Двенадцать

* * * Как и ожидалось, на следующее утро Василий Степанович сбежал. Всю ночь промаявшийся своей сумасшедшей краденой любовью Лесь на рассвете заснул так, что хоть из пушки над ухом стреляй – не разбудишь. А Василий Степанович ни из чего стрелять и не собирался: выполз тихонечко, одеяло на спящем Лесе бережно подоткнул, ведро вынес, печку подтопил – и исчез. Просто не Васька, а какая-то фея-крестная. Ах да! Еще записку на столе оставил – на краешке позавчерашней газеты – крупными, неуклюжими буквами: «Не жди». От такой заботы Лесь даже и не знал, как реагировать: смеяться или плакать. Конечно, сам, дурак, виноват. Сорвался нынче, наломал дров. Теперь пожинай, так сказать, плоды… Впрочем… Не впервой ведь ему было ждать, правда? Скрутить сходящие с ума нервы в затейливый узел, уговорить глупое сердце. Запастись чаем с травками. (И не думать о том, что тех травок, которые, по рассказам Васьки, каждое лето привозил из своей деревни Михалыч, больше уже не будет. Да и самого Михалыча…) А как долго будет в Васькиной жизни, например, Лесь? «Не жди» – это значит: «Сегодня не жди»? Или: «Вообще ничего не жди»? Или… Лесь злобно напомнил себе, что, согласно принятому сего числа решению, он спокоен, будто наихолоднейший из айсбергов; все-таки выпил чаю и отправился на службу. Книги самостоятельно не разберутся и не подклеятся. И кстати… Может быть, все же настала наконец пора сунуться на любимую кафедру и потолковать хоть с кем-нибудь из оставшихся там преподавателей насчет диплома? Черт с ней, с Софией! В тех же «Двенадцати» можно ведь и просто библейские аллюзии поискать? Или, если Библия вкупе с Богом теперь в серьезной опале, «Образ России в лирике Блока», а? Мысль оказалась вполне хороша. Целый день Лесь мотался из одного здания в другое, с этажа на этаж, аж в подвалы исхитрился заскочить в поисках архивных документов. К счастью, на кафедре его еще помнили и отчего-то обрадовались как родному. Даже морковный кофе усадили пить. С натуральными (к слову) ржаными сухарями. Идею с Россией одобрили. Сказали, что для верности стоит приплести сравнение Блока с Некрасовым. (Блок ведь любит Некрасова? Во-о-от! А Некрасов за дело народа радел. Стало быть, выйдет правильно и… актуально.) У доцента Стеценко, когда он про такое услышал, аж глаза азартным огнем зажглись. Стосковался вечно серьезный Леонид Анатольевич по дискуссиям со студентами. Жаль, профессор Метлицкий, главный специалист их кафедры по современной поэзии и бывший руководитель Леся, к означенным дискуссиям уже никогда не сможет присоединиться. Расстреляли его, как выяснилось, еще в прошлом году. Как наиопаснейшего контрреволюционера и заговорщика. И, кажется, вредителя. Давно Лесь на родную кафедру носа не казал. Все какими-то своими надуманными трагедиями маялся, диван в библиотеке пролеживал. Мнил себя то ли Обломовым, то ли Рахметовым. А тут такое… Короче говоря, помянули профессора Метлицкого морковным кофе, выпили за упокой души. – А похоронили-то где? – Да известно, где сейчас стрелянных хоронят – во рву общем. «…– И запомните, юноша: никогда не стоит судить поэта по тому, о чем он пишет. Всегда смотрите КАК пишет. Тема – это всего лишь тема. Повод. Толчок. Пишущий о любви к народу совсем не обязательно действительно обеспокоен его судьбами. Пишущий о Родине не обязательно ее любит по-настоящему. Пишущий о женщинах… ну, вы поняли. Блок велик не потому, что всю жизнь обращался к теме любви и мечты. А потому, что, когда мы читаем: «Дыша духами и туманами, она садится у окна…» – вот эта широкая «а» создает вокруг нас иллюзию тех туманов, и земля тихонечко качается у нас под ногами. Или вот это, ваше любимое: «Черный вечер, белый снег. Ветер, ветер…» Слышите? «Е… – е… – е…» Как будто свищет-завывает вьюга, всю душу из груди выдувает-высвистывает. А что он творит с цветом? Символика цвета в стихах Блока – это же просто сплошной восторг!.. Если вы гений, юноша, можете писать о чем угодно и все равно остаться в веках. – Даже о революции? – И о ней. – Как Маяковский? – Только, бога ради, не как Маяковский! Хотя… Он тоже гений». Дома было пусто и, несмотря на теплую, солнечную погоду за окном, как-то стыло. Лесь глянул в закуток, где хранились дрова: запас еще имелся – и кинул несколько полешков в печку. Конечно, не февраль, но все же. Заодно вскипятил чайник. Угрыз с кипятком пару кусков хлеба. Есть в одиночестве он так и не научился. А раз Василий Степанович сказал, что сегодня не придет… (Будем все же считать, что в записке имелось в виду именно «сегодня не жди», да?) Хотя какой он теперь «Василий Степанович» — после вчерашнего-то?! Васька… Васенька… Василек… Лесю вообще стыдно было вспоминать, что он нынче ночью нес. Хорошо хоть по-польски. Польский Васька не разумеет. Или выдохнутое в порыве абсолютной душевной смуты «коханый» в переводе не нуждается? Кипяток внезапно показался горьким. Лесь допил его почти с отвращением – на чистом упрямстве. Вот так жизнь! Не он ли сам еще совсем недавно страдал об отсутствии между ним и Васькой телесной близости? Ну и… Судьба, как говорится, злодейка. Да и не судьба даже, если вдуматься, а настоящий античный Рок. Подкараулил и толкнул к пропасти. Не простит теперь Леся Василий Степанович. Своей собственной, вполне, кстати, понятной человеческой слабости не простит. И не забудет. Разве такое забудешь?! А у Леся… У Леся забыть и вовсе не получится. Что останется в итоге? «Изгнание из рая». Библейский сюжет в интерпретации художника Петрова-Водкина. И пойдет Лесь куда глаза глядят из Васькиного подвала, прикрывая причинное место веселеньким зеленым веником с мечтательной тоской во взоре. Позвать, что ли, Варьку на роль Евы? Уходить – так хотя бы красиво… Впрочем, может, еще и простит его добрый Васька? Разрешит опять спать на самом краешке и делать вид, будто ничего не было?.. С этакими-то душевными терзаниями Лесь наконец и заснул. Заснул, к слову, мгновенно, без всяких промежуточных стадий между явью и сном и без обычно являвшейся у него следствием чересчур взвинченных нервов бессонницы. Похоже, зачем-то хранила его милосердная Матерь Божья на непростых житейских путях. * * * Василий Степанович не вернулся в подвал и на другой день. И на следующий. И на четвертый. И на пятый. Неделя пронеслась – как не бывало. Так надолго он пропадал лишь в недоброй памяти кронштадтские дни. Но нынче вроде бы ничего похожего замечено не было. Ничего, судя по слухам, что курсировали в очередях за продпайками, нигде не взрывалось, не стрелялось и не горело. Однако история Михалыча, рассказанная Васькой в ту их, последнюю, ночь, никак не желала убираться из головы. А если и Васька… так же? Васька – герой. Он точно не пройдет мимо, не останется равнодушным к чужой беде. А беда… она, как известно, не ходит одна. Все душевные трепыхания первых дней («Выгонит? Не выгонит?») на этом фоне стали вдруг представляться ужасающе наивными и смешными. Был бы жив. И уже без разницы, с кем он проживет эту жизнь. Был бы жив. В воскресенье Лесь подхватился и отправился в храм Успения Пресвятой Девы Марии. Как его туда няня Ядвига однажды в детстве отвела, так с тех пор он именно там и искал для себя в трудную минуту… надежды и покоя, что ли? Вот разве мало в Питере церквей? А эта почему-то казалась родней и ближе. Теплее. На службу Лесь не задержался. Помолился, поставил свечку, да и пошел обратно. Гулял долго, стараясь отвлечься от того, что железной хваткой стискивало сердце. Отвлечешься от такого, как же! Умаялся так, что к вечеру уже и ног под собой не чуял. Дополз до подвала, кипятку выпил с хлебушком и лег спать. Подумал, что завтра нужно нормальную еду изобразить: похлебку там или кашу. А может, и картошечки с постным маслом и солью. А то Васька придет, а дома – вот стыдобища! – один кипяток с хлебом. Накануне на работе Лючия Альбертовна полдня пытала: «Что с вами, Леслав? Вы не заболели? Выглядите снова как… зимой». Лесь отговорился головной болью, а на душе у него в очередной раз нехорошо взвыли злые и ободранные помойные кошки, давным-давно изорвавшие в кровавые ошметки нежное Лесево нутро. Как вьюга февральская взвыли. А что? Февраль… он и есть февраль. Даже когда апрель. На девятый день (Лесь их все в своем дневнике отмечал) вечером в дверь забарабанили. Он аж вздрогнул: с чего бы Василию Степановичу так ломиться в собственное жилье? У него ключ имелся. Да и не стал бы никогда Василий Степанович колотиться куда бы то ни было этак… истерично. А других гостей нынче ждать не приходилось. Или надо было ждать? Время-то, как ни крути, совсем неспокойное. Лесь недолго медлил: от тюрьмы, как известно, да от сумы... С сумой он в своей короткой жизни уже почти сведался. Оставалась тюрьма. Ров общий. Молодой солдатик, ввалившийся в бывшую дворницкую, едва лишь Лесь распахнул дверь, на Ваську ежели и смахивал, то разве что обмундированием: та же довольно обтрепанная шинель, ботинки с обмотками, на голове – картуз с красной вылинявшей звездой. Почему-то вдруг вспомнилось, как Василий Степанович давно, вскоре после их первой встречи, с горящими глазами рассказывал о своей мечте – победе мировой революции. А еще, уже практически засыпая… о буденовке. Солдатик, очутившись в подвале, несколько секунд озадаченно моргал, привыкая к царившему там полумраку, пытаясь разглядеть Леся. Лесь тоже первым не заговаривал – выжидал. Не Васька – и ладно. А на тот свет, если честно, всегда успеется. – Ты, что ли, Василия Степановича жилец будешь? Лесь аж вздрогнул. Выходит, ошибся он со своими выводами. От Васьки это все же. И стало быть… – Он живой? – слова сорвались раньше, чем их удалось удержать. Столько дней вертелись на кончике языка и вот… Солдатик вздохнул, потоптался с ноги на ногу. (Лесю сразу захотелось заорать на него, чтобы не медлил, но пришлось сдержаться. Не то, пожалуй, можно было остаться и вовсе без всякой информации.) А когда незваный гость все-таки решился раскрыть рот, в голове вспыхнуло: «Лучше бы не говорил!» Словно кто-то подсмотрел самые страшные сны Леся, а потом озвучил их. Вот так и озвучил: – Уходил – живой был. Бог даст, ты еще с ним проститься успеешь. – Где он? Лесь и сам не понял, как одним будто бы махом обулся, пальто на плечи накинул (руки в рукава точно бы не попали – так трепыхались) и солдатика за порог выпихнул. Негостеприимно – ну и черт с ним! При таких-то новостях!.. Тот вроде на Леся не обиделся. Глянул сочувствующе, пояснил: – Веры Слуцкой больница, слыхал? – Нет, – буркнул Лесь, все-таки натягивая на ходу пальто. – Где это? – Так Василеостровский. Бывшая Мария Магдалина. Лесь кивнул. Больницу имени Святой Марии Магдалины, до революции находившуюся под покровительством монарших особ из дома Романовых, он, разумеется, знал. А за всеми этими послереволюционными переименованиями не следил. – Хорошая больница! – как-то неуверенно протянул солдат. – Ты ко мне пешком шел? – на всякий случай поинтересовался Лесь. – Конечно, пешком. Недалеко ведь тут. Ага, недалеко. Лесь прикинул: нужен извозчик. Если и в самом деле все так плохо, как ему только что озвучили. На ум внезапно пришло, что он даже имени своего спутника не спросил. «Солдатик» да «солдатик». Ваську, помнится, когда-то этакое обращение шибко раздражало. «Я не солдатик, а боец Красной армии!» Черт! Ладно, не будем сейчас про Ваську. – Тебя зовут-то как, служивый? – Арсений я, Смирнов. Сенька. С Василием Степановичем служим, значит. Губы Леся помимо его воли тронула слабая улыбка. Про Сеньку Смирнова Васька рассказывал много и со вкусом. Частушки, опять же, которые означенный Сенька петь любил, Василий Степанович, бывало, домой носил пачками. (Или даже букетами.) А вот встретить сего персонажа лично довелось впервые. Можно сказать, воочию. Продолжая почти бежать в сторону набережной Мойки, Лесь торопливо тряхнул Сенькину руку. – А я – Лесь. Очень приятно. Сейчас извозчика поймаем, и ты мне по дороге все подробно объяснишь. Договорились? – Да какие нынче извозчики!? Особенно об эту пору. Поздно ведь! – Ничего. Нам повезет. Должно повезти. Иначе Васька не дождется. Васька. Васенька. Василек. И им повезло. Надо полагать, присматривала Матерь Божья за грешным рабом своим Леславом Корецким. Или же няня Ядвига до сих пор где-то там, на небесах, молилась за мальчика своего. На Синем мосту Лесь метнулся на проезжую часть, практически под копыта трусившей мимо них лошади. Хорошо, что лошаденка оказалась аккурат по нынешним временам – сонная, неспешная, кожа да кости, а то бы, пожалуй, и Лесь в конце концов где-нибудь рядом со своим Васькой лег с проломленной головой. Дурак потому что. – Да ты что, барин?! Совсем, что ли, с глузду двинулся?! – возмутился бородатый извозчик, пока Лесь запихивал в явно помнившую лучшие дни древнюю коляску слегка обомлевшего от таких скоростей Сеньку Смирнова. – К Марии Магдалине на Василеостровский. И побыстрей! Что-то, похоже, прозвучало в голосе Леся извозчику знакомое и почти родное, еще из тех, прежних, времен, поскольку негодование его мгновенно иссякло, а кнут прищелкнул неожиданно залихватски и даже как будто весело. – Вмиг домчим, не сумневайтесь, барин! Но-о, Маруська!.. Наддай, родимая! И Маруська, укоризненно посмотрев на человека, державшего в руках вожжи, «наддала» во всю прыть своих определенно уже немолодых ног. Впрочем, как ни спешил чудом, не иначе, посланный им «экипаж», а поговорить успели. – Рассказывай, – велел Лесь, устало откидываясь на жесткую спинку когда-то роскошного кожаного сиденья. – Я Василия Степановича сразу после похорон вашего… Кузьмича в последний раз видел. – Сыпняк, – мрачно глядя куда-то себе под ноги, отозвался Сенька, – будь он проклят! Уже двоих из отряда забрал. Василий Степанович – третий на очереди, выходит. – Он не на очереди! – внезапно обозлился на озвученный фатализм Лесь. – Если до сих пор не умер, значит, вытащим. Васька – упрямый! – Упрямый или нет, – Сенька покосился на него странно: чего это, мол, Васькин жилец так петушится? – а врачи сказали: не жилец. Лекарств нет, рук нет, коек нет, больные в коридорах лежат. Разве каждого вытащишь? А Васька… Василий Степанович то есть… уже два дня без сознания. Не жилец. – Два дня?! – тут негодование Леся просто-напросто плеснулось через край. – А что раньше-то не сказали? – Да откуда ж мы вообще о тебе знали? Василий Степанович, он вроде парень-то свой, компанейский, а приглядеться – молчун. Ничего о себе не говорит. С Михалычем покойным они дружбу водили, да теперь-то что… – Сенька вздохнул. – Нет Михалыча. – А сегодня что изменилось? – Дак Василий Степанович в себя пришел. Я аккурат в больнице был, проведать заскочил. А мне говорят: «Дружок-то твой в себя пришел». А он и говорит – да что! – не говорит, шепчет: «Леся позови. Леся…» Я ему: «Кто этот Лесь?» А он: «Живет у меня…» Только и успел сказать – и опять сознание потерял. Я вот и… –Ты «вот и!..» – передразнил Лесь. К горлу подступало что-то горькое, жуткое. Лишь бы Васька дождался! – На извозчике надо было. – Да я бегом бежал! – У лошади сколько ног? Вот. А у тебя? Кто из вас быстрее добежит? «Чего я к нему цепляюсь? – устало подумал Лесь. – Хороший парень. Вообще мог никуда не бегать. Кто ему Васька?» А вслух произнес: – Прости. Страшно как-то. Зря я на тебя взъелся. – Ерунда все. Взъедайся на здоровье. Копыта Маруськи застучали по Дворцовому мосту. Лесь поежился. Как часто он здесь когда-то гулял! С моста на Неву глядел, о счастье мечтал. Стихи себе под нос бормотал. «Люблю тебя, Петра творенье!..» Дурак наивный. Вот умрет Васька – и для чего тебе тогда все стихи мира? И откуда тогда в твоей никчемной жизни возьмется счастье? Пришлось заставить себя встряхнуться. – А в отряд к вам этот… сыпняк каким ветром занесло? Васька… Василий Степанович хвастался, у вас там строго: баня – еженедельно, шинели новые выдают. А? Арсений махнул рукой. – Да глупость обыкновенная. У Игната Мельникова брат с фронта вернулся. Отсыпаться положили. Игнат на службу двинул. Нас опять на несколько ночей к складам бросили. Брат утром не встал уже. Сыпняк. А Игнат в казармах, не знает ничего. Пока поздно не стало. После, когда Игнат уже свалился, конечно, досматривать всех принялись, вшей искать. В баню погнали. Одежду в чистку забрали. Да толку-то… Сначала один, потом – второй. Василий Степанович вот. Да ты не переживай. Больница-то хорошая. – Чего ж они тогда сказали, что надежды нет, если хорошая? – в очередной раз вызверился Лесь. – Прощаться позвали. – Так доктора ж – не боги, – неожиданно грустно и мудро отозвался Сенька. – Чудеса не умеют. Всякому свой срок. – Ну, это мы еще посмотрим! Лесю хотелось не на чертовой медленной лошаденке тащиться, а вцепиться зубами в попутный ветер и лететь. Лететь как можно быстрей. Полетишь тут… Летучий голландец… То есть поляк. «Даже не поцеловались толком». Тут же сделалось нестерпимо стыдно, словно, если Васьки не станет, единственное, о чем будет печалиться Лесь, – все это… несбывшееся. Время точно застыло, превратилось в густую, неподатливую массу, сквозь которую приходилось продираться с великим трудом. Поэтому, когда извозчик как-то особенно залихватски крикнул: «Тпр-р-ру! Приехали, барин!» – вероятно, стараясь подчеркнуть невиданную резвость своей лошаденки, Лесь оказался к этому не совсем готов. Хорошо еще, что деньги в оплату отсчитал заранее. Было бы довольно глупо судорожно шарить по карманам в поисках нужной суммы, очутившись всего в каких-то нескольких шагах от цели своего путешествия. – Эй, не сюда! – окликнул его Сенька, когда Лесь уже намеревался рвануть на себя двери роскошного главного корпуса больницы Марии Магдалины, ныне носящей гордое имя Веры Слуцкой. (Про которую Лесь совершенно не знал, кто она такая и чем лучше известной библейской блудницы.) – Тифозные у них во флигеле, во дворе. Надо справа заходить. Лесь молча кивнул и двинулся за своим Вергилием. Правда, длилось это покорное следование недолго. Вскоре он уже бежал сломя голову туда, куда махнул указующе рукой его провожатый. «Вася… Вася… Васенька… Василек… Ты только дождись…» – заполошно выстукивало где-то в районе горла напрочь сошедшее с ума сердце. Больше всего пугала мысль, что в больницу их могут не пустить. Раньше, пожалуй, и не пустили бы. Конечно, Лесь при подобном повороте готов был разнести весь тифозный флигель буквально по кирпичику, но, к счастью, то ли при новой власти порядки стали попроще, то ли к концу дня медицинский персонал и без того уже валился с ног от усталости и не имел сил на борьбу с незваными посетителями, но на входе им никого не встретилось, и Лесь с Арсением, почти не замедляя шага, рванули по коридорам. – Нам на второй этаж. Лесь кивнул. Не зря, ох не зря, похоже, пришли ему давеча на ум образы «Божественной комедии»! «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…» Что там было дальше, знает любой гимназист. Добро пожаловать в ад! До этого времени Лесю казалось, что за свою, еще довольно короткую, жизнь он много повидал и совсем немало пережил. Но такого… Люди лежали на кроватях в забитых почти под завязку палатах, на каталках в коридорах и даже на полу. Кто-то спал или пребывал без сознания, кто-то стонал, кто-то выл, кто-то бормотал себе под нос нечто неразборчивое, кто-то кричал: «Помогите!» А пахло… Не просто больницей, а… Будь Лесь чуть менее занят своими переживаниями, его бы, определенно, стошнило еще на первом этаже. И где-то там, среди всего этого, находился Васька. Его Васька. Наверное, в тот момент Лесь все для себя бесповоротно решил: как бы там ни было, а Василька он в этом ужасе не оставит. Даже если тому суждено в итоге умереть, пусть умрет дома, в тишине, рядом с тем, кто его любит. В голове мелькнули какие-то обрывки строчек Гумилева про «несравненное право». И Лесь проклял свою особенность в любую, даже самую страшную, минуту цитировать стихи. Почему-то именно здесь и сейчас это представлялось совершенно… чудовищным. Васька умирает, а он – о стихах. Урод! – Лесь! Ле-есь! Стой! Тут он, Василий Степанович. Спокойный Сенькин голос и его же твердая, уверенная рука, ухватившая Леся на бегу за локоть, вынудили вздрогнуть и едва не упасть. «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей…» Несколько бесконечных секунд Лесь не мог заставить себя взглянуть на Ваську, лежавшего у самого окна на узкой больничной койке в палате, где, кроме него, находилось еще одиннадцать человек. «Значит, вместе с ним – двенадцать, – отстраненно подумал Лесь, зачем-то мысленно подсчитывая количество поставленных вплотную друг к другу металлических кроватей. – Опять двенадцать». Рядом кто-то хрипло выдохнул: – Пи-и-ить… – И Лесь наконец посмотрел. И с первого взгляда не узнал. Да и кто бы признал в этом худом, обритом налысо, покрытом точками красной сыпи человеке, похожем не то на молодого старика, не то на вмиг постаревшего мальчика, того Ваську-Василька, которого еще совсем недавно, чуть больше недели назад, Лесь так отчаянно-нежно любил в их стылом подвале, чью горячую, твердую, упругую плоть до сих пор помнили сведенные нынче в молчаливом крике губы? – Пи-и-ить… – На, – чуждый всяческим глупым рефлексиям Сенька на мгновение куда-то испарился, а затем сунул Лесю в руку металлическую кружку с водой. – Дай ему, пусть пьет. Пока Лесь нес воду к потрескавшимся от жара Васькиным губам, думал: не донесет, расплескает. Донес. Не расплескал, хотя руки тряслись так, словно бы это его, а не Ваську колотило сумасшедшим горячечным ознобом. Васькин бритый затылок под рукой ощущался каким-то неправильно-холодным, слишком тяжелым, неживым и неприятно колол ладонь уже начавшей отрастать щетиной. – Васенька!.. – Лесь своего голоса в первую минуту даже не признал, так глухо, совершенно неестественно, незнакомо тот звучал. – Васенька!.. – Пи-и-ить… В кружке вода кончилась, и Лесь, не глядя, протянул ее назад, Сеньке. Сенька ухватил кружку и куда-то стремительно убежал. – Пи-и-ить… – Сейчас, мой хороший, сейчас. А потом домой поедем. Хочешь домой, Васенька? Какое-то время ему казалось, что его не слышат, не понимают и, скорее всего, даже не узнают. А затем с Васькиных губ слетело жалобно, как-то совсем по-детски: – До-мо-о-ой?.. Ле-е-сь?.. До-мо-о-ой!.. Узнал! Узнал. – Домой, Василек, домой. Влив в болезненно кривящийся рот еще одну порцию воды, Лесь выпрямился и в упор взглянул на Сеньку. – Ты готов? – К чему? – на всякий случай осторожно уточнил тот. – Я Ваську домой забираю. Сенька ощутимо побледнел. – Загнется он у тебя дома. – Он тут еще быстрее загнется. А дома… посмотрим. Знаешь… там, говорят, и стены помогают. – Видал я ваш подвал… – как-то неубедительно, словно уже признавая поражение, пробурчал Сенька себе под нос, – стены там… – Довольно! – решительно прервал его Лесь. – Времени у нас – в обрез. Ты идешь транспорт ловить, а я Ваську отсюда вынесу. – Поймают тебя. – Не поймают. И вообще, хватит уже спорить. Беги скорее! Сенька уступать не собирался: – Давай лучше я понесу. Ты, извини, какой-то хлипкий. Я сильнее. В конце концов потерявший терпение Лесь рыкнул на него так, что тот аж вздрогнул и пулей вылетел из палаты. «Мое!» Хотя Лесь и не мог на данном этапе своей жизни похвастаться красивыми античными мускулами и спортивным телосложением, но и тем задохликом, что в феврале свалился к Васькиным ногам на концерте Блока, он уже не был. Да и Васька… Василий Степанович уже не был прежним. «Точно ребенка несешь…» – давя в себе желание заплакать, отметил Лесь, осторожно спускаясь по боковой лестнице (по парадной переться – дураков нет!) с драгоценной ношей на руках. Васька, завернутый в тонкое больничное одеяло, больше не хныкал, молчал, словно понимал важность момента. А может (об этом Лесь старался не думать), элементарно лишился сознания. Впрочем, легкое, почти невесомое, будто бы выгоревшее изнутри от болезни тело на руках ощущалось живым – и сейчас этого казалось вполне довольно. Ступеньки… ступеньки… ступенечки… Главное – не упасть. Узкие лестничные пролеты не были предназначены для подобного радикального способа переноски, но Лесь, не переставая дивиться себе самому, справлялся. Наверное, случаются в нашей жизни такие времена – без права на ошибку. Ты просто не можешь уронить, оступиться, даже ненароком встретить кого-то на пути. Не можешь – и все. – Ле-е-есь… – Тише, Василек, тише. Скоро будем дома. Никому тебя не отдам. Никому. Впрочем, в конце пути, уже перед самым выходом на улицу (Как эту чертову дверь открыть, ежели обе руки заняты? Ногой, что ли?), Лесю на миг почудилось, что удача все-таки покинула его: дверь распахнулась сама, а значит… Там, за дверью, явно кто-то был. Кто-то, имеющий власть отобрать у него Ваську, вернуть Ваську туда, обратно, на один из кругов проклятого ада. Лесь приготовился драться. Он, правда, ни разу еще никого не бил, но… Если, скажем, аккуратно опустить Ваську вот на этот подоконник… – Давай быстрей, – донеслось из успевших уже загустеть к ночи сумерек. – Чего ты так долго? Карета ждет. Сенька пытался шутить, и наконец позволивший себе выдохнуть Лесь счел это добрым знаком. «Карета», кстати, оказалась той же самой коляской, на которой они совсем еще недавно «с ветерком» примчались к ступенькам больницы. Извозчик, чтобы зря не гонять лошадь, просто мудро ждал, когда щедрые пассажиры соизволят двигаться обратно. И ведь дождался! Лядащая Маруська посмотрела на Леся с его диковинной ношей крайне подозрительно. Извозчик тоже косил глазом. Потом все же рискнул поинтересоваться: – А эт-та у вас, прощения просим, чта? – Это, – довольно жестким тоном отозвался Лесь, устраивая Ваську к себе на колени и крепко прижимая пышущее нехорошим жаром даже сквозь одеяло тело к груди, – человек. Выписали вот. Домой едем. – А не похоже… – продолжал сомневаться извозчик, и не собираясь трогаться, невзирая на то, что пассажиры уже давно расселись по своим местам, – что выписали… На этот… трупак больше похоже… Лесь понял, что сейчас решительно взорвется, и вот тогда… Но прервал извозчика, как ни странно, не он, а Сенька. – Я те щас в морду дам – мало не покажется! Ты чего это, гнида контрреволюционная, красным бойцам препоны чинить вздумал?! Прозвучало внушительно. Извозчик вздрогнул, словно впервые оценив как следует и Сенькину потрепанную в боях шинель, и полинялую звезду на картузе с изломанным козырьком, и изо всех сил стегнул уже приготовившуюся было задремать Маруську: – Н-но-о-о! Лесь выдохнул, аккуратно прикладывая тяжелую голову, судя по всему, опять впавшего в беспамятство Васьки к своему плечу. Никогда и представить не мог, что станет мысленно аплодировать изыскам классовой риторики, а тут… Обратно домчали быстрее, чем туда. На полдороге, правда, пришлось срочно притормозить: крупно задрожавшего Ваську вдруг вывернуло прямо напротив горделивой Ростральной колонны. Сенька сосредоточенно молчал. Лесь прижимал к груди свое сокровище, стараясь смягчить последствия тряски на ухабах и молясь про себя лишь о том, чтобы довезти, не потерять по пути. Эх ты, Васька-Василек… Дверь в подвал отпирал все тот же Сенька (у Леся руки были заняты), с трудом справлявшийся с незнакомым замком и ворчавший, что ни разу не нанимался тут некоторым ни в швейцары, ни в дворники. Ясное дело, просто так ворчал, для красного словца. Лесь, до сих пор не особенно поверивший в то, что их авантюра с побегом, кажется, удалась, на него не обижался, понимал: один бы он не сдюжил. Василий Степанович в сознание не приходил, но и помирать, похоже, прямо здесь и сейчас отнюдь не собирался. Лесь осторожно уложил его на постель, размотал чужое вонючее одеяло, бросил в угол. С оказией нужно будет отвезти обратно. Негоже приличному человеку больничную собственность прикарманивать. Васька лежал в почти насквозь промокшем от пота и еще какой-то дряни исподнем, внезапно став вдруг маленьким, жалким. Лесь запретил себе переживать и жалеть. Он знал, что сможет поплакать… потом. Когда все… это так или иначе закончится. Потом, все потом. А нынче — других забот по горло. Нынче он должен быть сильным, скупым на эмоции и решительным. Как капитан Грант. И кстати… Извозчик ждет. Укрыв Василия Степановича его собственным домашним, сшитым из праздничных, цветных лоскутков, одеялом, вытащил из угла «чистое» ведро, в котором белье кипятили, подставил поближе к кровати. На случай чего. Посмотрел просительно на Сеньку, все это время сидевшего возле стола и старавшегося не дышать. – Побудешь с ним? Мне за доктором надо. – Хороший доктор? – нарочито строго уточнил Сенька. Лесь глянул в его бесовские, цыганские глаза и кивнул. – Хороший. – Деньги-то есть? А то скакуны арабские нынче дорого стоят. Лесь достал из кармана оставшиеся совзнаки. Объему – много, а толку… Туда еще, пожалуй, хватит, а обратно… – Держи, – Сенька добавил к образовавшейся на столе бумажной кучке еще одну – почти такую же, а может, и чуть больше. Лесь аж зубами скрипнул – так стыдно стало. Никогда не брал в долг. Никогда. Даже когда с голоду подыхал. Но… Не для себя ведь. Для Васьки. Пришлось засунуть свой шляхетский гонор куда подальше и изобразить на губах благодарную улыбку. – Спасибо. Я… завтра… – Не тебе даю, Василию Степановичу, – грубовато отрубил Сенька. – Беги давай. А то как бы наш извозчик не утек. Поздно уже. Доктор-то точно хороший? – Отличный доктор, – отозвался уже практически с порога Лесь, категорически запрещая себе оборачиваться и смотреть на мечущегося по подушке в бессознательном состоянии Ваську. – Самый наилучший. – Тогда – бегом! И Лесь уже почти побежал, но не сдержался, вернулся, коснулся ладонью пылающей Васькиной щеки, попросил жалобно: – Ты только не отпускай его, слышишь? На что получил твердый ответ: – Не боИсь, не отпущу. * * * Доктор Троицкий жил в доходном доме на Шпалерной. Лесь лишь молился, чтобы он не умер и не уехал в эмиграцию. Странно, столько лет не вспоминал Артемия Павловича, а тут оказалось – единственная надежда. Когда коляска притормозила у парадного, ямщик уже привычно уточнил: – Обождать, что ли, барин? Обратно-то поедем? – Поедем, поедем, – кивнул занятый своими мыслями Лесь, уже и не удивляясь, что ему так быстро вернули статус барина. А то ведь нынче все кругом – «граждане-товарищи». – Сейчас доктора захватим – и обратно. Во всяком случае, он искренно надеялся, что доктора удастся захватить. Иначе… – Вам кого? Звонил Лесь долго и решительно. Трезвонил просто неприлично. И совсем уже отчаялся, когда замок щелкнул и в приоткрывшейся двери показалось сморщенное, точно печеное яблоко, личико старушки в старомодном ночном чепце. – Мне бы Артемия Павловича. Если честно, он был вполне готов, что его немедленно отправят восвояси – не все способны оценить прелесть поздних визитов, особенно в нынешние, далеко не самые спокойные дни. Но фамилия доктора Троицкого по-прежнему значилась на слегка помутневшей от времени латунной табличке при входе, а следовательно, все еще существовал шанс, что Васька сегодня дождется обещанной помощи. Дверь прикрылась, но не захлопнулась окончательно, и Лесь уловил донесшийся из-за нее скорбный вздох. – Артемий, к тебе пациент. – Спасибо, мама. Дверь широко распахнулась, пропуская Леся в квартиру. – Ну-с, молодой человек, чем обязан? – Здравствуйте, Артемий Павлович. – Леслав? Леслав Корецкий? Лесь расцвел. Словно случилось что-то по-настоящему хорошее. Несмотря на то, что надо было спешить. Несмотря на умирающего Ваську. Несмотря на… Некоторые вещи никогда не меняются. Например, доктор Троицкий. Лесь знал его… да практически всю свою жизнь. С того момента, как маленький Лесь где-то подцепил скарлатину, и до… До того рокового мига, когда все кончилось. Последний раз они, помнится, встретились на Невском сразу после отъезда родителей в Париж, и доктор улыбался «в усы» и цитировал Гоголя. О переменах в своей жизни Лесь ему тогда, само собой, ничего не сказал. Да и зачем? Удивительно, но с той давней встречи, с которой, казалось бы, минула целая эпоха, доктор Троицкий почти не изменился: все те же очки, загадочно поблескивающие стеклышками при свете электрической лампы (а Лесь уже и забыл в своем подвале, что не керосином единым), ухоженные усы и бородка клинышком, белая рубашка, крупные кисти рук, большие пальцы, засунутые в проймы уютного вязаного жилета… Накрыло, точно тяжелой папиной шубой, воспоминаниями. От доктора Троицкого всегда пахло странной смесью ароматов каких-то лекарств, мятных пастилок для освежения дыхания и дорогого табака. – Леслав, у вас что-то случилось? Что-то со здоровьем? Лесь встряхнулся. Надо же, как унесло-то! Что называется, бурной рекой воспоминаний… – Не у меня, Артемий Павлович. Но помощь нужна срочно. Друг… умирает. Каждый раз, когда Лесь произносил или даже просто думал о Ваське «умирает», его словно окатывало темной, душной волной. Вот и сейчас… – Тихо, тихо, батенька… Да что ж вы так нервничаете?! Присядьте-ка… Лесь помотал головой. Некогда было рассиживаться. Васька ведь ждет. Вдруг не дождется? Что именно мог сделать доктор Троицкий против последней (судя по высказываниям врачей из Марии Магдалины) стадии сыпняка, Лесь не знал. Но почему-то отчаянно цеплялся за свою веру в компетентность и возможности этого человека. Потому что, очевидно, в его личной табели о рангах выше доктора Троицкого на медицинской лестнице стоял только Господь Бог. – Артемий Павлович, вы… поедете? У меня там и извозчик ждет. – Куда ехать-то? Далеко? Поедет! Лесь с облегчением выдохнул. Не отказал. Поедет. – Столярный переулок. Тут рядом. Доктор сосредоточенно кивнул. – А чем болен ваш друг? Надо же! Вот ведь голова дырявая! Самого главного не сказал! – Сыпняк. – Сыпня-як… А что не в больницу? – Так я его оттуда выкрал. Умирал он там, понимаете? – А у вас не умрет? «У меня не умрет». – Если вы поможете. За этими разговорами Лесь и не заметил, как доктор успел одеться, натянуть обувь, намотать на шею шарф. (Он носил шарфы и зимой и летом – берег горло. В свободное время Артемий Павлович пел в любительской опере. Однажды, помнится, хвастался тем, что у него весьма неплохой тенор.) А еще — ухватить свой неизменный, слегка потертый медицинский саквояж и открыть дверь. – Мама, я скоро вернусь. Ложитесь спать без меня. – Да куда же я без тебя-то, Тёмочка? В пути Лесь рассказал доктору Троицкому более подробную версию произошедшего с Васькой. (Насколько сам был в курсе.) Доктор глубокомысленно хмыкал, сверкал очками, задавал уточняющие вопросы. – Рвота? Диарея? – По дороге один раз вырвало. Диарея… Не знаю. Он и впрямь не знал. Даже когда одеялом укрывал, и то не обратил внимания. Дура-а-ак… От Васьки больницей пахло, да так, что ни на чем другом сосредоточиться не получалось. Ну и мозги у Леся, само собой, не грубой прозой жизни озабочены были. О вечном, стало быть, размышлял. Хорошо хоть Сеньке ведро догадался сунуть. А то попрыгал бы тот в чужом подвале. – Ничего, – успокаивающе погладил его по рукаву пальто Артемий Павлович. – Бог даст, все успеем, все на месте выясним. Бог даст… Бог… Васька не верит в Бога. И есть ли Богу дело до тех, кто в него не верит? – Приехали, барин. Еще прикажете ждать? – Жди. Доктора домой отвезешь. – Не сумневайтесь, подождем. Извозчик, наконец отчетливо осознавший, что в лице Леся ему открылась подлинная золотая жила, покладисто сунул нос в воротник и, прикрыв глаза, приготовился дремать. Лошадь, похоже, тоже собиралась последовать его примеру. – Ведите, Леслав. Только не слишком быстро – годы у меня уже не те, чтобы бегать в потемках. Лесь почти не слышал успокоительного бурчания Артемия Павловича, так гулко стучала кровь в ушах. «Как он там? Вася, Василек мой…» – Живой?! – совсем сдержать крик не получилось, разве что чуть-чуть приглушить. – Живой. Не ори. Доктора привез? – Привез. – Ну-с, что тут у нас? – Артемий Павлович уже успел вымыть руки (Лесь внутренне поморщился, вспомнив, что полотенце возле умывальника давно уже не первой свежести) и теперь внимательно рассматривал больного. Васька на кровати выглядел аккурат таким же, каким Лесь его оставил, уезжая за доктором. Бледный, с лихорадочным румянцем, обветренными губами, черными обводами глаз, едва заметной бронзовой щетинкой на бритой голове и россыпями – то тут, то там – красных пятен по всему телу. Скорее всего, в другое время, увидев человека в подобном состоянии, Лесь испугался бы и сбежал. Но это был Васька. Его Васька. Васька-Василек. – В сознание приходил? – Еще в больнице, – бойко отозвался Сенька, пододвигая доктору стул. – Что говорил? – Пить просил. Да вот еще его… – кивок в сторону Леся, – звал. Лесь медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Он и вчера, наверное, звал. И позавчера. А Лесь и не подозревал. Ерундой тут своей маялся: «Прогонит – не прогонит», «Любит – не любит…» Трепетная барышня, честное слово! – Рубашку с него снимите, пожалуйста. Доктор Ваську осматривал долго, дотошно. Слушал Васькино сердце деревянной трубочкой-стетоскопом. (Лесь из собственного детства помнил, как щекотно прижимается к коже деревянный теплый кружок.) Простукивал грудь, щупал живот. Просил перевернуть лицом вниз, чтобы осмотреть спину. На спине красного было больше. Лесю захотелось отвернуться, но он не посмел. – Рвота? Диарея? – теперь Артемий Павлович вопросы адресовал исключительно к Сеньке. Похоже, Лесь в качестве свидетеля умудрился утратить его доверие. – По дороге – разок. Едва остановиться успели, – радостно поделился информацией очевидно польщенный вниманием Арсений. – А тут нет, обошлось. – А диарея? – А что это такое? – Ну… Поносило его? – Нет. Чего не было, того не было. Да вы сами взгляните! – Сенька мотнул головой в сторону поставленного возле постели ведра. – Пустое. Доктор серьезно кивнул. Пользуясь тем, что про него забыли, Лесь бережно прикоснулся к Васькиному лбу. Лоб был настолько обжигающе-горячим, что даже весьма условно соображающий в медицине Лесь понял: температура у Васьки очень высока. Вздохнув, он залез в комод, где запасливый Василий хранил чистое постельное белье и всяческие полотенца, вытащил кое-как подрубленный по краям кусочек вытертой почти до полупрозрачной основы белой льняной ткани, намочил его под рукомойником, отжал и пристроил Ваське на лоб. Тот сперва рефлекторно дернулся, а потом, как показалось Лесю, слегка расслабился и задышал ровнее. – Это вы, Леслав, хорошо придумали, – одобрил его действия Артемий Павлович. – Еще такую же на грудь, в область сердца, имеет смысл положить. Сердцу в помощь. А белье с него совсем снимите. Нынче ему любая лишняя одежка – в тягость. Пока Лесь, сам дрожа как в лихорадке, стягивал с Васьки пропитанное черт знает чем исподнее, доктор вымыл руки, тщательно намыливая каждый палец по отдельности, сел к столу, извлек из чемоданчика бумагу и карандаш. Лесь мысленно улыбнулся. Ничего не менялось. Даже в это весьма далекое от совершенства время бумага у доктора Троицкого была белой, а карандаш – остро отточенным. – Значит так, молодые люди, – начал он с присущими ему спокойствием и обстоятельностью. – Ситуация у нас непростая… – Артемий Павлович, – не выдержал Лесь, – вы только скажите: Васька не умрет? Глаза доктора Троицкого за стеклами очков были грустными. – Врать не стану. Утешать – тоже. Не знаю, Леслав. Не знаю. – Но вы же!.. – Мальчик сильный. Молодой. Раз до сих пор не умер, может, и выкарабкается. – Он меня зимой от голодной смерти спас. «От многого он меня, если честно, спас. В том числе и от меня самого». Да разве такое объяснишь даже лучшему в мире доктору? – Молитесь за своего друга, Леслав. Очень основательно молитесь. Сенька неодобрительно крякнул. Тоже, видать, в Бога не верит, как и Васька. Главное, что утерпел, не ляпнул ничего. А то бы Лесь ему ответил. От души ответил. – Воды давайте побольше. Что рвота и диарея прекратились, замечательно. При тифе одна из самых страшных вещей – обезвоживание. Так что пусть пьет. Воду-то кипятите? Лесь аж ноздрями дернул от возмущения, как отцовский любимый орловский жеребец Мрак. – Само собой. – Не обижайтесь, Леслав. Сейчас иногда такое случается… Если уксус есть, обтирайте уксусом. Температуру надо любыми способами сбивать. Сердце может не выдержать. Думаю, если сегодняшнюю ночь переживет, на поправку пойдет ваш… друг. «Понял. Все понял! Ну и… бог с ним!» – А лекарства? Артемий Павлович вздохнул. – Нет, к сожалению, от этой гадости лекарств. Одежда его где? – В больнице осталась. – Вот и отлично. Там ее продезинфицируют. Самое главное, чтобы тварей этих кусачих домой не притащить. Вы следите, Леслав, хорошенько, белье постельное меняйте ежедневно. Лесь послушно кивал. – Понос возобновится – крахмал в холодной воде развести и давать пить. Коли без рвоты, разумеется. Затем – куриный бульон. Есть ему первое время ничего твердого нельзя будет. Но это… – «если выживет». Лесь все-таки не совсем дурак был. Ему очевидные вещи тридцать три раза повторять не требовалось. – Я завтра с утра зайду вас проведать. Захватить чего? Лесь помотал головой. Уксус, неизвестно для чего предназначенный, в Васькином сундуке с продуктами вроде бы имелся: большая зеленая бутыль, плотно заткнутая газетой. А остальное… Остальное он завтра купит. Если… Если… – Доктор, сколько я вам должен? – Глупый мальчик, – вздохнул Артемий Павлович. – Потом отдадите. Потом. Сейчас вам деньги на другое нужны будут. – Да у меня есть… – Вот и используйте по назначению. Небось нынче на одного извозчика состояние ушло? Сенька не удержался, хмыкнул. Но покосился на как раз в этот момент тихо и жалобно застонавшего Ваську и озвучивать причины веселья не стал. Просто сказал: – Давайте я вас, товарищ доктор, до дома провожу. Поздно уже, а время неспокойное. Лесь вспомнил практически аналогичный разговор в тот день, когда они с Васькой только познакомились. Надо же, как причудливо сплетаются ниточки в полотне судьбы! Даже, если приглядеться, чем-то похож доктор Троицкий на того врача из театра, что оказывал зимой помощь самому Лесю. – А вот от этого не откажусь, – кивнул Сеньке, направляясь к дверям, Артемий Павлович. – Трусоват с годами стал, каюсь. Мы, врачи – люди мирные. Сенька помог одеться доктору, натянул свою шинель. От порога спросил: – Может, мне вернуться? – Не стоит. Я справлюсь. Спасибо тебе за помощь. Если бы не ты… На сердце царила смута. Хотелось удерживать за руки что Сеньку, что Артемия Павловича, умолять не уходить, не бросать одного. Хотелось наконец уже остаться одному. Наедине с Васькой. Хотелось… Да много чего хотелось. Хотелось позволить себе быть слабым. Но вот как раз этой роскоши Лесь позволить себе никак не мог. – Я зайду к тебе завтра. Проведаю. Вечерком, после службы. Лады? – Лады. – Крепитесь, Леслав. Когда они ушли (Сенька уважительно придержал дверь доктору Троицкому), Лесь где стоял, там и сел на пол – аккурат посреди комнаты. Нужно было достать уксус, обтереть Ваську. Сначала водой – для чистоты. Потом вот этим… уксусом, чтобы жар сбить. Нужно было еще воды накипятить. В чайнике, поди, с утра осталось совсем чуть. Нужно было… Нужно было залезть в комод, найти старый нянин стеганый жилет и выпороть из него панагию. Пришло время. То самое время, про которое Лесь искренне надеялся, что оно никогда не придет. «Прости, мама».