Охотник

                    Освежающая утренняя прохлада, выпавшие на траву капельки росы. Солнце ещё не начало подниматься над горизонтом, а экипаж уже был на ногах и в спешке собирался в путь. — Эй, фрыц. Просыпайся, живо! Ягер вынырнул из глубокого сна от звука непривычного голоса, не принадлежавшего Николаю, и странного, отличавшегося от русского произношения. А потом ему не сильно, но грубовато стукнули по плечу. Когда немец открыл глаза, то увидел над собой лицо мехвода — белоруса, если он правильно помнил информацию из досье, которое ему предоставили после того, как Ивушкин выбрал людей в экипаж. И именно этот человек, самый старший среди них, ещё на мосту отнёсся к спасению штандартенфюрера хуже всех. Немец вздрогнул, а рука уже судорожно потянулась к кобуре: не привык Ягер просыпаться среди врагов, — но была остановлена. Оружия-то не было. Да и будь оно на месте — провоцировать врагов, которые по каким-то своим и командира соображениям не пристрелили его, было бы плохой затеей. Клаус напрягся и замер, глядя на Василёнка, во взгляде которого читалась неприкрытая неприязнь, но вместе с тем, глубже, и понимание: он такой же, как и они, только по другую сторону. — Не гляди ты на меня, як загнанный зверь. По морде твоей хищной, нацистской может и хочется врезаць пару раз, да Мыкола вряд ли одобрит. Анька, скажи ему! Ярцева, на тот момент собиравшая стащенное из городков добро обратно в мешок на ремне, быстро перевела слова Степана. Ягер хмыкнул и приподнялся, принимая сидячее положение. Он надел стоящие рядом сапоги и поднял с земли фуражку и танковую куртку, на которой спал. «Николай, значит, не одобрит... Интересно, только это их сдерживает, или у всех русских есть гуманность, не позволяющая поиздеваться над взятым в плен врагом?» — Ты ведь водитель танка, верно? Отлично справляешься со своей работой. Я был впечатлён некоторыми манёврами, — голос был ещё более хриплым, чем обычно: горло жгло от жажды. — Он тебя хвалит за вождение танка и говорит, что впечатлён, — без эмоций передала Ярцева. — Якая честь — от фрыца похвалу получить, — фыркнул Василёнок, отходя от немца. На самом деле он был удивлён таким комментарием и немного смущён, ведь всё-таки было приятно. — Шо же вы все заладили? Сначала Мыкола называет лучшим мехводом Красной армии, теперь этот чёрт хвалит. Упомянутый Ивушкин, только что выяснивший у Демьяна, сможет ли тот пойти своими силами, рассмеялся на возмущение Василёнка, подошёл к нему и по-братски хлопнул по плечу. — А ты себя не принижай, Стёп. Кто в сорок первом в Нефёдово танковой роте вот этого, — кивок на Ягера, — носы уделал? — Так это... Это он был тем командиром? — Степан посмотрел сначала на немца, а потом на Николая. Клаус по некоторым знакомым словам и обращённому на него вниманию понял тему разговора и начал переводить взгляд с одного говорящего на другого, внимательно следя за выражением их лиц — проявилась ли агрессия или ненависть. — А вы что же, знакомы, получается? — спросил Серафим у Ивушкина и Василёнка. Младший лейтенант моргнул пару раз, почесал затылок, улыбнулся слегка растерянно... — Я вам не рассказывал, что ли? Ивушкин выглядел сейчас как школьник, забывший о домашнем задании, и это вызвало у экипажа улыбки. Они отрицательно покачали головами. — Простите, парни. Как-то забылось за работой и суетой, за планированием побега. Поговорим об этом, когда перейдём на следующее место. Сейчас наша задача — добраться до водоёма. Все готовы? Волчок? Переход от весёлого и простого парня до серьёзного командира произошёл мгновенно. И Клаус наблюдал этот переход, придя к выводу, что слишком рано Николай получил своё, пусть и самое низкое, звание. Остались ещё в русском какая-то наивность, какой-то свет. И они проявлялись в обычной жизни, когда она не была под угрозой. Хотя штандартенфюрер знал, что это была обычная практика у русских из-за нехватки солдат. И эта резкая перемена вызвала у Ягера почти незаметную, мимолётную улыбку. Демьян без резких движений поднялся на ноги, а Серафим встал рядом с ним, чтобы помочь при надобности. Аня уже собрала все вещи и продукты. Степан взял карабин и носилки. Ивушкин убедился в готовности экипажа к пути и снова собрался нести немца на спине, но тот, как только его схватили за руки и подняли, упёрся рукой в плечо русского, останавливая его. — Я пойду сам. Николай посмотрел на окровавленные бинты Ягера, перевёл взгляд на его лицо: немец явно сжимал зубы от боли, но в глазах читалась уверенность и невозможность принятия отрицательного ответа. Ивушкин понял, что не будь штандартенфюрер сейчас фактически в плену, то однозначно приказал бы не помогать ему. Гордец хренов. Но младший лейтенант в такой ситуации поступил бы так же. Николай серьёзно кивнул, но всё же не предоставил немцу полную самостоятельность, а перекинул его руку через свою шею. Клаус не стал возражать — то ли не хотел показаться слишком наглым, спровоцировав этим русских, то ли знал, что большего от ивана не добьётся.       Все шли молча и быстрее, чем могли бы с двумя ранеными людьми. И Ягер, и Волчок не щадили себя, терпели и шли почти с обычной скоростью, стараясь не задерживать остальных. Особенно тяжело было Клаусу, каждый шаг которого отзывался острой болью в ногах. Но немец знал, что кровотечение от нагрузки у него больше не пойдёт: он чувствовал, что раны достаточно затянулись за ночь. Состояние штандартенфюрера становилось всё хуже, он с ужасом ожидал момента, когда не сдержится и нападёт. Раздражало всё, даже то, к чему ещё вчера немец относился спокойно или смиренно, и этим только больше срывало его контроль. Раздражала русская речь, раздражала засохшая и неприятно тянувшая кожу кровь на щеках и подбородке, раздражало вставшее солнце, которое сегодня было хотя бы более милосердным к беглецам, выводила из себя боль, сводили с ума голод и стук сердец, бесило положение пленника и побеждённого, бесило, что он должен бежать вместе с врагами со своей Родины. Раздражал Ивушкин, вечно лезший со своей помощью и не понимавший, на что «помощью» на мосту обрёк Ягера. Серафима, помогавшего Демьяну идти, периодически сменял Степан. Ионов предлагал и Николаю передышку, но младший лейтенант никому не позволял заменить себя. Он считал, что обязан нести «ношу» сам — от начала и до конца, — раз уж решил взять её с собой, и чувствовал за неё некую ответственность.       Путь до озера был короче предыдущего, и всё было спокойно, пока чуткий слух Ягера не уловил лай собак. Штандартенфюрер знал, что русские пока что не слышали ничего в силу своих ограниченных человеческих возможностей. Нужно было срочно где-то спрятаться, но это могло спасти лишь от солдат, ведь перед чутьём охотничьих псов... — Сюда движется поисковая группа с собаками. Нужно быстро найти укрытие, — Клаус очень надеялся, что иваны не станут выяснять подробностей, а просто послушаются его, но в то же время понимал: здесь ему доверять никто не собирался. Ярцева вздрогнула и обеспокоенно перевела его слова. Экипаж остановился, уставившись на Ягера. — Я ничего не слышу... — задумчиво проговорил Волчок. — А вы прекрасно знаете, какой у меня слух. — А может это загодя спланировано? Он и смирным таким был, потому что рассчитывал, что фрыцы нас перехватят, а его заберут, — Василёнок недобро посмотрел на немца и сделал шаг в его сторону, но был остановлен Ионовым. — Погоди, Степан. Зачем ему предупреждать нас? — Серафим удерживал за руку мехвода, явно намеревавшегося всё-таки дать штандартенфюреру по «хищной морде». Один Николай только хранил молчание и смотрел куда-то в землю, пытаясь сосредоточиться и как можно быстрее принять решение. Если Ягер действительно всё продумал, то зачем предупредил? И неужели он собирался вернуться туда, где его ждал расстрел? Если же говорил правду, то каким образом ему удалось услышать то, что не мог уловить больше никто и даже Демьян? А Клаус тем временем ещё больше закипал, сжимая ладони в кулаки. Ему никто не переводил, но он сам мог догадаться о содержании спора. — Пока вы треплетесь и не можете решить, верить мне или нет, вы теряете драгоценное время, которое можно было бы потратить с пользой! — процедил Ягер. Он бы гаркнул — настолько был раздражён, — но голос уже не позволял, да и крик привлёк бы внимание. Снова раздался лай собак, но на этот раз его уже услышал и Волчок, а потом и остальной экипаж. — Давайте влево! — Ивушкин практически побежал за деревья и вниз по склону, из-за чего немец выругался от боли и того, что периодически просто волочился за русским, не успевая перебирать ногами. — Как мы от псов-то скроемся? — Серафим помогал бежать Демьяну, а Василёнок придерживал Аню за локоть, чтобы она не отстала и не споткнулась где-нибудь. — Нужно хотя бы исчезнуть из виду фрицев!.. Спрячемся здесь. Под холмом было небольшое пространство, куда все и заползли, согнувшись в три погибели. Ещё и носилки пришлось затащить внутрь. Лай приближался, за ним стали слышны и голоса — немцы явно шли в сторону беглецов. Ивушкин сильнее придавил Клауса к стенке этой «пещерки», словно тот мог в любой момент выскочить из укрытия, сдав всех своим солдатам, и зажал ему рот ладонью. Последнее действие возмутило Ягера, он зло посмотрел на Николая и схватил его за запястье. Штандартенфюрер не собирался вопить: «Я тут, я ваш начальник, и меня схватили иваны! А ещё я кровосос и хочу послужить Рейху подопытным кроликом». «Они действительно считают меня таким идиотом?» Ивушкин посмотрел в холодно поблёскивающие глаза немца и нарочно медленно убрал руку, одним взглядом говоря: «Только попробуй...». Поисковая группа тем временем остановилась где-то совсем рядом, над «пещерой». Русские замерли, почти не дыша, по спинам пробежалась противная холодная дрожь. Сердца бились так бешено, что каждому казалось, будто он слышал стук собственного. Так страшно давно уже не было, наверно, никому. Даже Ане в тот момент, когда она из кабинета Ягера услышала шаги другого офицера и едва успела запрыгнуть в чужую кровать. Даже экипажу, который уже на полигоне начал осуществлять свой план побега. Страшней этого момента был только день, когда все они узнали о начале войны. Даже в бою страх был, но какой-то другой, он часто забывался, задавленный адреналином, ненавистью, несгибаемой волей, желанием выжить и победить или умереть, но забрать с собой как можно больше врагов. А сейчас, после стольких лет и испытаний, в шаге от свободы, с витающей в воздухе призрачной, но уже угадываемой аурой победы, они могли быть найдены и сразу же убиты или возвращены в плен. Собаки вынюхивали землю над холмом. Ягер слышал их дыхание и сопение и понимал, что меньше минуты им понадобится, чтобы снова учуять людей, да к тому же раненых. У Клауса на уме был один способ, который был теоретически возможен, но никогда не опробован и сомнителен. Но выбирать не приходилось. На этот раз все надежды были на небезызвестный русский авось. Штандартенфюрер бы даже посмеялся над собой в иной, более спокойной ситуации. Ягер закрыл глаза, чтобы их не было видно русским, и осознал риск своей идеи. Его самоконтроль и так уже держался на волоске, а если он сейчас немного выпустит зверя наружу, сможет ли загнать его обратно? Глаза Клауса под веками засветились, зубы стали чуть острее, а из горла вырвалось утробное рычание — неслышимое для человека, но прекрасно различаемое животными. Собаки почувствовали присутствие другого хищника, намного превосходившего их по силе, прижали уши и побежали в противоположную сторону. Часть немцев побежала за ними. «Давайте, уходите. Не ищите меня. Я мёртв, я пропал без вести, моё тело не нашли. А русские давно пересекли границу», — штандартенфюрер мысленно повторял это, не надеясь на результат. Но его будто услышали. Солдаты перекинулись между собой парой фраз и направились обратно, чтобы доложить о потере офицера. Была ли это счастливая случайность, или сработала способность, которой Ягер раньше за собой не замечал, — неважно. Главное, что они избежали участи быть пойманными. Поисковые группы больше не будут высылать в лес. Пару минут стояла тишина, русские всё ещё боялись дышать и не знали, насколько далеко ушли солдаты. Клаус же слышал и чувствовал, что те отдалились на достаточное расстояние — можно вылезать из этой «консервной банки». Его кратковременное высвобождение хищника имело свои последствия. Стало ещё тяжелее контролировать себя, а из-за тесноты люди, — в частности Николай, — были слишком близко. Ивушкин подал знак рукой, чтобы все оставались внутри, а сам выглянул, осмотрелся по сторонам и убедился, что никого поблизости нет. Он потянул штандартенфюрера за руку и помог выбраться из пещеры. Младший лейтенант обратил внимание на лицо Клауса и заметил, что оно выражает совсем уж хреновое состояние. Николай предположил, что раны немца за ночь загноились, началось воспаление. Если так, то всё совсем плохо.       Вскоре беглецы оказались около водоёма и расположились там. Ягер первым делом взял антибактериальную мазь, новые бинты, сам доковылял и уселся на берегу, подальше от людей. Он почти с наслаждением отмыл руки от крови и грязи, зачерпнул воды в сложенные ладони и брызнул её на лицо, умываясь и сдирая с него засохшие корочки крови. Благодаря освежающей прохладе воды и хоть какой-то отдалённости от людей Клаусу стало немного лучше. Он начал разматывать бинты, но его покой нарушило четверо бегущих в чём мать родила русских, а потом его окатило волной брызг с головы до ног. Штандартенфюрер поморщился и с раздражением, почти злостью кинул взгляд на радостно кричавших и плескавшихся иванов. Немец даже позавидовал: русским сейчас было хорошо, они на долгожданной свободе, и ни один из них не испытывал почти непреодолимого желания впиться кому-нибудь в глотку. Внимание Ягера привлёк Ивушкин, а точнее — его спина. Клаус проследил глазами каждую продолговатую и ещё не зажившую до конца рану, каждый шрам. На коже русского не было нетронутого места. Вместо раздражения к немцу пришло другое чувство, которое он не мог охарактеризовать. Ближе всего, но не точно можно было назвать жалость и чувство вины, будто это Клаус лично пытал младшего лейтенанта. И какой же тот был тощий... А потом взгляд поднялся на шею, по которой стекали капли воды, и штандартенфюрер резко опустил голову, зажмурившись. Несколько глубоких вдохов — клыки укоротились до обычной длины. Ягер больше не смотрел в сторону русских, а принялся осторожно разматывать бинты, кое-где отдирая прилипшие к ранам куски. Немец снял сапоги, придвинулся ближе к краю берега — голени оказались в воде — и начал промывать раны выше колен. Когда он закончил, иваны уже вышли из воды, оделись и собрались обедать. Этот день был для штандартенфюрера действительно ужасным, потому что Ивушкин подошёл к нему, чтобы проверить свои подозрения насчёт воспаления. Ягер попытался развернуться в другую сторону, но не успел, и эмоции на лице Николая резко изменились. Весёлое выражение и улыбка сменились широко распахнутыми от удивления глазами. Младший лейтенант молча и подозрительно спокойно двинулся в сторону экипажа, но немец резко схватил Ивушкина за штанину. Тот посмотрел на него и увидел то, чего не видел, наверно, никто и никогда раньше. В холодных голубых глазах была отчаянная просьба, почти мольба. Штандартенфюрер отрицательно помотал головой и сжал губы. «Не рассказывать, значит...» Николай присел на корточки, разглядывая повреждения и вспоминая, какими они были ещё вчера. — Как?.. Как это возможно?.. Всего лишь около суток прошло, а раны так сильно затянулись, — бормотал себе под нос младший лейтенант. Он устало провёл ладонью по лицу. А потом вспомнил, что и кровотечение у немца остановилось как-то быстро. — Может я свихнулся? За три года в плену-то... Или у вас там в Германии была изобретена какая-то сыворотка, которую всем офицерам вкалывали, чтоб живучие были, как собаки?.. Ягер напряжённо наблюдал за реакцией Ивушкина, очень надеясь, что тот не сообщит остальным русским о такой странности. Николай и сам узнать не должен был. Клаусу было знакомо то состояние, в котором находился сейчас младший лейтенант. Состояние, когда удивление и шок были очень велики, но внешне это не проявлялось ни паникой, ни страхом, ни активной жестикуляцией. Но именно внешнее спокойствие было страшнее всего, потому что внутри всё совсем иначе. Эмоции не находили выхода и накапливались. Действительно появлялись мысли о собственном сумасшествии и мысли из разряда: «У нас тут и так война, а теперь ещё и такой феномен. И что делать?». Штандартенфюрер сам испытал это, когда после нападения той твари очнулся, убил несколько человек, а потом дотронулся до шеи и почувствовал, как прямо под подушечками пальцев зарастали дыры от клыков. Ивушкин молчал уже слишком долго, нечитаемым взглядом смотря на раны немца. — Николай? — тихо окликнул Ягер. Младший лейтенант даже не вздрогнул, а медленно поднялся, приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но в итоге молча ушёл к русским. — Ну, як там твой фрыц? — спросил, подшучивая, Василёнок и подкинул веток в костёр. Николаю сейчас даже возмущаться или реагировать на это не хотелось, но нужно было делать вид, что ничего не произошло, поэтому он натянул улыбку. — Да нормально. Жить будет, куда денется? — младший лейтенант полез в мешок в поисках запасной одежды. — Да мог бы и деться, — усмехнулся Демьян, — только живучим каким-то оказался. Прям как я. — Лучше бы делся, — тихо процедила Аня. Она не могла простить немца. Даже сейчас, когда он постоянно сидел под деревом где-то поодаль от русских во время привалов, был раненым и почти не разговаривал, Ярцеву пробирала дрожь, когда он сталкивался с ней на мгновение взглядом. Она тут же вспоминала его командный тон, властный вид, счёт до пяти. Переводя слова товарищей без цензуры, как Аня делала это в лагере, она думала, что таким образом демонстрирует немцу: никакого с тобой особого обращения больше не будет, теперь ты никто. Но за уверенными и небрежными словами она прятала страх того, что он мог ударить её за такое. Стараясь выдерживать его проницательный взгляд, она едва сдерживалась, чтобы по привычке не опустить голову, ведь в лагере запрещалось поднимать глаза на офицеров. Ярцева убеждала себя, что этот фриц больше не представляет опасности, что она в безопасности рядом с товарищами, но продолжала бояться. Ивушкин услышал переводчицу и отметил за собой, что её слова ему не понравились. Он мельком взглянул на неё, взял одежду и направился к немцу. Ягер очень хорошо слышал, что русские разговаривали о чём-то, и не знал, чего теперь ожидать от них, если младший лейтенант всё же выдал его. Он также услышал и шаги за спиной, а потом вздрогнул от неожиданности, когда сбоку от него на траву приземлилась сложенная в стопку одежда. Штандартенфюрер поднял взгляд на Николая. — Ты сейчас лезешь в озеро, потом обрабатываешь раны мазью, заматываешь и переодеваешься вот в это. Потом идёшь к нам обедать. Ферштейн? Свои слова Ивушкин сопровождал жестами и указанием руки на то, о чём говорил. Ягер отметил, что тон был серьёзный и приказной, но какой-то усталый. Русский ждал ответа. — Понял, — Клаус кивнул. Николай оставил немца одного и ушёл к своим. Штандартенфюрер посмотрел на одежду. Получается, Ивушкин всё же сохранил в тайне то, что увидел. Ягер разделся и зашёл в воду по плечи. В прохладной воде и боль немного отступила и ему приятно было, что копоть и кровь смывались с тела, и мысли как-то упорядочивались. Клаус основательно задумался над сложившейся ситуацией. Что он чувствовал теперь по поводу того, что всё потерял, что всё осталось в прошлом? Было что-то смутное, не до конца сформировавшееся в определённые эмоции. Возможно, потому, что гораздо больше немца волновало настоящее и будущее. Что собирались делать с ним русские? Сдать в плен по прибытии в СССР? А больше с ним делать было нечего. Разве что только поселить у кого-нибудь дома, но этот вариант казался штандартенфюреру совсем уж абсурдным. Что его теперь ждёт? Зачем, ради чего или кого продолжается его жизнь, если он фактически мёртв уже два года? Думал ли Ивушкин хоть чем-нибудь, спасая врага? Думает ли сейчас, как выкрутиться из всего этого? И сколько ещё пройдёт времени прежде, чем Ягер сорвётся? Николай периодически поглядывал в сторону озера и, когда не обнаружил над водой голову немца, успокоил себя мыслью, что тот просто занырнул. Но Клаус всё не появлялся, и младший лейтенант побежал на берег, боясь, что он утонул. От этой мысли внутри похолодело, но паника мешала даже удивиться такой реакции на смерть врага. Когда Ивушкин уже собрался прыгать в озеро, Ягер показался над водой живой и, судя по спокойному выражению лица, тонуть не собиравшийся и даже не захлебнувшийся. Немец заметил русского, его широко распахнутые в испуге глаза, напряжение во всей позе, будто тот был готов сорваться с места, и чуть нахмурился, как бы спрашивая: «Что случилось?». Николай пристально смотрел на него несколько секунд, а потом сматерился сквозь зубы и отвернулся. Он был зол, но едва смог скрыть своё облегчение, от которого злился ещё больше. Ивушкин подобрал лежащие на траве вещи штандартенфюрера. Рваную и испачканную кровью форму он решил сжечь, а средство связи просто закинул в водоём, подальше от берега. Ягер наблюдал за этим, прищурившись. Он понимал, что собирались сделать с его одеждой, но не препятствовал этому. Да и не смог бы — не ему в нынешнем положении пленника что-то решать. Сожгут хоть форму, а не его самого. Клаус ощутил укол совести, когда вспомнил, что в советских лагерях пленные только работали, и расстреливали там только особо отличившихся и вышестоящих личностей, в отличие от немецких концлагерей, где и сжигали, и не гнушались и другими зверствами. У них были и рабочие лагеря, и лагеря смерти, и даже детские, а у русских лишь первые.       Когда Ягер вернулся, его рассматривали довольно долго и в открытую. В глазах так и читалось, что они сравнивали немца в форме и немца в обычной одежде и пришли к выводу, что это два разных человека. Неприязни и вражды в той или иной степени это не отменяло, но всё же... Офицера в штандартенфюрере теперь выдавали лишь строгая выправка и что-то неуловимое во взгляде, в малейших жестах и движениях, от чего было не избавиться и что кричало о том, что этот человек привык командовать. Клаусу от такого пристального внимания стало некомфортно, и рядом с людьми его накрыло новой волной голода. «Как же хорошо было в воде...» На этот раз еду немцу не под дерево отнесли, а усадили его самого за костром. Ягер всё время молчал, только вслушивался в чужую речь и ловил на себе взгляды и редко ухмылки со стороны экипажа. Иваны, насколько понял штандартенфюрер, снова вспомнили о сорок первом годе, и Ивушкин рассказывал про Нефёдово. Клаус мысленно удивился тому, что даже о такой серьёзной теме иваны умудрялись говорить с какой-то иронией, иногда с юмором, ещё и подкалывали его самого непонятными словами, но явно были горды за командира и мехвода. Николай своим рассказом ответил на те вопросы, что остались открытыми ещё с самого утра. Демьяну, Серафиму и Ане он рассказал о давнем знакомстве со Степаном в сорок первом, а история вражды была в новинку уже всем. Никто из экипажа не знал, как были связаны Ягер и Ивушкин, когда они впервые встретились, и почему немец был так заинтересован именно в Николае. Младший лейтенант был действительно удивлён тому, что не рассказал истории вражды раньше, пока он с парнями чинил танк, например. Через какое-то время Ягера тоже втянули в разговор. Ему вдруг стали через Ярцеву задавать вопросы о жизни, о службе, и приходилось нехотя отвечать. Потом немец немного расслабился в компании русских и мог нормально поддерживать разговор. Плюс был в том, что болтовня и погружение в воспоминания позволяли на время отвлечься от назойливых мыслей о жажде. А потом, когда обед и беседа закончились, и Клаус отошёл подальше, Ивушкин подошёл к нему, неуверенно переступил с ноги на ногу и протянул на ладони один погон и одну петлицу с формы. Ягер не смог скрыть недоумения. — Зачем? Николай понял без перевода. — Я подумал, что... Хоть это и отличительные знаки офицеров СС... Которые разрушают, захватывают и мучают... Это всё-таки твои заслуги перед твоей Родиной, каким бы способом и за счёт убийств кого они не были получены. Решил не сжигать их, оторвал вот. Штандартенфюрер почти ничего не понял, но понял примерный смысл, забрал знаки, повертел их в пальцах и усмехнулся. Ему самому они были не нужны: демонстрировать их нельзя, если речь идёт о проживании инкогнито, вне военных действий они тоже не нужны, да и если оставлять что-то в прошлом, то всё сразу. Но сохранить их почему-то захотелось Ивушкину. — Спасибо, — и положил их в нагрудный карман.