Вошка

Анастасий подскочил, словно от толчка, сообразил — находится в постели один и, как был, в носках и похабно задравшейся к пупку полосатой пижаме, метнулся искать по квартире исчезнувшего Диму. Первозданно нагая, где-то потерявшая выданные попом на ночь семейные труселя на резинке нарко-чудесатость обнаружилась на ярко освещенной кухне. Стояла, чуть наклонившись над раковиной, и сосредоточенно пилила себя в локтевом сгибе выпрямленной на излом левой руки зазубренным ножом для хлеба. Кстати, не точенным неделю. — Больно, — бормотала невнятно, терзая зубами закушенную нижнюю губу и покачиваясь вперед-назад нудным маятником, — больно. Боль моя, соберись сюда, Христом Богом заклинаю… Не могу, не могу, не могу, подыхаю… Надо выдержать, надо, я хочу слезть с иглы… Капельницу подросток благополучно выдрал, наклейка-пластырь не помешала. По его костлявому запястью тоненькой струйкой бежала кровь, смешиваясь с другими струйками, потолще — с располосованного поперечной зеброй предплечья. Видать, кромсал себя давненько, успел изрядно потрудиться. Поп навскидку насчитал минимум шесть-семь заведомо неглубоких надрезов. — Я не виноват! — панически вскрикнул Дима на раздавшиеся в гулкой тишине шаги. — Святой отец, двиньте мне по башке! Оно само! Свяжите, привяжите! Умираю! Что называется — здравствуй, психоз во всей красе. Пора бежать, отпирать процедурную, вколотых Диме вечером препаратов явно недостаточно. Агась, с притопа. — Святой отец! — подросток, не глядя, отшвырнул окровавленный нож и, резко крутанувшись на пятках, рухнул перед малость прихуевшим батюшкой на колени. — Помогите! Я должен, должен соскочить! Обязан! Просто удержите! Заклинаю! Так больно везде — крысы грызут! Жизнь, жизнь, жизнь… Миг, и наркоман сложился пополам, со стуком врубился лбом в пол. Бессмысленно заметался, распластываясь на животе, загребая испятнанными багровым пальцами идеально чистый, гладкий линолеум. — Тряпку! — подвывал, колотясь в типа судорогах. — Ведро! Я уберу! Убейте! Прямо немедленно! Не выдерживаю! Больно — хватит! Короче — вполне ожидаемый пиздец подкрался незаметно и пристукнул Анастасия по темечку стотонной кувалдой, расплескивая мозги божьего человека по старым обоям брызгами. Психоз торчка цветет пышным цветом, невзирая на нейролептики, и когда иссякнет, неизвестно. Молиться потом. Сейчас важно другое — воспитание. — Дим, — поп с размаха сел рядом с истериком на задницу. — Тебе не стыдно? Ты мне что обещал? Забыл, да? Наводящий напрасный шум наркоман резко перекатился набок и свернулся в гусеничку, подтянул к подбородку коленки. — Нет! — мявкнул, клацая зубами, и замотал головой. — Я ненормальный! У меня ломка! То есть вполне контролировал эмоции. Ну, артист. И изначально знал, куда давить. — Отправлю буянить в общую спальню, — весьма холодно пригрозил многоопытный, тоже прекрасно знающий, на какие точки нажать, Анастасий, по-турецки подбирая ноги. — И не почешусь. Прекращай концерт, подлая Вошка. Поднимайся, пошли в ванную, бинтоваться. Не слишком впечатленный Дима выгнулся дугой и заколотился припадочным. Вроде, не обманывал, реально накрыло. — Больно! — подросток практически визжал. — Больно! Дозу! Половинку дозы! Четверть! А-а-а! Нахуй ваш блядский монастырь! Палачи! Садисты! Ну, молодца. Прелестяшка. Любоваться и любоваться — хитрое нечастье, извиваясь в якобы судорогах, бдительно-незаметно косило мутноватым, обведенным синеватой тенью глазом в сторону замершего в напряжении попа. — Браво, бис, — помрачнел Анастасий. — Я оценил, спасибо. Заткнулся и угомонился. Приказ. Дима дрыгнул конечностями в последний раз и резво скукожился в максимально плотный комок, жалко зашмыгал носом. — У меня близорукость минус четыре, плюс астигматизм, — вдруг оповестил он воздух. — Пообещайте мне очки с цилиндрами. Здрасти, приехали. — Заслужи, — Анастасий строго сдвинул брови. — Тогда лично отвезу в оптику и закажу. Встал. Пошел в ванную, обработаю и перебинтую руку. Или обратно в город, в подвал, сосать незнакомцам за пятисотки. Там ори. Вот теперь Дима истинно впечатлился. Икнул и в натуре стих. — Не-не, — подросток волшебным образом развился из гусеницы в человека. — В ванную. Я ужасно боюсь крови, святой отец. Где у вас аптечка, покажете на будущее? Что и требовалось доказать. Тьфу. Короче, процедурная стихийно отменилась в связи с тотальным контролем ситуации злым наркологом, хозяином хаты. Ох, Господи, терпения. Вагоны. Вагонища… Послал же Бог жаждущую элементарного внимания, пытающуюся обнаглеть мороку — повеситься.