Охотник

                          После обеда Ивушкин принял решение: отдохнуть примерно час, но не оставаться здесь до следующего дня, а двинуться в путь и идти, пока совсем не стемнеет. Одной проблемой — незнанием времени — стало меньше: у Ягера, как оказалось, были часы, которые Николай, пока немец купался в озере, не заметил в траве. Клаус не хотел больше оставаться в неведении по поводу планов, поэтому попросил Аню переводить ему всё, что говорили русские. Верней, просил-то он Ярцеву, но по факту получилось, что просил у младшего лейтенанта, который был здесь единственным человеком, имеющим право давать или не давать разрешений, позволения на перевод. Сама девушка быть постоянной переводчицей для штандартенфюрера в нынешних обстоятельствах никак не соглашалась, и Ягер понимал причину. Он знал, что русская его боялась. Поэтому помочь смог только Николай, уговоривший Аню, убедивший её, что среди товарищей она в безопасности и что: «Ну в самом деле, не кусается же он!». Если бы немец тогда понял слова танкиста, то горько бы усмехнулся тому, насколько младший лейтенант ошибался. И когда Ивушкин начал досадовать по поводу того, что неудобно без знания времени, штандартенфюрер молча снял часы с запястья и так же молча протянул их ивану. Младший лейтенант поблагодарил немца, задрал свой рукав и надел аксессуар. Ягер успел заметить ярко-фиолетовые синяки на коже русского в том самом месте, которое сам нехило сжал, когда резко накатила боль от вправляющихся костей. Николай тоже остановил внимание на синяках, повертел запястье, осматривая его. Ивушкин бросил взгляд на виновного в появлении этих следов, но тот просто отвернулся. «Что ты хочешь от меня услышать, глупый иван? Извинения? Объяснения, как я чуть не раздавил твои руки?» Клаус устало привалился спиной к дереву и очень быстро задремал. Ему не помешали даже тихие разговоры русских, которые он слышал намного громче, чем они были. Ягер с досадой понял, что теперь любое время, кроме времени перехода на новое место, ему придётся проводить во сне. Так возрастала возможность продержаться от нападения дольше, чем если бы он постоянно бодрствовал. Николай же потратил час отдыха на распутывание клубка своих мыслей. Он уже окончательно не понимал, что происходило с немцем. Быстро затягивающиеся раны, быстро останавливающееся кровотечение, неожиданная сила... Младшему лейтенанту уже казалось, что их успех в «прятках» от фрицев являлся не просто счастливым случаем. Он тоже слышал, как заскулили собаки, которые в любую секунду могли раскрыть местонахождение беглецов. Они просто должны были это сделать, иначе быть не могло. Но псы испугались и убежали. Чего они испугались, если поблизости больше не было зверей, да и вообще кого-либо? И почему солдаты просто развернулись и ушли? Они должны были прочесать всю территорию в поисках своего командира и сбежавших русских. Ивушкин посмотрел на спящего в тени дерева Ягера, который хмурился во сне. «Что же с тобой не так?.. И самое хреновое, что я даже не могу спросить, не завлекая в это Аню. Да и ответил бы ты, говори мы на одном языке?»       Весь оставшийся день они шли без отдыха и не было и часа, в который бы стояла тишина. Экипаж во всю болтал и смеялся, и даже Ярцева, вечно хмурая и зашуганная, тем более после появления в их компании штандартенфюрера, разговаривала и чуть улыбалась. Даже перевод вопросов экипажа для Ягера не портил ей настроение. Все здесь, кроме двух личностей, наслаждались свободой, будто они были уже на родной земле и в безопасности, а не на территории врага. Даже чужой пейзаж и чужая природа казались теперь красивыми, не навевающими тоску по просторам своей страны. Когда не стоишь лицом к лицу со смертью, не прячешься от опасности, когда рядом не грохочут взрывы и выстрелы, а над головой чистое небо и солнце, забывается как-то, что идёт уже четвёртый год кровопролитная война. И вот такие часы без грохота, скрипа и криков позволяли вспомнить, что такое мир и спокойствие. Ивушкин тоже радовался бы свободе, но его не покидало чувство нависшей опасности. И заключалась она не в пограничниках или вражеских самолётах, что могло быть вероятнее всего, а в чём-то другом. Что-то было не так. Хотя младший лейтенант не исключал, что мог уже просто накрутить себя. Живя в условиях страха и поджидающей за углами угрозы несколько лет, невольно начинаешь ожидать подвоха и опасности везде. Да и нужно было действительно расслабиться хоть на пару часов, ведь не знаешь, когда ещё выпадет такая возможность. Поэтому Николай загнал своё беспокойство подальше и улыбался вместе со всеми. Ягеру тоже приходилось участвовать в разговоре, чтобы отвлечься как-то от своего ухудшавшегося состояния. Он не был слишком разговорчивым, на вопросы отвечал кратко, но всё же отвечал либо правду, либо немного недоговаривал. Больше всего его удивляло то, что русские не попытались выведать у него какую-нибудь стратегически важную информацию, чтобы потом передать своим. Про боевую технику, про расположение войск и штабов, про дальнейшие планы Рейха и так далее. Ничего. То ли считали, что штандартенфюрер попросту не обладал такой информацией, то ли знали, что он ничего бы не рассказал, поэтому даже и не пытались применить силу. У него спрашивали что-то простое и личное, не скатываясь разве что до вопросов из разряда: «Какой твой любимый сок?». И Ягер знал, что ему здесь не рады, чувствовал неприязнь к себе, но иванам ненависть к врагу не мешала вести себя с ним нейтрально. Они могли насмехаться и злорадствовать, но больше даже не над самим немцем, а его народом. «Ну что, хотели блицкриг, а застряли на четыре года?», «Что, бедолаги, совсем мороза не знали в своей Германии, что у нас так замерзали?», «Не ожидали от страны «дикарей» такого отпора, а?». Ему, правда, тоже не забыли напомнить о неудачах. «Ты как танк-то мог отдать, не проверив на наличие снарядов?», «Что у тебя там за система безопасности, что переводчица запросто гуляет по штабу и лезет в твой кабинет?». Аня, как оказалось, ещё вчера рассказала историю про кражу карты экипажу, а теперь парни попросили поведать об этом и немцу. Ярцева не разделяла их веселья по этому поводу, но всё же нехотя, хмуро и в смущении рассказала. Русские засмеялись над выражением лица Клауса, когда тот понял, что Аня его косвенно подставила, выставив не в лучшем свете. «Замечательно. Тилике подумал, что я сплю с русской лагерной переводчицей... Впрочем, его самого больше нет. А то бы провожал меня при каждой встрече укоризненным взглядом, если бы результат засады в Клингентале вышел в нашу пользу». Может снисходительность иванов была связана с тем, что Клаус был смирным, не плевался проклятиями, не пытался сбежать или напасть, не доставлял проблем. Он не проявлял агрессии — они не проявляли в ответ. Может потому что поняли, что уцелели на мосту не благодаря кривости рук Ягера, а по его плану. Может потому что русские увидели в немецком офицере не только убийцу, но и человека. Клаус был в какой-то мере благодарен русским за разговоры: ему не хватало общения, хоть он и не признавал и даже не осознавал этого. Парочка неофициальных фраз с Тилике — уже общение, несколько слов «о погоде» с начальником — уже общение, выпить с кем-то — тем более. А после побега Ивушкина он разговаривал, лишь отдавая приказы штабу, лётчику, наводчику, а потом не говорил вообще до вчерашнего вечера. И немецкая речь, пусть и с акцентом, пусть и от Ани, тоже немного развеивала дискомфорт от постоянного потока непонятных русских слов. А ещё Николай снова выпустил наружу ту свою сторону, которая умела лучезарно улыбаться, смеяться, которая превращала мужчину и солдата обратно в парнишку, не знавшего войны и боли. И такой Ивушкин как-то успокаивал, согревал своим настроением и передавал его всем окружающим. Даже Ягеру, который, взглянув на улыбку младшего лейтенанта, забыл на какое-то время о том, что хотел впиться в него клыками.       Почти стемнело. От долгой ходьбы Николай начал ещё сильнее хромать на простреленную три года назад ногу, но не останавливался, а терпел, сжимая зубы, разве что идти стал медленнее. Клаус, опиравшийся по дороге на младшего лейтенанта, заметил это и убрал руку с его шеи, чтобы не создавать больше нагрузки своим весом. Ковылять он был способен сам, как показал дневной привал, да и к вечеру раны затянулись ещё немного. Штандартенфюрер не хотел ещё больше тревожить старую травму своего достойного противника. Кто-нибудь из других офицеров или рядовых воспользовался бы возможностью и начал давить на Ивушкина сильнее или вообще бы специально пнул, но Ягер был солдатом, который смог остаться на войне человеком. А ещё, в отличие от русских, Клаус заметил в темноте домик с левой стороны. — Николай, — тихо окликнул немец и кивнул головой в сторону. Ивушкин обратил туда внимание, прищурился, разглядев здание, и повёл товарищей в ту сторону. А ещё младший лейтенант только сейчас заметил, что Ягер ставил ударение в его имени правильно, на букву «а», хотя та же Аня, когда переводила в кабинете, ставила ударение на первый слог, как это принято у немцев. Значит, Клаус тоже должен был произносить неправильно, но заставлял себя вспоминать о непривычном для себя ударении. И этот факт был почему-то был приятен Николаю. А штандартенфюрер действительно мысленно морщился, когда произносил имя младшего лейтенанта, которое на русский лад резало слух. Но коверкать не хотел, пускай сам Ивушкин и говорил его фамилию не то что не с тем ударением, а вообще неверно. Достойный противник же. Тут же немцу закралась в голову мысль, что на все свои действия по отношению к этому танкисту у него было одно объяснение: достойный противник. Слишком много всего было по причине достойного противника. Это странно. Беглецы успели добраться до какого-то безлюдного, но не заброшенного двухэтажного домика, пока не стемнело окончательно. Около домика стояла большая металлическая бочка, полностью наполненная водой, сверху присыпанной мелкими высохшими иголочками. Назвать его заброшенным не поворачивался язык, потому что после беглого осмотра стало понятно, что это место покинули недавно. Что-то вроде охотничьего или загородного домика. Здесь было не так много пыли, чтобы она оставалась целым серым слоем на пальце, около камина аккуратно лежала стопка дров, мебель тоже не выглядела потрёпанной. — Хэй, народ! Живём! Тут варенья-соленья всякие, — раздался приглушённый и весёлый голос Василёнка из подвала. Демьян зажёг несколько керосиновых ламп, Аня пошла посмотреть, что есть в уголке, отведённом под кухню. Ивушкин прошёлся по дому и спустился обратно на первый этаж. — В общем, делаем так. Перекусываем чем-нибудь из тех запасов, что нашёл Стёпа. Все в одном месте не поместимся, так что будем распределяться. Я видел несколько покрывал на втором этаже. Постелим их на пол. Также есть один диван вон там. Кто хочет занять? — Предлагаю отдать место даме, — Серафим полез помогать мехводу вытаскивать банки. — Предлагаю отдать место Коле, — ответила Ярцева. — Он командир, он вытащил всех нас из концлагеря. И ему будет жёстко лежать на полу, учитывая, как его потрепали в спецблоке. Все согласились с этим, и Николаю оставалось лишь благодарно улыбнуться, немного опустив голову и прикрыв глаза. Ягер почти не следил за происходящим и чувствовал, что стало хуже. Снова перед глазами стоял красноватый туман, снова в ушах стоял гул. В тёмное время суток сущность рвалась наружу с удвоенной силой, ведь ночь — её стихия. Когда кто-то из экипажа — Ивушкин, словно назло штандартенфюреру, порезал палец ножом при попытке открыть банку с огурцами, немец сцепил зубы и постарался дышать максимально редко. Когда младший лейтенант принёс ему «ужин», Клаус едва сдержался, чтобы не отшвырнуть его от себя в порыве злости. Так Николай потом ещё и беззаботно облизнул палец в месте пореза. Ягер зажмурился, словно от боли, и это насторожило Ивушкина: у немца же вроде никаких осложнений не было. — Так, все поели? — младший лейтенант краем глаза наблюдал за штандартенфюрером, который вообще не притрагивался к еде и почему-то держал глаза закрытыми. — Давайте разберёмся, кто где будет спать. На этом этаже каждый угол под что-то отведён, поэтому влезет в центре максимум два-три человека. На втором этаже посвободнее. — Мне без разницы где, главное, с Серафимом, — ответил Волчок. — Мы и там в лесу лежали друг к другу спинами. Тепло и как-то не боязно. Серафим покивал головой. Аня нахмурилась. — Где угодно, но не на одном этаже с ним, — она кивнула головой в сторону немца. — Я, Мыкола, точно недалеко от тебя. Тебе быть рядом с фрыцем, чтоб не натворил ничего, а мне следить за тобой, чтобы защитить, если что, от него же. Степан видел, что Клаус ни разу ещё не проявил желания кого-нибудь убить, но не хотел оставлять командира наедине с ним: была вероятность того, что немец лишь поджидал момента, когда можно было бы избавиться от младшего лейтенанта и сбежать. Ивушкин усмехнулся на такую заботу от мехвода, но не удивился. Василёнок был старше и, кажется, хоть и подчинялся Николаю, как того требовали правила, но воспринимал его как младшего брата или вообще сына, которого нужно было защищать. Впрочем, так он относился ко всему экипажу, но к командиру более всего. Меньше всего он беспокоился, как ни странно, за Ионова. Тот хоть и по виду был самым беззащитным и наивным среди всех, но на самом деле не полез бы куда-то на горячую голову, не пошёл бы на риск, да и отличался спокойствием. — По три человека на этаж. Так как диван стоит здесь, а вы мне великодушно предоставили право занять его, то я, Стёпа и Ягер на первом, а Аня, Волчок и Серафим на втором. Разбирайте покрывала. Если кому не хватит, поищите где-нибудь — может завалялась одежда. Николаю покрывало было не нужно, Демьян и Серафим легли на одно, Ане отдали ещё одно, последнее забрал Василёнок, а Клаусу младший лейтенант сорвал с окна шторы. Сложенные в несколько раз, они получились довольно мягкими. Впрочем, Ягера сейчас вообще не заботило, как, с кем и на чём спать: он из последних сил сохранял контроль. Русские потушили лампы и погрузились в глубокий сон. Ивушкин снова остался за караульного, но так как был им уже две ночи, то недостаток сна дал о себе знать. Танкист сопротивлялся сонливости, мотал головой, чтобы отогнать её, вспоминал мысленно какую-то песню, но не выдержал и уснул.       Штандартенфюрер никак не мог заставить себя уснуть хоть на несколько минут. Инстинкты будоражили кровь и призывали немца вырваться на свободу, погрузиться в ночь и дать волю жажде. Становилось просто невыносимо. Клаус понял, что, если пробудет в этом доме ещё хоть пару минут, как минимум двух человек ждёт смерть. Он убедился на слух в том, что все русские крепко спят, поднялся со своего места, забрал стоящий у дивана карабин, бросил взгляд на Николая и бесшумно, как мог только нечеловек, вышел из дома. «И как иваны могут выигрывать у нас войну, когда так глупо оставляют на видном месте оружие, а враг имеет полную свободу действий?» Немец пошёл путём, по которому они сюда пришли, уже не обращая внимания на боль в ногах. Он отошёл довольно далеко от домика и остановился, зажал в зубах кулак, сдерживая рычание, и нечаянно прокусил его. Такое уже было в первое время, но потом он научился контролю, а теперь его снова привели к невменяемому состоянию. Клаус прислонился к дереву и почувствовал, что его трясло так, будто у него был жар. Прямо как Ивушкина, когда тот сидел в своей камере. Куда сбегать, если нигде не примут? И без документов, без денег. Оставаться с русскими больше нельзя. Что ещё можно сделать, чтобы больше не мучиться самому и не подвергать опасности людей?.. Ягер поднял руку, в которой был карабин. Он никогда не пробовал покончить с собой. Считал, что таким образом сдастся, не допускал этого и просто боялся. Инстинкт, заложенный в каждого от рождения, никто не отменял. Многие люди хотели, но не решались наложить на себя руки, просто не могли. В последний момент выплёвывали таблетки, не успев проглотить, уходили с крыш, отбрасывали в сторону лезвия или пистолеты. Но сейчас штандартенфюрер уже не боялся, а хотел поскорей закончить всё это. Семьи для него больше не существовало, вернуться к делу всей жизни — войне — он уже не мог, остаться с русскими не мог и не хотел, сорваться и превратиться в зверя — было недопустимо. Выход лишь один. Ягер достал из нагрудного кармана доказательство того, что он кем-то являлся раньше, и осмотрел его, повертев в пальцах. Дубовые листья, две звезды. «Вот так вот, Клаус. Был офицером, не позволявшим себе и другим сдаваться, а теперь надеешься на то, что регенерация не начнётся и пуля в голову убьёт тебя окончательно. Какой позор. Ивушкин отнял у тебя возможность погибнуть достойно. Теперь подыхай от своих рук». Штандартенфюрер положил погон и петлицу обратно в карман и крепче сжал кулак, в котором держал оружие. Он пару раз глубоко вдохнул и выдохнул...и услышал за спиной шаги, после чего был готов проклинать весь белый свет и, особенно, того человека, который считал, что его не слышно, и продолжал подкрадываться за спину немца. И Клаус прекрасно знал, что это был за человек, чтоб его чёрт побрал. Он чувствовал его запах. И какого хрена иван проснулся?! — Не подходи, Ивушкин. Младший лейтенант резко остановился, удивлённый тем, что его присутствие раскрыли, хотя он ни разу не хрустнул чем-нибудь под ногами. Однако, продолжил медленно приближаться к Клаусу. — Решил сбежать, Ягер? А куда? К фрицам нельзя, к нашим одному тоже нельзя, — Николай пытался заговорить немца, пусть и не понимающего ничего. А потом заметил, что дуло карабина было направлено в сторону головы штандартенфюрера. Русский сглотнул, догадавшись о намерениях врага и испугавшись этому. Голос Ивушкина стал тише и спокойнее. Таким голосом обычно санитары в психушках успокаивали больных: осторожно и ласково, чтобы не спугнуть и не сделать ещё хуже. — Брось оружие, Ягер. Давай без глуп... — Стоять, — резко перебил Клаус сквозь зубы и сжал карабин так, что раздался тихий треск. Это слово младший лейтенант знал хорошо, но не остановился. Он всё ещё был намерен повалить немца со спины и обойтись без лишней крови. Штандартенфюрер пугающе медленно повернул голову в сторону русского. — Ягер, у тебя глаза... Светятся, — тихо пробормотал Николай. В следующий миг Ивушкин не успел осознать, что произошло, но, когда сориентировался в пространстве, понял, что лежал на земле, придавленный чем-то тяжёлым, что спина ныла от удара, а руки почему-то жгло острой болью. Младший лейтенант открыл глаза и тут же вжался в землю, увидев прямо над собой лицо немца. И его глаза. Они светились ледяным голубым цветом, это было завораживающе и пугающе одновременно, ведь в них не было осознанности. На русского смотрели голодным и совершенно неадекватным взглядом, и он впервые испытал страх по отношению к Ягеру. Где рассудок, сдержанность и спокойствие, присущие вражескому офицеру? Ивушкин сглотнул и попытался вырваться изо всех сил, но немец будто и не почувствовал этого, потому что даже не шелохнулся и не ослабил хватки. В нынешнем состоянии он был раза в три сильнее человека, тем более истощённого и уставшего. Но возня со стороны жертвы разозлила вампира, он оскалился и по-звериному зарычал, глубже впиваясь отросшими острыми когтями в руки Ивушкина. Куртка была оставлена в домике, а рукава закатаны выше локтя, поэтому даже ткань не могла хоть как-то защитить. Николай вскрикнул и попытался пнуть Клауса коленом в живот, но замер, уставившись на длинные клыки. «Вот же блять... Не говорите мне, что он тот, о ком я только в книжках читал». У Ягера и так были хищные черты лица, в переносном смысле, а теперь они стали такими окончательно, по-настоящему. Ноздри раздувались от тяжёлого и частого дыхания, на переносице залегли глубокие складки, рот был оскален, а из горла исходил рык. Карабин лежал где-то сбоку, но Николай не мог освободить руки, а на каждую его попытку двинуться немец только сильнее сжимал пальцы с когтями, впиваясь ими ещё глубже в плоть. Ивушкин сжал зубы, выдохнув сквозь них, и повернул голову в сторону домика. Можно было попробовать позвать парней на помощь, но этим он подверг бы и их самих опасности: мало ли на что способен теперь штандартенфюрер, да и на такое действие тот мог озвереть окончательно — тогда экипаж точно не успел бы прибежать вовремя. Ивушкин понял, что по-настоящему загнан в угол настоящим охотником. А как ещё можно было назвать вампира? Хотя младший лейтенант до сих пор не мог поверить окончательно, что это было правдой. Может быть боль в руках, клыки и светящиеся глаза напротив ему лишь виделись во сне? И он проснётся на диване, выдохнет и успокоится. А может это была реальность, но Клаус — обычный человек с очень необычными жестокими наклонностями, которые, впрочем, были неудивительны у нациста. Ягер вытащил когти из руки Николая, дёрнул её на себя и впился ртом, высасывая кровь, слизывая её и клыками ещё сильнее расцарапывая раны. Ивушкина пробрала холодная дрожь, охватила паника. Когда имеешь дело с человеком, то знаешь, что примерно от него можно ожидать. Штандартенфюрера младший лейтенант не боялся ни в Нефёдово, ни в концлагере, ни в Клингентале. А сейчас он его боялся, потому что на него напал не тот Ягер, которого он знал, а существо, с которым русский не знал как бороться. Оно было дикое, озлобленное и голодное, жадно впивалось в руку так, будто добычу могли отобрать. Николая пугал такой враг, пугала собственная беспомощность, пугала возможность смерти от клыков. Выжить на фронте, вытерпеть пытки в концлагере, сбежать оттуда, почти добраться до границы, чтобы в итоге погибнуть в лесу, будучи вдавленным в землю вампиром, собирающимся выпить тебя досуха. Русский, уже не надеясь на спасение, в очередной раз рванул телом вверх, но безуспешно. Ягер, не желая отпускать свою жертву, снова вцепился когтями в уже раненые места, и Ивушкина чуть не пробило на слёзы от боли. Николай зажмурился и через какое-то время запоздало понял, что его руку больше не терзают. Он открыл глаза и снова увидел над собой взгляд, полный холода и неутолимой жажды. С подбородка немца капала кровь, которой были запачканы и зубы, и губы. «Нацист с хищным лицом и моей кровью на губах... Действительно пугающее зрелище». Клаус облизнулся с довольным рычанием, крепко обхватил пальцами подбородок русского и резко отвернул его голову в сторону. Об этом младший лейтенант знал из книжек: вампиры чаще всего кусают именно в шею, так как там проходит главная артерия. Освободившейся рукой Николай попытался оттолкнуть от себя немца, бил его, но толку было, как от битья по дереву. Когда Ивушкин услышал рычание над ухом, то понял, что этот укус станет для него последним, и попытался воззвать к тому немцу, контроль над которым и взяло это чудовище. — Ягер, о-остановись. Хватит... — голос немного дрожал, и от этого русскому было очень досадно.