Дикая орхидея. Унция любви.

Casey Hensley — I Believe I Can Fly. Харуки Мураками. Дэнс, дэнс, дэнс. Всякий раз, когда ты что-то терял, в тебе открывалась очередная дыра. И каждую такую дыру ты затыкал чем-то взамен утраченного. Будто метку ставил на память… А как раз этого делать было нельзя. Ты заполнял эти дыры тем, что должен был оставлять внутри. И раз за разом просто стирал себя самого… Зачем? Что тебя заставляло? Рикардо Мориетти Я буквально создавал себя из пепла и боли, но отец хорошо отточил и отшлифовал во мне эти качества, они превратились в ненависть. Огонь. И горели во мне. Разразился гром. Все авиарейсы отменили из-за грозы, бушевавшей уже вторые сутки. Погода не радовала меня, как и то, что приходилось вместо работы заниматься не пойми чем. Сегодня я уже должен был быть в Неаполе, «Каморра» давно ожидала меня. Брат звал меня к себе на футбол, но я упорно отказывался, мне хотелось побыть наедине. С собой. Моя последняя пассия ушла, громко хлопнув дверью. Я прогнал её, и не испытывал по этому поводу ни малейшего чувства вины. Она хотела, что бы я полюбил её. Хотела провести остаток ночи со мной в постели. Хотела, чтобы я впустил её в свою душу. Но нет, она ошиблась насчет меня. Все ошибаються, она не первая, она не последняя. Я давно закрылся в себе, не зная что делать со своей чертовой жизнью. Виски был во мне, я весь пропах алкоголем. Брат не должен видеть меня таким. Он не МОЖЕТ видеть. Не знаю, чего я пытался добиться, делая глотки обжигающего пойла. То ли залечить душевные раны, то ли забыть ненавистное имя. Ах да, Гейл. Именно от неё я получил первый удар под дых. Сучка, которая отравила мою душу, вывернула наизнанку, взяла сердце. Раздавила. Все они были на одно лицо. Но все же у меня оставалась вера, что исключение все же есть. Глубоко внутри. А что внутри? Только боль. Она выжгла её. Может быть, это не было надеждой, но теперь у меня остался лишь виски. Гейл была самой обычной бортпроводницей, которую я пристроил по доброте душебной у себя. А все из-за чего? При виде неё у меня сбивалось дыхание, хотелось взять её за волосы и впиться губами, воруя дыхание друг у друга. Меня сводили с сума её голубые глаза и светлые, платиновые волосы. Чертова ведьма… Я верил ей, но зря. Знал ли я что так выйдет? Только в самых страшных кошмарах. Отец всегда говорил мне, что у меня есть перед ним долг, который в скором времени я должен буду ему отплатить. Свадьба. Невеста, которая жила в совершенно другой стране, и которую я никогда даже в глаза не видел. Мне было все равно, я наслаждался жизнью как мог, и ни о чем не жалея и ни в чем себе не отказывая. Красота, что это такое? Она всегда разная на вкус. Когда вы смотрите на красивого человека, что вы ощущали? Наверняка думали о том, что не достойны его, но эта красота не внешняя, скорее духовная. Это причиняло вам невыносимую боль… Я любил, но не был любим. Гейл использовала меня, всегда. Но понял я это слишком поздно. В мире лжи и порока, пеленой застилающей разум, любовь невозможна. Я горел, превратившись пепел, во мне не оставалось ничего человечного, кроме внешности. Горько усмехнувшись, я одним глотком осушил бутылку, и знаете, это хорошо притупляло боль. Моя ошибка стала фатальной, хотя я никогда не верил с судьбу. Я слишком часто встречал в своей жизни предательство, чтобы довериться кому-то. В Гейл было спрятано что-то сакральное, чего я не видел, но ощущал, чувствовал. Я хотел вывести эту часть на свет, но она все же заперлась в своей ракушке, и приняла другую жизнь, где не было ничего кроме порока, и я теперь повторял как рефрен одно и то же ненавистное имя — Гейл. Она залезла под мою кожу, став с ней единым целом. Я тоже ступаю на кривую дорожку, во мне нет чувств, которые помогли бы мне забыть о той боли. Меня измотала эта жизнь, которая за дары требовала слишком большой расплаты. Каждый раз я смешивал кровь и вино, уподобляясь своему отцу, который был для меня всем. Брат скоро уедет, оставив за моими плечами груз в лице «Каморры». Как жаль, что мой покой продлиться недолго… Горько усмехнувщись, я подошел к раковине и вылил туда содержимое бутылки. Увидь меня отец, сказал бы что я слабак, и был бы прав. Пора заняться насущными делами, иначе все может прогореть. Моя мать любила розы, я старался сделать все, чтобы они всегда находились подле неё, уже на её кладбище. Я сделал то, что должен был, любил её больше всего на свете, боготворил. Увы, но этого было недостаточно. Её смерть всколыхнула во мне страх и неопределенность… Жуткую, нестерпимую боль. Я был не в себе, злился и обвинял в её гибели всех и вся. В этот момент я потерял человечность, чувствуя себя ничтожеством. Во мне был яд, черт возьми. Схватившись за волосы, я попытался прийти в чувство. Если бы только это могло помочь… Для себя я давно решил, что я не буду ни с кем связывать свою судьбу. Я слишком дорого заплатил за это, мне хватило сполна. Мне хотелось вырвать сердце, эту зудящую боль, она была подобна занозе, от которой никак не избавиться. Глубоко во мне боролись чувства: боль, страх, ненависть, обида. Я думал, что держу все под контролем, но нет. У любви нет препятствий, даже если это препятствие — человек. В этой зависимости можно зайти слишком далеко, пойти на что угодно. Это не остановить. Отчасти, многие были правы в том, что Гейл и мать погибли из-за меня. Я не уделил ей должного внимания. Не дал им любви и заботы, но лишь из-за того, что сам не знал, что это такое. Я не был коренным итальянцем, лишь наполовину, во мне была ещё и канадская кровь, которая проявлялась не так бурно. Смерть отца сломила меня окончательно, взвалив на мои плечи целый клан, который сначала не признавал меня в силу нечистокровности. Многих пришлось устранить, показав на примере чем караеться неповиновение моим приказам. Я ломал волю, калечил души, порабощал серца, находя спасение с алкоголе и развращенных телах. В каком из грехов вы нашли свое спасение? Внутри из нас скрываеться зверь, который выжидает часа вырваться на волю. При общении с отцом я ощущал давление с его стороны, он часто жестко изъяснял свою позицию в любом деле. Он вдалбливал в меня свои идеалы, аргументируя это моей незрелостью, и что в скором времени я сам во всем разбирусь. Он никогда не признавал моей правоты. Многие его черты передались и мне. Я принимал динамичность и упорство при разговоре со своими людьми, надеясь на их понимание, и добился их признания только чужой кровью. Увы, это был единственных выход, показать им, кто здесь главный. Как правило, распускать их никто не собирался, смерть — единственный выход из клана. Вскоре, я понял что «Каморра» является моим домом. И ни разу не ошибся.