Могила для Дюймовочки

      Осень осторожно убивает город, медленно ступает по лабиринту улиц, стучится в заспанные окна, сообщая жителям о себе. Она душит деревья, срывая с них сухую листву, обнимает одинокие фонари, тускло освещающие серый бетон. Мешает пыль в грязь, смачивает стены домов дождевой водой, охлаждая все вокруг себя. Тепло трусливо сбегает, прячется в последних лучах умирающего летнего солнца под траурное пение городских птиц. Утро предвещает обыденность и бесцветность, вновь подчиняет себе жителей, которые опять надевают на кривые лица маски, не выражающие никаких эмоций.       В запахе осени прекрасно прячется сигаретный дым, он чувствует себя нужным, потому что именно осенью никотин приобретает особую романтику, не сравнимую с той, что окружает его в другие времена года. Горечь на губах ощущается отчетливее, по спине бежит озноб, сообщающий о скором похолодании. Меняются погода, природа, но не меняется жизнь. И это утро такое же, как и сотни до него.       Рейген снова курит, курит много и часто, запивает никотин растворимым кофе, задумчиво глядя на тусклое небо, затягивающееся постепенно чернеющей ватой. К обеду стоит ожидать ливень. — Ты даже не позвонишь ему? — мужчина бросает взгляд на стройное тело в помятой рубашке.       Теруки нервно дергается, пряча побагровевшие ключицы за белым воротом. Он молчит, не видит смысла что-то отвечать или вообще подавать голос. Внутри все противно ноет, безжалостно скручивая внутренности. Так не должно было быть. — Не думал, что ты настолько бесхребетен, — продолжает Рейген, не обращая внимание на молчание в ответ. — Как и три года назад, стоило только заикнуться, так ты сразу… — Заткнись.       Это нельзя озвучивать. Даже в этих тусклых стенах прокуренной квартиры, даже если Шигео далеко и никогда ничего не узнает. Это нельзя ни в коем случае озвучивать. Блондин жмется к шумному холодильнику, пытаясь спрятать уставшее лицо в худых ладонях. Он так и не смог выспаться.       Взгляд Рейгена физически ощутим. Он иглами впивается в кожу, проходит насквозь, очерняя само нутро. Этот человек, такой идеальный и правильный много лет назад, сейчас просто давит, жестоко, умело манипулирует, вновь притягивая к себе. И Теру до тошноты мерзко от того, что он оказывается слишком слабым перед этим давлением. Тяжелым прессом на худые плечи опускаются воспоминания минувшей ночи, слишком яркие и выбитые теперь на подкорке. Теперь нельзя забыть или откреститься, все запечатано в памяти, выбито красными пятнами на коже, содрано на костяшках. Ханадзава сам давно выбрал этот путь, шагнул добровольно, позволяя всадить себе под ребро лезвие, покорно скрестил руки для жестких веревок и позволил затянуть на шее удавку. Чтобы его в дальнейшем рвало на части, выкручивало и сжигало изнутри. И повторилась эта пытка только по его вине.       Аратака истязает морально, умело давя на самые незащищенные места, подчиняет себе этим, улавливая малейшие изменения в поведении Теру. Пользуется им, словно сам знает, для чего. Постоянно ищет себе оправдания, сваливая все на хрупкого Ханадзаву, который сутулится от его слов, буквально оседает. — Дай закурить, пожалуйста, — едва слышно бросает блондин, протягивая в сторону мужчины трясущуюся руку. — Только раскури ее сам.       Рейген приподнимает бровь, смотря на бледные пальцы, затем медленно переводит взгляд на посеревшее, практически растворившееся в тусклом цвете стен, лице. — Ты же никогда не курил. — Это не повод не начинать.       Щелчок зажигалки привлекает свое внимание, Теру смотрит, как Аратака осторожно прикуривает новую сигарету, затягивается, выпуская затем серый дым из тонких губ. Он не отговаривает блондина, лишь спокойно протягивает ему медленную смерть, которую тот молча принимает, осторожно прикладывая фильтр к губам. Запах никотина мешается с запахом человека, который три года назад должен был уйти из жизни Ханадзавы навсегда, обнимает за плечи, врывается в слабые легкие. Теруки кашляет, долго и сильно, практически давится дымом, которому совершенно не рад его организм. Горечь во рту вяжет язык, вызывает тошноту и легкую слабость, от чего молодой человек вновь упирается плечом в шумный холодильник. — Отвратительно, — тихо шепчет Теру себе под нос, вновь затягиваясь.       Рейген смотрит на него в упор, не отводя взгляда, словно пытается запомнить каждое движение неумелого курильщика. Ханадзава за годы вытянулся, стал почти одного роста с ним. Светлые волосы небрежно падают на лицо, скрывая круги под впалыми глазами и нездоровую серость кожи от усталости. Теруки увядает в этих стенах также, как увядал Аратака все эти годы. — Ты даже не спросишь меня, как дела у Шигео? — голос хрипит, проваливается в разодранное кашлем горло, мешается с дымом и выходит на выдохе комком. — Он говорил о тебе в тот день, когда вы пересеклись. — Я тебе уже сказал, что не стану вставать между вами. — Это ведь не значит, что ты не думаешь о нем.       Аратака морщится от понимания того, что Теру прав, чертовски прав. Это угнетает, заставляет чувствовать себя уязвимым и слабым, точно животное, загнанное на убой. Бежать некуда, да и нет смысла, все равно итог ясен.       Утро обнимает своими холодными руками, тянется сквозь пыльное стекло лучами бесцветного солнца, скользит по белой столешнице, освещает старую пепельницу. В ней тлеют два окурка.       Мобу необходимо сдать статью до конца сегодняшнего дня, но в голове жужжит лишь непонятная ему тревога, разгоняя любые другие мысли. Работа светится белым листом на экране ноутбука, кричит сменяющимися на иконке часов цифрами, но отказывается двигаться вперед, как бы насточиво Шигео не пытался столкнуть ее с места. Пальцы трясутся, роняют очередную кружку с чаем на пол. Она падает с глухим треском, разваливается на несколько частей и мешается с чужими осколками разбитых раннее кружек. Шигео ничего не убирает, лишь безучастно смотрит на фарфоровое кладбище у себя под ногами, затем вновь возвращается к разряжающемуся ноутбуку. Работа все еще стоит на месте, а в висках нервно стучит тревога.       Он не появился сегодня вечером. Не пришел ночью. Ханадзава никогда не пропадал так надолго, никогда не исчезал. И его телефон всегда был включен.       Тогда, что же происходит сейчас.       Моб нервно сглатывает, в очередной раз набирая знакомый номер, чтобы вновь услышать, что телефон абонента выключен. Чтобы в очередной раз швырнуть несчастный смартфон в стену, убеждаясь в его прочности.       Кагеяма Шигео ненавидит переживать или волноваться. Ненавидит, когда в груди что-то ноет и болит, перехватывает дыхание. Когда волной холод идет по конечностям, застывает в висках и устраивает хаос в мыслях. Кагеяма Шигео ненавидит чувство тревоги. Но сейчас именно оно главенствует над его уставшим телом.       Смартфон противно вибрирует за диваном, и молодой человек срывается с кресла, двигая препятствие, надеясь увидеть знакомый номер, услышать любимый голос. — Давно не звонил тебе, — слышится на том конце. — Спишь? — Рицу, — разочарованно протягивает Моб. — Не рад? — Нет, не в этом дело, — Кагеяма не хочет выдавать свое состояние, стыд овладевает им быстрей, чем он может сообразить. — Просто настроения нет. — Вполне ожидаемо, — на том конце тяжелый вздох. — Я планирую прилететь на выходные. — Остановишься у родителей?       В ответ молчание. Шигео морщится, понимая, что так и не сказал брату, что съехался с Теру год назад. После отъезда Рицу они практически не поддерживали связь, поэтому он даже не подумал предупредить о том, что между ним и Ханадзавой все стало достаточно серьезно. — Ты не живешь с родителями? — Рицу говорит осторожно, но Кагеяма слышит, как в его голосе растет раздражение. — Нет, только не говори мне, что тебе опять присел на уши этот… — Нет, — резко обрывает его Моб, ощущая, как под ребрами противно заныло. — Я живу с Теру. — А… — Но я видел недавно Рейгена. — И как он?       «Как обычно прекрасен» едва не сорвалось с пересохших губ. — Не изменился. — Я надеюсь, у тебя хватило ума не заговорить с ним. Или даже если ты и заговорил, то вы не возобновили контакт, — Рицу говорил возбужденно, Шигео ощущал его негодование.       Когда Моб разорвал отношения с Рейгеном, единственный, кто был действительно рад этому разрыву, это был именно Рицу. Его отношение к Аратаке с каждым разом все ухудшалось, словно что-то заставляло его бежать от этого человека, как от огня. Он все время делал акцент на то, что Рейген — низкий человек, ничего не добившийся за столько лет, вообще ничего не значащий и не достойный быть с его братом. И это была аксиома, которую оспорить не мог даже Шигео, хотя и не пытался, так как конфликтные ситуации ему совсем не были по душе. Каждый имеет право на свое мнение. -…пожалуйста, Моб, не делай больше глупостей.       В трубке запищали быстрые гудки. Они били по больной голове, но Кагеяма не отключал телефон, он продолжал их слушать, надеясь, что хотя бы это его успокоит. Но Рицу прошелся по тем болевым, которые сейчас было опасней всего задевать. Тревога за Теру сменялась постепенно тоской по Рейгену, болезненной тоской по чему-то слишком родному и знакомому, своему, нужному.       Нет.       Моб чувствует, как давится ситуацией, давится воспоминаниями, но не сопротивляется, как больной мазохист, как слишком слабый человек. — Вызови мне такси.       Теру сжимает ткань на чужом плече, тянет вниз, прижимаясь лбом к выступающей ключице. Чувствует, как теплая ладонь гладит его по голове, слышит прерывистое дыхание. — Пожалуйста, вызови мне такси.       Лопатки упираются в шумный холодильник, ноют от надоедливой тряски. — Рейген, пожалуйста.       Чужие пальцы смыкаются на тонких запястьях, сжимают их, тянут вверх, заставляя Ханадзаву вытянуть руки и обвить ими чужую шею. — Рейген.       Запах сигарет дурманит, глаза слезятся от дыма, но Теру не опускает голову, а смотрит в лицо Аратаке. Тот сильней сжимает зубами сигарету, вдавливая молодого человека в дверцу холодильника. — Вызови мне такси. — Дай мне еще минуту.       Теру нервно закусывает губу, опуская слезящиеся глаза. — Эта минута ничего не решит. — Вся наша встреча ничего не решила, так зачем так дорожить какими-то минутами.       Ханадзава откидывает голову назад, упираясь затылком в морозильник. Тот шумит, отдаваясь гулом в черепной коробке. — Пепел с сигареты сыпется на меня, — резюмирует Теруки, наблюдая, как сожженные куски сигареты летят на пол. — Я дам тебе свою рубашку.       Все это неправильно. Отвратительно до тошноты в горле. Ханадзава нервно дергается, избегая прямого взгляда темных глаз, но руки не опускает, продолжая обнимать старого знакомого. — Я тебя ненавижу. — Я знаю.