно прошивать молниями, старательно пытаясь свести его существование к горстке пепла. Зрители, осторожно перешёптываясь и хихикая за глаза, проворно наблюдали из-под планшетов за ситуацией, но, в отличие от этих куриц, выражали своё отношение более скрыто. Выбор затруднительный, ибо, я представляю, как выгляжу со стороны, и когда тебя заочно ненавидит ползала ни за что ни про что и нигде тебе не рады, не рады в том обществе, в которое ты не покладая рук выстраивал свой путь, кирпичик за кирпичиком, — это должно быть весьма неприятно, а главное незаслуженно. Я снисходительно вздохнула. Без разницы, ладно. Нечего баловать их такими любезностями — перебьются. Да и вообще, разве не в модели примерного поведения заключается роль сэнпая? Кого я обманываю, Ками-сама? Жалко мне его и всё тут. Почему бы не облегчить ему хоть сколько-то начало учебного года, которое обещает быть для него крайне угрюмым? Если он действительно прошёл с максимальным баллом…      — Дозо, — я лениво убрала сумку со стула и повесила на специально для того отведённый крючок на его внутренней стороне, жест сопроводил лёгкое шуршание ткани, показавшееся достаточно громким, дабы перекричать сдавленный шёпот окружающих. Как будто бы я ответила на немое «Можно здесь сесть?», заданное его шоколадными глазами минуту назад, но, очевидно, поверженное нерешительностью и так и не озвученное. Юноша медленно обернулся на меня, а за ним и две курицы, а потом и вообще все — как же бесит-то! — и секундой позже заулыбался мне в какой-то детской неловкости, сконфуженно почесав затылок, словно он только сейчас увидел свободное место. Ну-ну, хорошая попытка. Моё лицо оставалось по-прежнему покерным, и я, пододвинув стул в упор к столу, чтобы обязанный мне по гроб жизнью мог пройти, невозмутимо принялась читать что-то на планшете, а именно собственное сочинение, которое тупые курицы так и не позволили мне поправить, демонстрируя тем самым, что ничего особенного не сделала и мне до лампочки. Ну, в каком-то смысле так и было. Аудитория нещадно смолкла, и шатен под безгласные удивления второпях зашагал в сторону моего ряда, аккуратно обошёл меня и, как я услышала, уселся. Я даже не смотрела в его сторону, подперев щёку рукой, отчуждённо пробегала по канджи на тачскрине, однако смутно понимала их значение, ибо голова была занята не тем. Тень силуэта героя сегодняшнего дня периодически нависала надо мной, когда он подавался вперёд, чтобы, видимо, выложить планшет из сумки, но я настойчиво игнорировала его присутствие. Ну и что же теперь будет? Меня осудят, посчитав странной, или, быть может, восхитятся великодушием? Как бы глупо это могло ни показаться, но законы школы весьма строгие, а в японской школе в каком-то смысле даже строже, нежели, скажем, в корпоративном аквариуме: стоит обратить хоть какой-то знак внимания, пусть и нейтрального, по отношению к изгою, и ты с лёгкостью можешь сам трансформироваться в него, и тебя сожрут местные акулы и не подавятся. Впрочем, мною подавятся, мне с этими людьми делить нечего: с большинством я больше нигде, кроме данного факультатива, и не испытаю счастья пересечься, а даже если разговорчики и пойдут, то мне это учиться не помешает, кем бы меня ни посчитали после этого. Я поступила правильно — именно так, как того требуют от меня идеалы этической политики.      Больше в сторону новоиспечённого соседа по парте я и глазом повести не намеревалась, предпочитая этому не интересующему меня занятию кое-что более насущное. Награмождавшая помещение атмосфера мягко рассеялась, оставляя после себя лишь полумутную, едва ощутимую, плавающую дымку догорающего воодушевления окружающих, которые спустя пару минут, должно быть, вернулись к своим делам, удивлённые и не удовлетворённые столь скучным развитием событий.      — Ано-о… — внезапно, потому что я никак этого не предвещала, с правой стороны раздался слабый, робковатый, но слышный мне шёпот, очевидно ищущий отклика именно от меня; породивший сей шёпот голос был не таким мягким и бесхарактерным, коим я его обрисовала, глядя на его нерешительного хозяина, а вполне даже себе баритонным, не глубоким, но тем не менее приятным. Ну и что же ему от меня ещё понадобилось? Я невозмутимо развернулась и бросила на шатена взыскательный взор, но потом как-то даже ненароком почувствовала конфуз от выражения своего отношения: юноша взирал на меня крайне дружелюбно и тепло, расслабленное лицо нежными узорами касалась сдержанная, но при том точно только мне дающая распознать свою открытость улыбка, как если бы исключительно мне были подарены эти мимолётные знаки симпатии. Меня окружают вечно улыбающиеся люди, и я-то уж могу отличить среди матрицы одинаково лживых эмоций нечто новое. — Саки ва… аригато, — ненавязчиво, аккуратно выпущены были слова из его уст, и я не только слышала в них его благодарность, я видела её янтарный блеск, переливающийся на поверхности карамельного шоколада его очей. Казалось, высказывать мне спасибо обходилось молодому человеку в некоторое неудобство. Ками-сама, у него что, и на это смелости не хватает? Быть может, он был смущён тем фактом, что такой элементарный поступок по вине обстоятельств вылился в столь великодушный с виду жест, вовсе не заслуживающий внимания, но одновременно боялся, что если не поблагодарит, я расценю это как-то нехорошо? Вот уж вряд ли он настолько проницательный. Хотя да, правильно, благодари: никто не мешал мне наслаждаться шоу со стороны, взирая на твои мучения.      — Бэтсу ни, — безынтересно отозвалась я, бросая на шатена широкий, оценивающий взгляд — родинка под правым глазом, я как-то сразу не заметила — и возвращаясь к планшету, тем самым закрепляя за собой позицию высокомерного сэнпая, не пристало которому знаться со всякими там первокурсниками. Из того, что я успела уловить краем глаза, прежде чем отвернуться, была его не дрогнувшая от такого отношения улыбка, по-прежнему доходчиво демонстрирующая мне этот располагающий к себе магнетизм. Какой-то он больно виктимный и милый. Неужто в приютах такие профессионалы по воспитательным работам трудятся? Однако я напрасно решила, что больше никому до произошедшего нет дела — таки есть. Буквально сразу после нашего короткого диалога по аудитории начался доноситься шёпот, но в этот раз он старался быть, как мне показалось, как можно тише, нежели когда шептались про нашего сироту, так как его источники, без сомнения, не желали быть пойманными за сим бесчестным занятием.      — Кто эта девушка?      — Не знаешь? Уэда со второго курса.      — Та самая Уэда?      «Начинается…»      — Да, та самая, что первая в рейтинге второкурсников по успеваемости.      — Из Школы Права?      — Ну да… С чего бы она… с ним…      — Может, они знакомы? Иначе бы к чему такая, как она, стала бы…      Кажется, на меня начали оборачиваться: я чувствовала их бродившие по моей спине взгляды, такие жаждущие докопаться до причин, которыми я руководствовалась, заговорив с изгоем и позволив ему сесть рядом, а также до обстоятельств, которые позволили бы им оправдать мой проступок. В случае отсутствия оных меня можно смело и бессовестно начать осуждать, а пока как-то боязно, я ведь первая в рейтинге! Вот так каждый раз: в этом весь человек. Он осуждает лишь того, кого можно осуждать, кого выгодно осуждать, кого не опасно осуждать. Прощупывает почву, прежде чем приступить к удобрению навозом. Любой, не соответствующий пониманию окружающих масс поступок, заслуживает порицания, и в этом мы почти все равны, все одинаковые, однако не все люди при этом заслуживают быть порицаемыми, ибо, прежде всего, видят не объекта, согрешившего наперекор общему здравому смыслу, а его социальный статус и репутацию. В школе даже критиковать кого-то нужно с умом, в итоге так или иначе у тебя не появится шанса выразить собственное мнение, которое, надо сказать, на самом-то деле тоже не твоё, а всего лишь заимствованный кусочек из монолога одного из исполнителей главой роли для упрощения выживания на социальной сцене. Впрочем, я бы на их месте тоже не смогла, другое дело, что на их месте меня это вообще бы не волновало. Школа для учёбы, а выяснения отношений и распределение учеников по кастам оставьте для чего-нибудь ещё, что за феодальные пережитки? В школе может быть лишь одно классовое разделение — по успеваемости.      — Уэда-сэнпаи такая отзывчивая, — это донеслось уже с другой стороны. Я сдержала полный отвращения вздох. Наверное, кто-то с моего отделения не хочет нажить в моём лице влиятельного врага. Больно надо. Интересно, как долго это продлится и чем в итоге закончится?      Обсуждение, кажется, уже нечем было воодушевить, дрова закончились, и костёр постепенно погас, не оставив после себя и напоминания в виде дотлевающих углей. Профессор наконец-то снизошёл до нас своим появлением с опозданием на целых пять минут — какой зазнавшийся! непрофессионально! — и сразу после этого из моей головы вихрем вылетели все ненужные вещи, не имеющие отношения к учёбе. Нельзя сказать, что было так уж захватывающе интересно, просто я всегда стараюсь сосредоточиться на занятиях независимо от того, скучен материал или представляет собой для меня познавательный продукт, сложно он усваивается или чересчур прост для понимания — учёба в любом её виде служит мне искусным, тонким арфистом, сведущим как нельзя лучше в том, за какие струны нужно потянуть, дабы отвлечь мой капризничающий разум от скитаний по местам, по которым ему гулять не положено. Впрочем, когда профессор добрался до Маркса, а потом и до Тернера, я заметно взбодрилась, но по-прежнему не впечатлилась до должного уровня восхищения: безусловно, он в занятной манере играл словами и давал двусмысленные формулировки, где-то даже дразня рамки политкорректности скрытыми в способе подавать материал вызовами социально-политического характера, но это не делало ему той великой чести, коей учёный с высокой академической степенью удостаивался, да и я больше чем уверена, что и половине присутствующих они были недосягаемы. Студенты задорно хихикали — да, когда Акияма-кёджю высказал что-то сардонически, тем самым создавая иллюзию того, что они понимают, им интересно и они активные слушатели, однако на деле они вряд ли представляли себе истинный смысл, спрятанный за завуалированно простой и понятной, забавной формой, полностью игнорируя содержание. Ну а что? Весело — ну и замечательный факультатив, чего ещё-то надо? Вот только боковым зрением я приметила, что, как ещё не безнадёжно для данной ситуации, не все посещающие данный факультатив пришли сюда смешки половить: например, мой темноволосый и невзлюбленный товарищами сосед выглядел весьма серьёзным, порой даже скучающим, время от времени неохотно конспектируя что-то обрывками. Я с трудом могла определить, какие именно чувства по отношению к лекции он испытывает. То ли ему и правда всё это тягомотиной кажется, то ли он просто собран и сосредоточен, то ли…      Подкреплённые эмоциональными всплесками и субъективными выпадами занятия по теории конфликта наконец-то закончились, и, похоже, все принялись шустро прятать свои планшеты в сумки и покидать помещение, не удостаивая взглядами ни меня, ни несчастного парня, ибо, насколько я могу судить, об этом студенты благополучно запамятовали, поскольку к долгу взывали более важные дела развлекательного характера, кои являлись зноем в заднице, от зуда которого молодёжь в буквальном смысле мчалась прочь из школьных стен в сети веселья и прочего дуракаваляния. Туда им и дорога. Я всегда дожидалась, пока большая часть гиперактивных искателей приключений опустошит комнату от своего бессмысленного присутствия, и только потом, неспешно собираясь, уходила. Сегодня, конечно, не стало исключением: я бережно вернула планшет в сумку и, повесив её на плечо, медленно последовала вниз к выходу. Исключением, однако, стало другое.      — Ано!..      Голос, теперь узнаваемый мной, но в более высокой тональности на этот раз, непринуждённо заставил меня повременить, и я, приостановившись в шаге, застыла на месте, поощряя таким образом говорящего продолжить. Вот только продолжать тот пока не торопился, вместо этого он самолично спустился за мной вниз, как скоро о том меня оповестил легкий как пух звон подошвы, и, обойдя, стал прямо напротив. Словно стряхнув с себя некую неловкость, шоколадновласый молодой человек едва заметно поджал плечи и немного неряшливо скривил линию губ, жестоко пресекая все попытки зарождающейся улыбки осладить его мягкие черты медовым сиропом тёплой благожелательности, видимо, посчитав её излишней в данной ситуации, неоправданно загоняющей его на одну ступень фамильярности выше. Мои пальцы крепче сжались вокруг ремешка сумки, я задумчиво приподняла бровь с привитым мне с детства набожным изяществом, уже и вправду питающая слабый интерес к тому, что могло понадобиться ему от меня. Опять благодарить собрался? Задобрить хочешь, чтоб я за тебя вступалась? Впрочем, для такого одногруппник виделся мне чересчур бесхитростным.      — Ано… у вас есть минутка?.. — заботливо окутанные в приятную уху вежливость и непривычную кротость слова капнули с его губ сладкой карамелью, распространяя свой насыщенный аромат повсюду. Я, конечно, далеко не в первый раз в жизни встречаю воспитанного человека, и даже в Нитто, где тоже, к несчастью, водятся низкокачественные экземпляры, немало людей из интеллигентных семей, но этот… Особенно если учесть, что он приютский, я даже слов подобрать не могу, привитая ему вежливость, должно быть, преобразуется так от большой застенчивости и комплексов, иначе я категорически отказываюсь пытаться понять такую обходительность. Это же не школа благородных девиц, в конце концов, да и я не монстр, всего-то годом старше. Сложно было объяснить, чем именно отличалась его учтивость от, скажем, любой другой и откуда при нём была эта странная атмосфера хорошо воспитанного, начитанного и чуткого молодого человека, однако она определённо в какой-то мере обезоруживала, даже если только на безотчётное мгновение, но у меня тут же уничтожалось любое намерение недружелюбно на него посмотреть или высокомерно ответить, что я вполне могла себе позволить при желании, словно на подсознании мне мерещилось, что любое, содержащее в себе даже минимум враждебности движение могло бы его как-то косвенно обидеть, а именно обижать выходца из невесть чего мне хотелось меньше всего.      — В чём дело? — постаралась как можно нейтральнее ответить я, вступая с его шоколадным взором в прямой контакт отрешённым своим.      — Не могли бы вы назвать мне ваше имя? — любезно вопросил меня молодой человек, вызвав своей несмелой просьбой во мне слабую бурю замешательства. С чего бы оно ему понадобилось? Да и к тому же, чем он слушал, пока я была минутным центром внимания класса? И где же его хвалёная вежливость? Прежде чем спросить чьё-то имя следует… — Аа, щитсурэ. Тома дэс ё, — … уже неважно, моё возмущение поверженно хныкнуло и умчалось куда-то в истерике. — Тома Козабуро, из Школы Политологии и Политической Экономии.      «Ну и имечко. Ненавижу четырёхсложные имена у мужчин. Ещё и такие».      Печально, я ведь теперь не смогу предъявить ему претензии относительно его манер, а жаль: больно он с виду хороший. Снисходительно прикрыв глаза, я немного смягчила выражение лица и после наградила несчастного одобрительным взглядом. Разумеется, я считала себя обязанной теперь общаться с ним так же, как и он со мной: так положено нормальным и цивилизованным людям. Надеюсь, он не хочет со мной подружиться, потому что именно это предположение меня и отпугивает, побуждает желание холодно его оттолкнуть, что бедняга Тома, будем откровенными, не заслужил. Жаль мне его, выручила я его, но друзей мне не надо — ни среди изгоев, ни среди популярных капитанов спортивных клубов.      — Уэда Мисора. Из 2-A, Школы Права, — проинформировала я беспристрастно, непонимание по-прежнему не сходит с моей физиономии. Как только «новые» сведения достигли реципиента, он достаточно скоро растерянно расширил глаза, совсем капельку, но я заметила, и виновато понурил короткостриженную голову:      — Прошу прощения ща беспокойство, Уэда-сэнпаи, — с неподдельным сожалением и прямо режущим слух своей искренностью раскаянием, как будто парнишка провинился по самое не хочу, выпалил мой собеседник, несмело поднимая голову. Передо мной впервые в жизни так пламенно извиняются — аж неловко как-то. Вот только для чего было спрашивать моё имя, если, по всей видимости, виктимная непосредственность напротив меня прекрасно слышал, как студенты шептались обо мне — иначе бы не извинялся, так?      — Бэтсу ни, — уже дважды за день произношу я, позволяя лицу полностью расслабиться, и тихо, смиренно взираю на Тома из, как оказалось, Школы Политологии и Политэкономии. Ему, по-моему, от этого не легче.      — Но… это действительно моя…      — Нет, говорю же, — пришлось мне перебить парня, пока он не начал лепетать очередную тираду извинений. Это, очевидно, уже совершенно не к месту: так ведь можно и меня смутить, хотя до сегодняшнего дня я незыблемо верила, что я не смущаюсь. Но Ками-сама, это чертовски мило, я прямо не в силах что-либо с этим поделать. Какой безобидный, милый, совестливый, но невезучий же паренёк. — ничего страшного, не берите в голову, — поспешила добавить я, подбадривая нового знакомого, привнося в сказанное долю дружелюбности посредством лёгкой полуулыбки, и юноша поторопился мне её вернуть, но в полной мере.      — Так неловко вышло… — голос ни капельки не дрожал, не подавал выдающих комплексы с потрохами сигналов неуверенности в себе, чего я почему-то ожидала, однако в выборе слов шатен был всё же немного стеснён, как мне показалось, и избирателен. Студент продолжил сконфуженно улыбаться, а полуприкрытые при этом глаза предательски разоблачали дискомфорт беседы. Предположу, что он ещё не привык общаться с кем-то, и оттого в любой, требующей непосредственной социализации ситуации, ощущает себя неуютно. А ведь немудрено, что такая зажатость вызвана и вовсе не детством в стенах приюта, и даже не природной робостью, а вот таким солидарным отношением соотечественников.      — Неловко, — негативно оценивая ситуацию, с хмурым, спящем на глубине недовольством во взоре ответила я, — это извиняться за чужие бескультурье и бестактность, — должно быть, такое откровенное неодобрение, высказанное ему без крупицы утаения прямо в лицо, разбудило в Тома некое слабое удивление, неугодное присутствие которого парень тут же предпринял настойчивые попытки скрыть, и, осмотрительно волнуясь, что я могу также почувствовать себя не в своей тарелке — напрасно беспокоишься, хотя это опять же мило — поусердствовал в том, чтобы сгладить эту потенциальную вероятность очередной, не знающей отдыха улыбкой.      — Щиката га аримасэн, — с полным безразличием произносит Тома, и мне правда затруднительно прояснить, с чем именно ничего нельзя поделать — с тем, что люди — идиоты, или с тем, что это исключительно он виноват и является причиной такой естественной реакции. В какой-то момент после этой фразы мою завладевает причудливое предположение о его каком-никаком, а знании себе цену. Что если, несмотря на зажатость или робость или что бы то ни было, его мало печалит такое неприятное к нему отношение со стороны окружающих? Меня весьма озадачила эта мысль. Как знать, возможно, он, также как и я, преследует исключительно личный интерес — учёбу, и не стремится с кем-то сдружиться или кому-то понравиться, вопреки всему терпя и смирившись с подобным обращением? Да ну, глупое впечатление. Ребёнок из приюта всенепременно грезит о триумфальном принятии в нормальное общество и о манящем одобрении со стороны нормальных граждан, счастливо в нём живущих. Не может быть он таким умным. Кстати, так и чешется язык полюбопытствовать, со сколькими баллами он поступил, прямо ох как чешется… но нельзя, это некрасиво. Значит, надо ненавязчиво поинтересоваться как-нибудь в следующий раз, он мой должник, вообще-то. Пусть боготворит моё великодушие и отвечает на всё, о чём моей душеньке не заблагорассудилось бы выспросить. — Сорэ ни щтэмо… сэнпаи но окагэсама дэ…      Я с трудом сопротивлялась теперь уже не сильному желанию, а по-настоящему настигшему меня порыву закатить глаза как можно выше, прямо к потолку, и от безысходности шире улыбнулась, да так, что кожа немного смялась у уголков губ; для меня это редкость — улыбаться аж так совершенно не знакомому и, скорее всего, вообще мне не полезному человеку.      — Да всё в порядке, — по-девичьи звонко заверила я шатена, на что тот лишь пристыженно улыбнулся. Да господи, сколько можно уже?! Впервые встречаю нечто подобное. Я вообще не понимаю, как у него могли быть родители преступники, разве что только они его бросили совсем в младенчестве, поскольку выросший среди преступников не может так себя вести.      — Ну если вы так говорите… сэнпаи.      Вот он, выше меня на голову или две, старше года на четыре, а обращается ко мне, как положено по школьной иерархии, что звучит как-то ну совсем абсурдно. Да и иерархия эта была придумана с учётом того, что старший по классу, как правило, старше и по возрасту, посему таких неурядиц не должно быть, однако вот она перед моими глазами. Звучит странно, выглядит — тоже, но правила на то и правила, пусть меня и смешит этот незаурядный факт. Похоже, парень научен хотя бы азам своей роли.      Я позволила себе ещё раз взглянуть на застенчивого молодого человека с устрашающей репутацией, от которого шарахаются все, кто о нём слышал, и за счёт чьих неуверенности в себе — это на данный момент лишь предположение, ибо наличие оной пока мною не было зарегистрировано — и врождённой виктимности будут самоутверждаться всякие дегенераты, и отметила про себя, что меня всё это прискорбным образом печалит, хотя обычно я редко расщедриваюсь на такую мерзкую эмоцию, как жалость. Вероятно, дабы заполучить её, шатену пришлось пустить в ход эту обворожительно-обескураживающую воспитанность и нерешительность в тандеме с фактом высшего балла среди абитуриентов. Он достаточно безмятежно и, нужно отметить, впервые с полным спокойствием и уверенностью, абсолютно не обременённый какими-либо мешающими эмоциями взирал на меня в ответ ясными карими глазами, удерживая без особого усердия мягко играющую на устах улыбку, по-прежнему приветливую. Весьма странный для своих обстоятельств первокурсник, именно потому что вполне нормальный и адекватный.      — Джя… мата кондо нэ…      «Тома-кун?.. Тома-сан?.. Мооо!»      Сегодня я впервые в жизни пришла в замешательство, какой гонорифик уместнее употребить, если твой кохай виктимен и подавляем, однако старше тебя на три-четыре года. Вот уж несуразная дилемма. Тем не менее, я не нашла ей удовлетворительного решения, а посему сошлась на компромиссе: вообще не обращаться к нему по фамилии и быстренько уйти. Кто придумал этот бесполезный гоноратив?      Школа — очень сложная постановка, с замысловатым, но бессмысленным сюжетом, с глупыми и порой бездарным, но актёрами, с чётким распределением каста. Это игра подготовительная, закладывающая почву для основного раунда, на последних стадиях которой, принято считать, обнаруживаются способные и неспособные участники. Вопреки тому, что я неплохо преуспела в данной социальной авантюре, мне ещё, по-видимому, было далеко до негласного правила о том, что есть самородки, чьи роли подвластны лишь особому, неведомому остальным мастерству. ++++ *кёджю — профессор *Тодай — Токийский Университет, который в каноне либо больше не существует, либо превращён в школу или, может, НИИ какой-нибудь. * ориэнтээрингу — ориентирование, обязательно в японской школе. *янки — типичные школьные хулиганы. *Досуру, щинджин-кун? — что будет делать, новичок? *Дозо — пожалуйста * Саки ва… аригато — спасибо за прошлый раз (дословно, подразумевается последнее одолжение) * Бэтсу ни в ответ на «аригато» — не за что, да ничего, в другом контексте просто «ничего». * Щиката (га) аримасэн — ничего не поделать, что поделаешь * Джя… мата кондо (нэ) — до встречи (в данном контексте)