КИРА - СУПЕР ЗВЕЗДА

«Черт возьми, мне сейчас стольких убить хочется. По-моему, мир станет только лучше, если я избавлю его от этих скотов» — Я — Кира. На саммите он сказал это еще раз. А потом еще множество раз повторил на официальных приемах и в интервью различным изданиям. Жизнь Ягами бурлила, как никогда; он даже потерял счет времени и иногда оглядывался, считая, на сколько подросла его дочь и можно ли уже учить ее философии Нового Мира. — Скажите, господин Кира… Как вы убиваете? На одном из приемов к нему подошла Хлоя Кэмпбелл — дочь американской дипломатки, которую та зачем-то всюду таскала с собой. Лайт уже видел ее пару раз — но, еще неделю назад на слете делегаций в Париже девушка лишь украдкой поглядывала на него из-за бокала игристого вина, а сегодня, с таким же, но уже почти пустым бокалом, она подошла к нему и первой начала разговор. — В моих руках сила Бога, — ответил Лайт дежурной фразой, коих у него было подобрано несколько на подобные случаи. Девушка усмехнулась. — Вы врете. У вас наверняка есть какая-то уловка. Хлоя если не выглядела, как типичная американка, то вела себя точно в соответствии со всевозможными стереотипами: была слишком открытой и напирающей в разговоре. А еще улыбалась, как на рекламы зубной пасты, демонстрируя свежевыбеленные отполированные зубы. — Вы смотрели на меня. Я видела. Он и правда смотрел, но не на нее, а на ее мать, посмевшую открыто усомниться в его идеях в СМИ, а еще на слишком глубокий вырез рубашки Хлои. Девушка явно заметила это и смотрела теперь на Лайта жадно, сверкая игривыми огоньками в опьяневших глазах. — Я хочу узнать ваш секрет, — полушепотом сказала она и одним глотком осушила остатки своего бокала. — Позвоните мне, — Хлоя достала из клатча белую визитку и ловко спрятала ее в нагрудный карман Ягами, а потом, громко стуча каблуками, удалилась обратно к барной стойке. В тот вечер к нему подошло еще несколько девушек и — черт возьми — парней с подобными предложениями, но Ягами играл из себя типичного японца: был сдержан и неприступен. Он не мог так просто марать образ Киры, тем более, что все знали, что его невеста — а он сделал Мисе предложение почти сразу после своего публичного заявления — растила их уже почти годовалую дочь. Лайт не мог так запросто марать образ Киры, ведь он теперь (наконец-то) был образом всего прекрасного и чистого, что было на земле. А вся эта толпа жадных до внимания поклонников… они лишь хотели покупаться в лучах его славы. Они хотели провести ночь с Богом. Они хотели… По вечерам, приходя с приемов и вешая на спинку стула дорогой шерстяной пиджак, он заполнял тетрадь именами, обычно по пол страницы, редко больше. — Ты стал знаменитостью, Лайт, — прохрипел Рюк, нагибаясь над тетрадью и наблюдая, как Ягами вписывает имена коррупционеров и предпринимателей, использующих детский труд. — Теперь ты можешь получить, что угодно, не так ли? Любую девчонку, любую крутую машину… Что еще любят человеческие мужчины? — Это не так, Рюк. Мир устроен немного сложнее. И правда. Чем больше он получал, тем больше становилась его жажда. И, чем больше становилась его жажда, тем больше он скучал по началу своего пути, когда у него не было ровным счетом ничего. Только Лайт и его тетрадь смерти. Школьник-Лайт. Ничего этого, только Эл смутной тенью маячит где-то на горизонте. Однако, даже в идеальном мире Киры не все было стабильно. Стоило Ягами явить свой истинный лик, как множество подпольных оппозиционных группировок возобновили свою деятельность… Пока это едва ли беспокоило Лайта, ведь противоборство двух сторон рождало в рядовых гражданах иллюзию выбора своей стороны, вот только он, пожалуй, немного просчитался, забыв про Мелло. Просиживая в своем пентхаусе напротив панорамного окна и медленно потягивая чашку арабского кофе, Лайт никак не мог думать, что один из двух наследников Эл выжил. Все было слишком спокойно, слишком хорошо… Настолько хорошо, что скучно. Но Мелло выжил. Когда попытка похищения Киеми провалилась — жертва умерла от остановки сердца еще во время транспортировки до места назначения — парень бежал обратно в Англию, но, не получив убежища у Роджера, отправился в Париж, где осел в подполье под крылом маленького круга оппозиционно настроенных людей. Назывался этот революционный кружок «Ля шатимон» или, по-французски — возмездие. Все они скрывали свои имена и лица, поэтому собрания обычно походили на подпольную вечеринку фриков — все в масках, все называются странными выдуманными именами, все скрывают о себе все, что только можно было скрывать. Но всех их объединяла общая ненависть к главному врагу — Кире. И все они готовы были погибнуть за свое дело. Возможно, возмездие было именно тем, что требовалось этому миру. Кто-то должен был остановить все это безумие. Кира продолжал устраивать по четвергам свои проповеди, вот только прихожане его церкви насчитывались теперь не в сотнях, а в миллионах. Фонды имени Киры ломились от пожертвований, а люди, издалека завидев тень Ягами, кричали только одно — «Кира, Господь наш, убей врагов наших!». Они называли имена и подбрасывали в воздух стопку фотографий тех, чью смерть им хотелось бы лицезреть. Некоторые — вконец отчаявшиеся и чаще всего больные физически и ментально люди, приходили к Кире, прося того убить их. Лайт никогда не исполнял их просьбы. Он устраивал показательные казни лишь иногда, убивая тех публичных людей, чьей смерти жаждали если не все, то многие. А когда к нему обращались латентные самоубийцы, и тогда Лайт вместо показных казней он устраивал показные исповеди. Эти люди рассказывали ему о преступлениях, совершенных ими в жизни; чаще всего они не любили своих мать и отца, писали гадости на партах одноклассников, опаздывали на работу и врали, что стояли в пробке, но ничего более серьезного, за что они могли бы умереть. Тогда Ягами церемониально окроплял их водой и называл очищенными, прощал им их все мелкие грехи и взывал жить, ибо сила Киры не может покарать невиновных… Ягами и сам начал в это верить. Прислугу в свой огромный дом-дворец он отбирал сам. Лайт долго противился, но все же общественные представления о том, что Бог не может жить в скромном пентхаусе в центре Токио, были слишком убедительны, и очень скоро Ягами со своей семьей — окольцованной Мисой и уже изрядно подросшей дочерью Хиде — перебрался в построенный по личному проекту коттедж, визуально напоминавший смесь готического собора и античного здания парламента, как бы заранее невзначай указывая смотрящему, в каком направлении долго литься его воображение, рисуя себе владельца дома. Впрочем, рисовать никакого в сознании не приходилось; казалось, последняя шавка теперь знала Лайта в лицо. Оно было просто везде. Буквально везде. Ягами стал звездой. «Бог есть, и он — японец!» Звезде, нет, миссии, необходимы были слуги, ибо выполнять дела смертных он больше не мог. В его небольшом коттедже насчитывался десяток персонала, и каждого — каждую, он выбрал сам. В качестве личной ассистентки он выбрал Юки Кишо — молодую японку с сильным кансайским говором. Обычно Ягами не стремился идти на поводу у эмоций и руководствовался лишь личной выгодой, но теперь, разжирев окончательно — в ментальном плане — от окружавшей его роскоши и почестей, он едва ли смог сдержаться, увидев перед собой эту Юки — почти полную копию его школьной любви. * Увидев бледное, чуть испуганное лицо Юки, Лайт на мгновение вдруг почувствовал себя снова семнадцатилетним школьником, едва нашедшим тетрадь, и впервые за долгие годы почувствовал себя полностью счастливым… В самом извращенном смысле этого слова. То, за чем он гнался теперь, взяв в свои руки даже больше, чем мог бы удержать обычный человек — деньги, всемирную любовь и власть над жизнями миллиардов — походило более на одержимость, еще большую одержимость, чем он испытывал каждый раз, думая о строительстве Нового Мира… Ведь Новый Мир был его будущим, но Ягами теперь более всего жаждал прошлого. Того прекрасного прошлого, полного бурлящей жизни. Юки на мгновение смогла вернуть его туда одним своим взглядом — таким же робким, какой был у той девчонки с соседней улицы, и Лайт взял ее к себе в помощницы. — Мне просто нужна работа, господин Кира… Я недостойна стать вашей личной ассистенткой, — робко мямлила девушка, то поднимая, то опуская взгляд. — Зови меня просто по имени, когда мы наедине. И остриги челку. В Париже, тем временем начались массовые беспорядки. Безымянные группировки выходили на улицы в масках и громили все, хоть как-то связанное с Кирой, марали стены краской, призывая свергнуть тирана и кричали оскорбительные лозунги, сравнивая Лайта то с Гитлером, то со Сталиным… Их лица были скрыты, и Лайт никак не мог убить никого из них, имей он даже глаза. Это вызывала у него неукротимую ярость, но еще большую ярость он испытал, когда узнал, что его мать — Сачико Ягами, покончила с собой, так и не смирившись с мыслью о том, что ее сын — Кира. Перед смертью она написала короткую записку, полную боли и отчаяния. Лайт расценил это как оскорбление, ведь его мать казалась умной и рассудительной женщиной, способной понять, что все, что он делает, призвано спасти этот умирающий мир. Его сестра, Саю, так и не оправилась от шока, пережитого в момент похищения, а после смерти матери и вовсе перестала есть. Не долго думая, Лайт записал ее имя в тетрадь, облегчая сестре страдания. Пережив короткие похороны с последующей кремацией, прах последних членов семьи Ягами отвезли в фамильных гроб в керамических урнах. Наблюдая, как медленно горят гробы с телами сестры и матери, Лайт думал про себя, что совершил ошибку, не записав их имена еще тогда, два года назад. По выходным, пока весь персонал получал отгул, а Миса вместе с маленькой Хиде отправлялись в город развлекаться, Лайт оставался наедине с Юки и придавался с той грязной страсти. Любовью это действие назвать можно было едва ли — то были чаще всего механические фрикции, совершаемые Ягами в животной похоти, иногда чередующиеся с редкими приступами сердечной нежности, но почти сразу же сменявшиеся настоящим насилием. Кажется, Лайт постепенно сходил с ума. Иногда, занимаясь сексом с Юки, он слишком явно видел перед собой лицо девчонки, отвернувшейся от него, и тогда его пальцы сжимались у нее на шее до тех пор, пока агония не охватывала все тело девушки. Едва опомнившись, Ягами начинал извиняться, чувствуя, что вместе с Юки может разрушить шаткий рай собственного прошлого, буквально построенный на костях слишком многого количества людей. Девушка терпела. Она терпела все, даже когда Ягами погружался в слишком глубокие раздумья и ударял ее по лицу, путая с воображаемым Эл. — А у тебя кукуха-то едет, — посмеивался Рюк, наблюдая, как бледная Юки зажимает разбитый нос рукой. — Заткнись, Бог Смерти! Заткнись! — кричал сквозь сжатые зубы Лайт, пытаясь дотронуться до перепуганной девушки. — Исчезни! Прочь из моей головы! От истерических криков Лайта Юки жалась к стене еще больше и только пугливо бегала глазами по комнате, не то в поисках выхода, не то выглядывая того самого Бога Смерти, с которым так часто говорил Ягами. — Может, меня и вовсе не существует, а, Лайт? — смех становился все настырней. — Ты только посмотри в кого ты превратился. И это — Бог Нового Мира.? Хе-хе-хе… В приступах гнева Ягами порывался сжечь тетрадь Рюка, чтобы избавиться от болтливого Божка насовсем. Тогда Рюк начинал пугать его, что убьет Лайта прежде, чем тот сможет что-либо сделать, да и возможность лишиться артефакта, отличавшего Ягами от остальных людей, вводила его в еще большую панику, чем слова Рюка о его смерти… Одну тетрадь он хранил в своем доме, спрятанную в его кабинете в самом что ни на есть укромном месте. Даже Юки, проводившая с ним почти что все время, не знала, где находится тетрадь. Другие две — тетрадь Мисы и та, что осталась от Рем, хранились в других укромных местах. Тетрадь Мисы он запер в банке, а Рем — закопал в лесу. По-старинке. Беспорядки не прекращались. Давление росло. Начавшись в Париже, они волной распространились по Европе, пройдя всю Россию, и достигли, наконец, Японии. Официально Франция стала первой страной мира, отторгшая диктатуру Киры. Лайт без раздумий записал имя действующего президента в тетрадь, но на его место люди выбрали нового, выбрали только по одной избирательной программе, не зная ни его лица, ни имени. Этот новый человек у власти так же, как оппозиционеры, скрывал лицо. Каждый погибший член парламента сменялся новым, в маске. Казалось, мир нашел способ пассивной борьбы против Киры. Его идеи начинали трещать по швам. Журналисты закидывали Лайта неудобными вопросами о том, почему он не может остановить восстания и где же обещанный Новый Мир без воин и распрей, если, стоило ему явить себя людям, как обстановка тут же накалилось до предела? — Они не готовы. Люди с ограниченной моралью были не готовы к приходу Бога на землю. Они — отголоски прошлого. Они должны умереть. Но убить их Лайт не мог, и это злило его все больше. Больше постоянно маячащего призрака смеющегося лица Эл. Больше собственных родителей, отвернувшихся от него. Тут все было иначе. Безликая толпа жаждала его смерти, но, в отличие от схватки с Эл, Лайт не мог более прикрываться образом несправедливо обвиненной овцы, а образ безупречного Бога, который он так старательно создавал себе в СМИ, разбивался о доводы оппозиции. Желтая пресса то и дело писала о его романах с разными женщинами: то были кинозвезды и модели, журналистки, а иногда и вовсе мужчины. Лайт и правда был падшим человеком, но в статьях, пестревших на первых полосах, не было и толики правды. И, что было самым ужасным во всей это истории, так это то, что Лайт не мог убить ни одного грязного журналиста за подобную ложь, ведь все статьи выходили теперь под фальшивыми именами, а иногда и без имен больше. Мир изменился. Это был новый мир. Мир без имен и лиц. Смех Бога Смерти эхом разносился по комнате.