Все цвета радуги

Точка. Ты думаешь, что после нее следует конец истории, но почему бы не начаться новому предложению? Да ладно тебе, я чувствую недосказанность, а значит это не конец, так ведь? Если все уж так категорично, может хоть историю конца начнем? Право, такое чувство, что начинать что-либо с начала, уже далеко не в моих возможностях. Я не располагаю ничем. Пятый час сидеть на твердом стуле в полицейском участке выматывает и физически — моя задница превратилась в белый шум - , и морально. Думаю, примерно то же сейчас происходит и с Финном, но я могу только предполагать. «Увидимся в Ванкувере?» — промелькает мысль, которую я, похоже, пыталась передать кучерявому телепатически. — «Или в колонии для малолетних преступников?» Я подавляю ядовитый смешок, потому что где-то неподалеку себе заваривает чай толстозадый носатый полицейский, который меня допрашивал. Меня он подловил на краже газировки, которую я в отместку за плохие манеры продавца украла в мелком магазинчике. Потом увидел мое лицо, сложил два плюс два, и вот я попалась. Объявления о моей пропаже, оказывается, распространились даже по Калгари. А я ведь была уверена, что мама не станет писать заявление… Спустя какое-то время полицейский, стругая от скуки третий по счету карандаш, проболтался, что бросил курить неделю назад, и что Финн сидит в другом отделении, на другом конце города. Это хоть как-то развеяло туман, но я все еще пребывала в неведении. Будущее предстало глухой стеной, хоть пой, хоть плачь, ничего не увидишь, ничего не поймешь. Я ведь так ничего и не поняла, как забавно осознавать, что осознавать особо и нечего. Семнадцать лет будто даром прошли, я чувствую себя такой запутанной. Но знаете, в моем положении есть и плюсы: смысл существования исчез, а значит и искать его больше не нужно. Преследовать призрачную возможность счастливого будущего — бред человека с болезнью «нездоровый оптимизм». Мне кажется, еще немного и все замкнется в той же точке, и пойдет по кругу.

***

Глаза слепит солнце, ветер обдувает жесткую ткань комбинезона. На дворе весна, воздух пропитан свежестью и ностальгией, и все бы ничего, если бы я сейчас не отдраивала стены от граффити в уродском оранжевом комбинезоне. Еще осенью был суд, и нас с Вулфардом, благодаря ловкому на язык адовокату, приговорили к полугоду общественных работ. Я покрутила в руках потерянный калейдоскоп, который нашла в траве в парке, села на лавочку и начала рассматривать бесчисленные пестрые узоры и формы. На глаза навернулись слезы, и я по привычке их поспешно смахнула. Все это мне напомнило стертое в прах, развеянное, безмятежное детство, когда простые вещи казались великими, а тайный смысл только подогревал интерес. Разачаровующе. Я отложила калейдоскоп и подожгла сигарету. Ко мне незаметно подсел Финн и громко на землю грохнул ведро с мыльным раствором и нетонущей в нем губкой. — Все замкнулось в точке, это конец, — я пробубнила в пустоту, но все еще обращаясь к парню. — слово «конец» какое? — Ну, если все замкнулось, значит идет по кругу, а значит это не конец, а бесконечность. Я фыркаю: — Тем хуже. — А в математике так вообще, каждый конец представляет собой способ двигаться к бесконечности в пространстве. — Типа, если ты добрался конца, пробиваешь стену, и идешь до следующего конца, все снова повторяется, и так вечно? — В каком-то смысле… — Безысходно. — Не волнуйся, все мы умрем. А теперь бери губку, и пошли. Если мистер Кларк нас хватится, нам не сдобровать. — Ты меня успокоил. Убивает ли смерть бесконечность? У каждого ли она своя, такая себе карманная вечность? — Конец сухой, песочный, коричневый. Я улыбнулась.

***

По какой-то причине мне хорошо запомнился именно тот весенний солнечный день и съеженные от воздействия мыльного раствора руки. Мне запомнился калейдоскоп, точно туманный отголосок прошлого. Я запомнила Финна, бесконечность, уродский оранжевый костюм и слепящее солнце. То, как полезла к кучерявому за поцелуем и то, как потом остаток дня оттирала надпись «вы все лохи». Ну а теперь-то я понимаю намного больше, чем это было тогда весной 87го года.