Охотник

                    После пятиминутного отдыха на слегка прохладной и потому очень приятной после жары траве оставшиеся в строю члены экипажа принялись за раны своего товарища. Аня разложила на земле всё, что парни взяли с собой из местной больницы, и перевела названия. С Волчком пришлось возиться долго: простреленное плечо, рана на голове и множественные ожоги. Как и сказал Николай, Демьян действительно был фартовым. А ещё экипаж был обязан ему жизнями и свободой, ведь именно он помешал немецкому танку выстрелить. Ивушкин, как ни пытался сосредоточиться на помощи Волчку, постоянно посматривал в сторону Ягера, проверяя, не отключился ли тот ещё. Все заметили это, и потому Николаю было совестно. Серафим оказался самым гуманным и снисходительным и положил руку на плечо младшего лейтенанта. — Командир, мы тут вдвоём справимся. Ещё Анна поможет, если что, — и он мотнул головой в сторону немца. Ивушкин благодарно посмотрел на Ионова, виновато глянул на Василёнка, не выражающего ни одобрения, ни возражения, и Ярцеву, очевидно не разделяющую всеобщую позицию «принятия», и пошёл к стоящему чуть поодаль дереву, под которым сидел Ягер. Его глаза были закрыты, но он всё ещё был в сознании, о чём сам и жалел: неплохо было бы не чувствовать процесс регенерации. Хоть Ивушкин и двигался тихо, не наступал на веточки, которые могли бы предательски хрустнуть, но слух штандартенфюрера уловил звук еле слышимых шагов. Когда он незамедлительно открыл глаза, то увидел стоявшего над ним с ножом русского. Опасность. Из горла так и рвался звериный рык, который немец с трудом сдерживал. Николай сел рядом и схватил ногу Клауса, поднеся к ней кончик лезвия. Ягер дёрнулся и почти пнул младшего лейтенанта по лицу, но тот успел уклониться, чуть не ранив ножом немца. Штандартенфюрер хоть и насторожился, не совсем понимая, чего ожидать от русского, но так открыто выражать это не собирался. Всему виной было то, что над его человеческими эмоциями и разумом медленно, но верно брали верх инстинкты вампира, близкие к животным. Враг с холодным оружием — надо защищаться. Но ведь Николаю-то этих тонкостей не объяснишь, и от этого Клаусу было очень досадно. Со стороны всё выглядело так, будто он боялся. — Если продолжишь так рыпаться, точно останешься без ног. Мы не вы — пытать не собираемся. Я помочь тебе хочу, гадёныш, — Ивушкин не просил, но Аня услышала и перевела, причём не смягчая некоторые слова, как делала раньше. Ягер посмотрел на младшего лейтенанта с какой-то оскорблённостью в глазах и ответил тихо и хрипло: — Попрошу не обобщать. Поместил в спецблок, хлестал тебя по спине и окатывал ледяной водой не я. Я не садист, а танкист. Те лагерные офицеры действительно вызывали у штандартенфюрера некую неприязнь. Они не были настоящими солдатами. В то время, как те же танкисты, лётчики, пехота воевали на передовой, сгорали в боевых машинах, проигрывали и побеждали в боях, люди, сидевшие в тылу, издевались над уже поверженными противниками, которые были не способны дать отпор. Тилике он уважал, потому что тот тоже являлся танкистом. — Какие мы придирчивые, — хмыкнул Николай после перевода. Ивушкин снова схватился за ногу немца, но на этот раз тот был спокоен, хоть и раздражён тем, что приходилось принимать помощь. Ивушкин стянул с него сапоги и разрезал ножом ткань галифе от самого низа и почти до самого верха. Младший лейтенант бегло осмотрел раны и не понял, как кровь могла остановиться так быстро. Задумываться над этим совсем не хотелось, ведь такой расклад был весьма кстати. Хотя кровь всё равно придётся останавливать после того, как будут вытащены кусочки металла. Николай набрал бинтов, спирта и взял что-то похожее на пинцет: раны были довольно глубокими, но не настолько широкими, чтобы вытаскивать осколки пальцами, не нанося ещё больше вреда. Ивушкин снова уселся около «пациента» и каким-то напряжённым взглядом окинул его ноги. Хоть парень и пытался выглядеть уверенным, Клаус уловил в его глазах совсем обратную эмоцию и толику страха. И немцу снова стало смешно. — Замечательно. Ты ведь не вполне понимаешь, что делать, я прав? — штандартенфюрер откинул голову на дерево и усмехнулся. В любом случае, ему терять уже нечего. Покалечат сильнее — переживёт. На тот момент внимание Ярцевой было обращено к Демьяну, поэтому она не услышала немца, но Ивушкину перевод и не потребовался. Каким-то образом он понял, о чём толковал фриц, по насмешливой и немного усталой интонации, по снисходительному взгляду, которым обычно смотрят старшие на ещё неопытный молодняк. И от последнего русский уже собрался разозлиться — гляньте-ка, дослужился до высокого чина и зазнаётся теперь. А он, Ивушкин, может быть тоже продвинулся бы по военной службе, да вот только плен помешал. И смотрит теперь этот штандартенфюрер свысока на младшего лейтенанта, курсанта даже, если учесть, что и курсы он проходил ускоренные и выпустился раньше положенного времени. Побыстрей дали самое низкое звание, чтоб командовать мог, — и на фронт. Но злость не пропустило осознание, что в данной ситуации немец прав. Николай проходил самую элементарную подготовку на практике, что-то только в теории. Здесь тоже в теории не было ничего сложного: вытащить осколки, обработать, перебинтовать. Зашивать нечем — хоть от этого русский избавлен. Но он никогда не делал этого раньше и, чего уж таить, боялся навредить. Ранить врага в бою снарядом или пулей — одно, а своими руками покалечить вне битвы — другое. А у штандартенфюрера наверняка уже был какой-то опыт, ведь на войне он провёл больше времени и по возрасту был старше. Ивушкин и Ягер смотрели друг на друга несколько секунд, а потом второй отстранился от дерева и, сжав зубы, потянулся к пинцету сам. И тут же был остановлен русским, который упёрся ему ладонью в грудь и оттолкнул обратно. — У тебя руки обожжены... Дрожат немного. Я сам. Только не дёргайся, — а у самого началась лёгкая дрожь в пальцах. «Надо же. Хах. Стрелять из оружия по людям могу. Стрелять из танка по людям могу. Могу даже врезать в рукопашной. А вот так вот, немного побыть врачом...» Клаус недоверчиво глянул на русского, вздохнул и снова упёрся затылком в дерево. Не дёргаться оказалось сложнее, чем предполагал немец. В сорок первом, ещё раньше встречи с Ивушкиным, Ягер однажды был ранен, и тоже впившимися осколками. Конечно, их вытаскивание было болезненным. Но сейчас ситуация ухудшалась тем, что кусочки крепче «вросли» в плоть из-за заживления. Вполне возможно, что через несколько дней раны могли бы затянуться, оставив инородные предметы внутри. Когда Николай схватил один из осколков и потянул его наружу, немец вскрикнул и дёрнул ногой так резко, что лягнул русского по рёбрам. Ягер сам не ожидал, что всё будет настолько плохо. Ивушкин зашипел от пинка и махнул рукой обратившему на них внимание экипажу, мол, продолжайте заниматься своим делом, справлюсь. Первой его мыслью было бросить всё к чёрту и передать пинцет хоть тому же Серафиму. Было действительно страшно и противно причинять боль вот так — тянуть этот чёртов осколок, вновь вызывая кровотечение, ощущая сопротивление, будто он врос в тело. Не помогла даже мысль о том, что перед ним враг, крики которого должны вызывать только злорадство и удовлетворение от небольшой мести за боль в плену и простреленную ногу. Чужая боль заставляла лишь вздрагивать и желать прекратить причинять её. Но Ивушкин взял себя в руки. Проблема никуда не денется и сама не решится. У Степана, Серафима или Ани вряд ли умений больше, чем у него. И откуда-то взялась мысль, что правильно будет именно ему помочь раненому Клаусу. Николай затолкал свои эмоции куда подальше, придавил коленом ногу немца и принялся методично вытаскивать кусочки металла сначала из одной ноги, а потом из второй. Ягер скрёб пальцами по земле, зарывал их в неё, до слёз жмурил глаза, прикусывал до крови губы. Ивушкин не отвлекался и тем более не поднимал взгляд на немца: вся сосредоточенность могла бы исчезнуть, снова появился бы страх. К тому времени парни и переводчица уже закончили возиться с Волчком, очнувшимся, когда его уже перебинтовали и оставили в покое. Пялиться было неприлично и напрягающе для того, на кого было обращено внимание, но все периодически косили взгляды на возившегося с ранами Ягера Николая. Младший лейтенант это заметил и раздал всем указания, чтобы было чем заняться и не терять время. Распоряжения, как в прошлый раз: Ане — приготовить еду, Серафиму — за дровами, только вместо Демьяна послали Степана — посмотреть, нет ли рядом ещё какого-нибудь озера. Когда последний осколок был вытащен, Ивушкин облегчённо выдохнул, откложив в сторону пинцет. Осмотрел на наличие кровотечения — не обнаружил, и снова мелькнула мысль о странности, тут же пропадая. Он потянулся за спиртом, чтобы обработать раны, но Клаус перехватил его руку и отрицательно помотал головой. — Спиртом нельзя. Он уничтожает бактерии, но и здоровые клетки тоже. Вызывает раздражение и замедляет заживление. В антибактериальной мази, которую вы тоже взяли, нет смысла, пока раны не промыты водой. На самом деле Ягеру было не принципиально, учитывая, что всё вылечилось бы в любом случае, но суть была во времени. Чем дольше организм будет восстанавливаться, тем сильнее будет жажда. Ему это было совсем не нужно. — Что он сказал? Возившаяся с продуктами Ярцева перевела слова немца, и Ивушкин на пару мгновений почувствовал себя каким-то несмышлённым ребёнком, которому терпеливо объясняли элементарные вещи. Он фыркнул самому себе. — Ну хоть замотать-то надо, чтобы ещё больше всякого в раны не попало. Пока Николай обматывал ноги штандартенфюрера бинтами, вернулся Василёнок и сообщил, что недалеко действительно есть небольшой водоём. Младший лейтенант обдумал всё и принял решение перейти на то место уже завтра, так как близился вечер, а обустраиваться по приходу пришлось бы в темноте, да и все были слишком уставшие, чтобы снова нести раненых.       Уже вечером экипаж и Аня ужинали у костра, тихо разговаривая, рассказывая о своей жизни до войны. Волчок уже вовсю шутил и разряжал обстановку. Ивушкин и Ярцева часто бросали друг на друга взгляды, но, к их удивлению, не чувствовали того притяжения, что было ещё прошлой ночью. В лагере, пока штандартенфюрер объяснял тактику предстоящего боя с курсантами почти полностью игнорирующему его младшему лейтенанту, Николаю и Ане потребовался лишь один долгий зрительный контакт, чтобы взбудоражить чувства. В лесу хватило одного взгляда, чтобы им снесло крышу, и они провели вместе бурную ночь. Когда Ивушкин рассказал о своём желании после падения звезды, он был искренен. Когда Ярцева со страхом и волнением провожала его и экипаж в бой, а Николай целовал её, называя «любимой», они были искренны. Что же случилось сейчас? В глазах переводчицы холод и разочарование, в глазах младшего лейтенанта отрешённость и равнодушие. Пока парни рассказывали о себе, Аня и Николай слушали вполуха и размышляли об их отношениях. Ярцева подумала, что если бы по-настоящему любила Ивушкина, то простила бы его за такой поступок. Она должна была плакать от счастья: любимый мужчина вернулся живым и целым после боя, теперь они могли вместе вырваться на свободу, вернуться на родину, построить собственную семью и жить счастливо. Но она видела лишь висевшего на Николае немца. И весь экипаж, даже раненый Волчок, уже относились к этому, если и не спокойно, то более-менее нейтрально. И только она всё не могла простить... Потом Аня поняла, что её внезапные чувства, появившиеся, как говорят, с первого взгляда, были вполне логичны и ожидаемы. Она долгое время жила одна в плену, в окружении чужаков, русских видела множество, но все они были уже полуживыми или мёртвыми. А тут вдруг появился экипаж, с которым у неё были возможны более частые контакты. Разумеется, она тут же привязалась к ним, как к родным людям. И среди них молодой командир: сильный, несломленный, умный, смелый, харизматичный и внешне привлекательный. К нему она привязалась, как к мужчине, как к возможному спасителю, который, словно принц на белом коне, мог бы вытащить её из башни. И проведённая вместе ночь, когда они по сути были едва знакомы, была лишь последствием мимолётной страсти, этой самой привязанности, а ещё элементарного «голода» по противоположному полу и телу — война и плен всё-таки. До этих же причин мгновенных чувств додумался и Ивушкин. И итог молодые люди подвели один и тот же: их любовь была ложной. Николай и Аня одновременно посмотрели друг на друга, далее между ними будто произошёл немой, телепатический диалог, а после они отвернулись. Ивушкин посмотрел в сторону Ягера, который после перебинтовывания и до нынешнего момента то проваливался в сон, то вслушивался в непонятную и мелодичную русскую речь, наблюдая за экипажем. Он смотрел на то, как эти люди общались между собой, и если бы не знал наверняка, то не поверил бы, что один из них — командир, а другие — подчинённые. Среди немецких солдат Клаус не замечал такого духа товарищества, тем более когда речь заходила о тех, кто выше по званию и тех, кто ниже. У него самого отношения, которые можно было назвать дружескими, были только с Вольфом. Они могли поболтать, посмеяться, выпить вместе. После боя в Нефёдово, где и погиб Вольф, у Ягера больше не было в экипажах таких людей. Или это он сам решил больше не допускать никаких хоть малейших привязанностей и общения, выходящего за рамки приказов. Какое-то покровительственное отношение было у генерала Гудериана к Ягеру, но не больше, и только потому, что второй был толковым солдатом и хорошим командиром. Николай взял ещё одну порцию ужина и подошёл к сидевшему поодаль немцу, протягивая её. Клаус с каким-то странным выражением лица посмотрел сначала на русского, потом на еду и повернул голову чуть в сторону, показывая этим, что отказывается. Штандартенфюрер прикрыл глаза, стараясь не думать о голоде, и в голове мелькнула мысль: а где вообще русские успели взять и сменную одежду, и посуду. Судя по оружию, из которого целился в него Ивушкин, экипаж заехал в какой-то городок. Ягер усмехнулся про себя, представляя эту сцену: катится в мирном тылу советский танк, перед ним, как тараканы, разбегаются в разные стороны жители, из танка вылезают вымазанные в саже русские в одежде пленников и начинают шарить по продуктовым лавкам, забирать у жандармов оружие. И неизвестно, чего ещё они сделали в городке. — Ешь, когда предлагают! — рявкнул Николай, и Клаус резко распахнул глаза от неожиданно громкого голоса. — Вы своих пленников либо морите голодом до смерти, либо едва-едва кормите, только чтобы работать на вас могли! А тебе еду дают. Я не знаю, какого хера тебя спас, но не для того, чтобы ты от голода сдох. Ешь, — он всучил тарелку чуть ли не прямо в руки немца, а Аня перевела всё слово в слово. Ягер всё же принял ужин и снова разозлился на то, что не может объяснить настоящих причин своего поведения Николаю. Он не упрямился, отказываясь от еды, а просто не видел смысла в пустой трате пищи, которая всё равно не утолит его голод. Если только совсем чуть-чуть и ненадолго. И именно по причине этого «чуть-чуть» штандартенфюрер согласился, а иначе он не взял бы ужин, хоть Ивушкин тут заорись. Насильно русские его кормить тоже не стали бы — в этом немец был уверен. Его снова оставили одного, и он смог спокойно съесть всю небольшую порцию, пусть и без аппетита. Потом он увидел, как русские начали понемногу выпивать какие-то остатки, и подумал, не у того же ли жандарма они стащили алкоголь, у которого забрали и карабин. Через некоторое время они начали готовиться ко сну, легли, а Ивушкин остался за караульного. Ягер посмотрел на пылающий костёр и не удержался от вопроса. — Вы не собираетесь потушить огонь? — он слегка приподнял брови. Аня перевела. Наступило молчание и все приподнялись со своих мест, как-то странно уставившись на немца. — Ну, костёр. Летом ночью в лесу не замёрзнете. Вы всё ещё находитесь на вражеской территории, по лесу могут ходить патрули, разыскивающие меня и вас. Свет от пламени виден хорошо, — продолжил он, подумав, что его просто не поняли. После перевода Ивушкин неестественно кашлянул, кто-то посмотрел на костёр, а кто-то отвёл глаза. И тут Ягера посетила догадка, и он уже не скрывал своего удивления на лице. — Вы прошлой ночью, скрываясь от меня, тоже сидели с костром?.. Экипаж окончательно стушевался, за свою глупость стало даже как-то стыдно. Но Ивушкин, чтобы хоть как-то сохранить вид, раздражённо фыркнул. — Ну давай, фриц, посмейся ещё, — кинул на немца взгляд, а потом обратился уже к парням и переводчице. — Всем спать. Вставать будем рано, — и потушил костёр.       Раздавались только тихое сопение спящих людей, шелест травы от лёгкого и тёплого ветра и редкие, едва слышные Николаю хрипы Ягера, словно он испытывал какую-то боль без перерыва. Немец не спал, не чувствуя усталости, а вслушивался в звуки леса, чтобы заранее обнаружить приближение кого-либо. Тело уже давно затекло от долгого пребывания в одном положении. Хотелось походить, размять ноги, но не было возможности. А ложиться он не хотел: на подсознательном уровне кричало недоверие к врагу, что ляжешь, расслабишься — убьют во сне. Периодически он приоткрывал глаза и наблюдал за глядящим в небо Ивушкиным, пытаясь всё-таки понять, что на уме у этого русского, с какой целью он его спас. Немец завозился на своём месте, пытаясь сесть как-то иначе. — Чего не спишь? Сильно бодрый? Штандартенфюрер вопросительно посмотрел на Николая. Младший лейтенант вздохнул, соображая, каким образом объяснить. Он сначала указал на Ягера, а потом сложил ладони вместе и лёг на них щекой, изображая сон. Клаус в ответ только помотал головой, как бы говоря: «Не хочу». — Как твои раны? — русский кивнул на его ноги. На самом деле он видел, что немцу плохо, но хотел услышать ответ, просто ради любопытства: соврёт из гордости или скажет правду. И ответ оказался вполне очевидным. — Хорошо. — И всё тебе «гут», — усмехнулся Ивушкин, — а сам сидишь и хрипишь. Ягер не понимал его, да и сейчас мнение русского по этому поводу не волновало Клауса. Всё равно он не сможет объяснить, что, кроме боли от ран, испытывает её ещё и от медленного заживления и голода. Так что пусть Николай думает, что хочет. Только немец снова не понимал, почему молодой танкист беспокоится о его состоянии. Ягер опять завозился, пытаясь устроиться поудобнее, и на этот раз не понимал уже Ивушкин. — Да что ж ты не уймёшься и не ляжешь, а? Младшему лейтенанту успела надоесть эта возня. Он резко поднялся с места и в два широких шага оказался рядом с немцем. Он не увидел среди разложенного «имущества» чего-нибудь, что можно было бы постелить на землю. Был запасной комплект одежды, которую Николай планировал чуть позже дать Клаусу, но пачкать заранее его не хотелось. Русский остановил взгляд на верхней одежде штандартенфюрера: сама она была, насколько он помнил, уляпана в некоторых местах кровью — не жалко запачкать сильнее, — а под ней была рубашка. — Снимай, — Ивушкин указал на его танковую куртку. Ягер не понял, но догадался, что от него требовали, а вот зачем — снова не мог и предположить. Клаус недоверчиво посмотрел на русского, который не выглядел агрессивно, лишь уставше-раздражительно, и снял с себя куртку, оставаясь в форменной серой рубашке с чёрным галстуком. Ивушкин постелил одежду на земле. — Теперь ложись и не мучайся, — указал на неё. — Вижу же, что извёлся весь. Штандартенфюрер помотал головой, но его схватили за плечи и почти насильно уложили на спину. — Никто тут тебя убивать не собирается. Спи, — Николай отпустил его и поднялся. — Ивушкин... — младший лейтенант не разобрал, что было в этом голосе: злость, усталость, раздражение, обречённость или всё вместе взятое. — Зачем? Почему? Николай не ответил. Ягер подумал, что либо русский не понял вопросов, либо догадался, но отвечать не хотел. Или не мог. Клаус снял с себя фуражку, чтобы не мешалась, и выдохнул. Теперь ноющие мышцы расслаблялись, и немцу становилось немного легче. Русский отчего-то не отводил взгляда от Ягера, и тот тоже смотрел на него, ожидая какой-нибудь реплики. — Знаешь, Николяус, без поганой формы с погонами и фуражки с черепом, ты становишься похожим на приличного человека. Ивушкин отошёл и сел на своё место. Штандартенфюреру оставалось только догадываться, что ему сказал Николай.