Все цвета радуги

      Прошло несколько недель после того, как я вырвала страницу из цитатника в библиотеке.       "Свою радугу каждый рисует сам, поэтому цветовая последовательность может отличаться от общепринятой" — это предложение я перечитывала по пару раз на протяжении нескольких дней, и думала, как поступить дальше. Я хотела отдать Финну эту вырванную, уже измявшуюся страницу. Мне было интересно увидеть его реакцию и понаблюдать за его поведением.       Я никогда так не зацикливалась на людях. Меня прямо распирало изнутри, так я хотела разгадать этого парня, точно он — математическая задачка, ей богу. Меня притягивала загадочность при том, что единственное, что я хотела — как можно скорее от нее избавится. Дело ведь не в самом парне, нет, я просто выбрала его как цель, как подопытного кролика. В последнее время меня все сильнее интересует психология человека, и он — очень интересный объект для наблюдения. Спустя еще несколько дней это невероятное чувство неизвестности и отсутствия ответов по отношению к Финну начали понемногу гаснуть. Действительно: что зацикливаться-то? Каждый день я посещаю место, где кроме меня топчатся и толпятся около трех тысяч других учеников, и у каждого, даже с виду простого, как два плюс два, свои заскоки, тайны и многое другое не менее увлекательное.       Во вторник, предварительно созвонившись со своим доставщиком в телефонной будке, я забрала пару пакетиков с травкой и десять уже скрученых косяков. Веры в то, что я смогу накопить на обучение почти не осталось: товар я, можно сказать, получаю из вторых рук, так как мне, несовершеннолетней, в руки никто наркоту, даже если это будет обычная марихуанна, не продаст, поэтому перекупаю у посредника, который может выставить любую цену, что он собственно и делает, понимая, что у меня больше нет других вариантов. Чистой выручки, которая потом не идет по кругу, все меньше и меньше, но все равно больше, чем работай я, к примеру, официантом или няней. К сведению: с первой меня недавно уволили, не прошло и месяца. Я не знаю что делать, и чем еще подрабатывать, у меня уже опускаются руки, возможно, мне просто стоит забить и забыть про такую возможность, как высшее образование и общежитие подальше от дома.       На следующий день, после физкультуры, пока все еще приводили себя в порядок, я быстро выбежала из раздевалки, попутно натягивая вязаный кардиган и закидывая портфель на плечо, и быстрым шагом направилась к школьной парковке. В 13:45 меня там ждал покупатель. Подойдя к красной тойоте, быстро открыла дверцу переднего сиденья и так же быстро захлопнула, невольно поморщившись от слишком сильного хлопка.       — Достала? — спрашивает Бен, чернокожий парень, с которым у нас всего один, может, от силы два общих занятия в неделю. Даже фамилии не помню.       — Конечно, — протягиваю я, начиная копаться в портфеле. — так, пять косяков, с тебя двадцать баксов.       Каждый раз, вытягивая из портфеля упаковку, все время параноидально оглядываюсь по сторонам и всматриваюсь из окон машины. Если бы я подтянула учебу и начала вести активную школьную жизнь, я бы смогла подать на стипендию, но если меня засекут за распостранением незаконных веществ, меня вообще вряд ли куда-либо приймут, куда уже о степендии говорить. Испытательный срок, немного запугивания полицейскими, которые считают, что все несовершеннолетние наркоторговцы — отбитые придурки, и отказ о приеме во все вузы. Прекрасные перспективы.       Отдаю Бену упаковку с косяками, тот уже тянет деньги, я их беру, поднимаю голову и через окно встречаюсь с глазами Финна на растоянии где-то около пятнадцати футов. От неожиданности тело резко пронизывает дрожь. Парень, заметив, что я смотрю на него, впопыхах разворачивается и быстрым шагом уходит.       Бен, хмурится, не понимая, почему я залипла в окно и тоже оборачивается.       Потом фыркает:       — Ой, это этот? Да не парься, он никому не скажет. Ему что бы рот открыть, надо неделю репетировать и настраиваться.       — Да уж, — соглашаюсь я. — Что ж, обращайся, если понадобится еще.       — Ага, непременно, — то ли сарказмом, то ли на полном серьезе отзывается он, после чего я выхожу, снова слишком сильно хлопая дверцой. Мне не привыкать, так что…

***

      В классе слишком душно и непомерно скучно. Единственное увлекательное, что произошло на уроке — муха, которая летала по классу и садилась всем на головы. Я пытаюсь вникнуть в речь учителя литературы, но выходит с трудом. Голова тяжелеет, и я просто тяну пальцами веки в разные стороны, лишь бы они не закрылись, и я не уснула.       — Как эхо отзвуков в один аккорд неясный, Где все едино, свет и ночи темнота, Благоухания и звуки и цвета В ней сочетаются в гармонии согласной*, — кто-то из класса читает, периодически запинаясь и останавливаясь, будто пытаясь уловить смысл. — Спасибо, мисс Ли, — обращается мистер Кэмпбелл. — В этом сонете Бодлер говорит не только о родстве людей и природы, но и о том, что все материальные вещи находятся в неком тайном родстве. Говоря непосредственно о соответствиях, на что автор ссылается? — класс молчит, поэтому учитель продолжает. — Вам ничего не говорит строчка: "есть запах девственный; как луг, он чист и свят" ? — пару секунд молчит. — Или вот, например: "как тело детское, высокий звук гобоя." — Он пытается все запутать? — Дзинь! Спасибо за ответ, мистер Морин, но нет. — Но он реально использует то, что вместе не имеет смысла! — не останавливается Эндрю Морин. — Все вместе это звучит, как полнейший бред, и, честно, мистер Кэмпбелл, это, наверное, худшее, что мы с вами изучали в этом году. Символист он, не символист, но поэт такой себе. — Мистер Морин, в том то и дело… — начинает учитель, его перебивает голос с задних парт. — О бога ради, Эндрю, бред — это только то, что несешь ты, — мои глаза начинают лезть на лоб, когда в этом голосе я узнаю Финна. С него лишнего слова не вытянешь, а тут он начинает агрессивно дискутировать, защищая какой-то сонет. — В стихе Бодлер использует синестезию, соединяя разные ассоциации, которые…эээ были вызваны разными сенсорными системами. — Мистер Вулфард, как неожиданно вас было услышать. И да, я, пожалуй, полностью с вами соглашусь, а для туго доходящих объясню. Возьмем что-то абстрактное, к примеру, звук, который издает клавиша фортепиано. Если попробовать его описать, как Шарль Бодлер, нужно объединить все чувства воедино. У этого звука может быть цвет, вкус или запах. Мисс Ли, с чем у вас ассоциируется звук фортепиано? — С нежностью и пастельными цветами? — скорее вопрошая, чем утверждая отвечает та. — А у вас, мистер Вулфард? — С гладкостью, вкусом соленой карамели и янтарным цветом, — не секунды не думая, говорит Финн. Я хмурюсь. Вспоминаю всякие слова, которые он вырисовывал у себя на запястьях, его записку: «я визуализирую настроение в цветах, и ими рисую свою радугу». И все начинает складываться в цельную картину. По крайней мере мне так кажется.