Вошка

— Расскажи о себе, — Игорь Палыч щелкнул зажигалкой и поднес вспыхнувший огонек с зареванному лицу подростка. — Как на иглу сел, как оказался на улице. Противоядие поймал крохотное пламя сунутой в рот сигаретой, глубоко затянулся и вздохнул. — Я, — он вздел брови. Не трагически, просто вздел. — Я с мамой жил… Мы вдвоем жили, без отца. Потом, мне было тринадцать, мама привела любовника. В общем… — Дима помялся и продолжил, глотая слоги: — Дядя Женя был, в принципе, неплохой. Пил редко, работал, зарплату маме отдавал… Подростка явно что-то сильно смущало в личности дяди Жени, и психолог напрягся. — Отсюда поподробней, — велел мужчина, профессионально подбираясь. Дима поерзал на сиденье и мяукнул, порозовев щеками: — Дядя Женя… Он был педофил. Я… это он меня научил минету. Сказал: вякну хоть слово маме — придушит нах. Я его боялся очень и ненавидел, а мама… мама любила. Она при нем вся светилась, песни разные веселые вспомнила… Одеваться стала, краситься, седину подкрашивать… Тэкс. С дядей Женей, кажется, волк разобрался. С остальным — пока нет. Прикурив следом за Противоядием, мужчина чуток расслабился. — Итак, ты ненавидел отчима, — зачем-то уточнил он. — Что дальше? Дима потупился, грыз фильтр. — Ненавидел, — подтвердил мрачно. — Всеми фибрами души. Сосал ему, удоду, пока мама в магазине за кассой торчала во вторую смену, и ненавидел и его, и себя. Себя, наверно, больше. Отчим мне говорил — я плохой и грязный. Что он меня так, минетом, наказывает за разные проступки. Уроки там не выучил. Забыл посуду помыть. Из школы опоздал… — Бедняжка подавился дымом и закашлялся. Игорь Палыч не торопил подростка, терпеливо ждал. Вскоре Дима собрался с мыслями и сморщил конопатый нос. — Я только потом понял, что дядя Женя — обычный извращенец, через полтора года, — Противоядие быстро промокнул подглазья скомканной, влажной салфеткой. — Нарыл в сетях кучу инфы, начитался. Думал — распечатаю статьи и подсуну маме на видное место, та заметит и поймет. Заметила. Не поняла и выбросила всю пачку в мусор. Еще и отругала меня — потратил дорогую принтерную краску на ерунду. Кричала, махала руками… Подросток захлебнулся мукой и замолчал, подавленный. Подобное вспоминать тяжело, факт. — И тогда я возненавидел и ее тоже, — горестно искривило губы несчастье, смаргивая слезы. — Наш дом перестал быть моим. Я… украл из их с отчимом заначки тридцать пять тысяч — мама копила на зубы, и ушел жить в подвалы, в соседний район. Болтался по улицам с разными ребятами, нюхали клей, еще какую-то лабуду. Хотел забыться. Воровали. Ловили и варили голубей, пекли… картошку... в ко…страх. Силы у Димы резко закончились, и бедный отвернулся к окну, замолчал. «Пауза», — сообразил многоопытный Игорь Палыч. И ошибся — Дима лишь жадно затянулся сигаретой. — Как-то ночью мы нанюхались до мультяшной рыгачки в коллекторе, — несчастье аккуратно стряхнуло наросший рыхлый пепел в ковшик трясущейся ладони. — И кто-то достал из кармана шприц и пакетик порошка. Я просто закатал рукав и подал ему руку. Плохо понимал, чего он хочет сделать. Ну и… покатилось. Кайф — поиск дозы — кайф. Неинтересно, банально. Волк не считал Димину историю банальной, качал головой. — Почему ты не вернулся домой? — мужчина добил сигарету до фильтра и выколотил из пачки следующую. Дима жевал потухший фильтр, пялился в окно невидящим, тусклым взглядом. — Я вернулся, — подросток более не плакал. — Через полгода, когда понял — сел на иглу и не могу без дури. А квартира оказалась опечатанной. Бабки на лавке сказали — отчим нажрался, как свинья и зарезал маму столовым ножом. В общем, поплевал на дверь и опять ушел в подвалы. Пытался найти тетю, мамину сестру. Нашел — та не пустила на порог. С тех пор бомжую. — Бомжевал, — уверенно поправил волк. — Сейчас у тебя есть дом, котенька. Дима крутанулся на сиденье и схватил мужчину за запястья. — Да, — мягко, с теплом улыбнулся бывший беспризорник. — Теперь есть. И старший брат есть, и вы, и документы. Спасибо, Господи. Помолитесь со мной? Ну пожалуйста! Не знающий наизусть целиком ни единой молитвы, психолог подался вперед и чмокнул пацана в лоб. Конечно, помолится, повторяя за подростком. Не проблема. И высокое, обычно глухое и немое, равнодушное к копошению по земле смертных людишек небо простит его, неверующего тридцатилетнего мужика. Во имя любви, аминь. Ради Димки.