Могила для Дюймовочки

      Истерика никогда не бывает управляемой. Она как дикий зверёк в руках, брыкается, вонзает клыки в беззащитную кожу, раздирает когтями сухожилия, визжит, дергаясь и пытаясь вырваться. А ты ее держишь из последних сил, сжимаешь дрожащие пальцы, не обращая внимания на боль и кровь, что стекает по рукам. Главное удержать, главное не дать зверьку вырваться и изувечить все вокруг. Но ты в любом случае будешь в проигрыше: либо зверёк все же вырвется из твоих рук, либо тебе их обглодают до костей.       Ханадзава прячется от истерики по углам квартиры, скатывается по холодным стенам вниз, на такой же холодный пол, касается его лбом, чтобы затем со всей силы ударить голову о гладкую поверхность. И ещё раз. И ещё. До тех пор, пока сознание не потеряет уставшее тело, пока кошмар, связавший по рукам, не отступит на время, опуская разум в омут обморока от головной боли. У Ханадзавы не получается. Сознание не покидает, лишь сильнее обостряет ощущения и чувства, которые терзают пробитую насквозь грудь.       Сердце, вернись обратно за ребра. Не ной, не кровоточь, пожалуйста, не надо. Но оно глухо к немым молитвам, не принимает никакие уговоры, а лишь больно бьется о кости. Стены до треска сдавливают голову, до вывернутых наизнанку воспоминаний, в которых каждое слово пощечиной бьет по забитой психике. Теруки ломается, осознавая, насколько сильно вдавил себя в угол, который выстроил для него Рицу. Душа ноет по Шигео, ноет пронзительно и истошно, оглушает, практически лишает слуха, и Ханадзава слушает ее, тянется, хватая дрожащими пальцами темноту. Где-то там он, Шигео, такой правильный и такой идеальный, рядом с которым страшно даже дышать. А здесь чернота, обнимающая порочное тело, истерзанное множеством рук и губ, сломанное плетьми, с содранной от веревок кожей. Стыд льется по венам, мешается с бурлящей кровью. Теру понимает, что не должен был соглашаться, ведь всегда есть другой выход, всегда можно что-то придумать, но разум давно покинул гнилое тело, пропитанное чужой вонью.       Любовь Теруки к Шигео всегда была опорочена, выжжена на жертвеннике, ее нельзя показывать столь идеальному человеку.       Рицу много раз говорил, как ненавидит того, кто портит всю идеальность Шигео. Словами опускал Рейгена ниже, мешал его с грязью, старательно, смакуя каждый звук, сорвавшийся с узких губ. Теру всегда слушал молча, не рискуя перебивать. Про себя не соглашался, скрещивал в карманах толстовки пальцы, но продолжал слушать о том, как бывший наставник Шигео в глазах Рицу стоит на равне с самыми ужасными людьми в истории.       Рицу был болен, Ханадзава понимал это, ругал себя за свою наивность и желание хотя бы кому-то довериться. Рицу был жесток, и Ханадзава почувствовал всю его жестокость на собственной шкуре.       И сейчас Ханадзава давится собственной слабостью, дерет горло громким кашлем, продолжая биться лбом о холодный паркет. Воздух застревает в глотке, а сердце лишь сильней начинает плясать в груди.       Тишину темной комнаты разрывает вибрация смартфона, сообщая о входящем сообщении. Молодой человек подрывается, спотыкаясь о собственную ногу, безуспешно хватается за гладкость стены и вновь падает, с глухим звуком ударяя и так изрядно посиневшие колени. Экран в углу комнаты тускло мерцает, призывая к себе. Подхватив его дрожащими руками, Теру шумно выдыхает, видя до боли знакомый набор цифр. Он никогда не смел записать в телефонную книгу этот номер, но всегда знал его наизусть.       «Прости, что пишу так поздно, но ты не смог бы завтра сходить вместе со мной на похороны Цубоми? Рицу сказал, что я могу рассчитывать на тебя, но я решил, что стоит все же спросить у тебя.»       Да. Даже если это чертовы похороны, даже если воздух будет пропитан скорбью, а слух будут резать чужие рыдания. Да. Куда угодно.       Теру давился собственными мыслями, вновь ощущая боль в районе груди. Мерзко, настолько мерзко, что тошнит, выкручивает внутренности и душит, но пальцы, борясь с непроходящей дрожью, суетливо набирают положительный ответ.       Рейген умеет делать вечера особенными. Умеет вытаскивать на несколько часов из любого состояния, стирать своей приятной улыбкой негативные мысли и переключать внимание на что угодно, только не на самое плохое. Словно в кармане его серых брюк находится пульт управления настроением Моба, словно Аратака за время их отношений смог залезть к нему в голову и прочитать все, разобраться в Шигео и знать его лучше, чем Шигео знает себя сам. Это пугает до напрягающего покалывания в пальцах, но заставляет уверенно хвататься за тонкую ладонь, а затем смело сжимать плотную ткань рукава, чтобы не потеряться в толпе. Моб следует за мужчиной, практически вжимаясь щекой в плечо, осматривается, боясь наткнуться на осуждающие взгляды, но толпе все равно на двух людей, все равно на их связь, она безлико идет вперед по развлекательному центру, кричит детскими голосами и ловит собственное эхо.       Аратака обещает, что Кагеяма запомнит этот вечер. Обещает, что сегодня их главной целью станет отдых, который так необходим обоим. Кагеяма же просто внемлет этим словам, концентрируется на приятном голосе и смущенно ловит себя на мысли, что ему бы действительно хотелось, чтобы этот вечер не кончался.       Они продвигаются сквозь толпу, минуют очередь, и вот уже вокруг них удивительный мир, наполненный тайнами и загадками. Под толстым стеклом хвостами рисуют узоры пестрые рыбы, плавно танцуют на камнях водоросли и кораллы, все это гипнотизирует, притягивает к себе взгляд, заставляя прикоснуться пальцами к прозрачной поверхности и ни в коем случае не отводить взгляд. Освещение мутное, оно в синий окрашивает кожу, растворяет ее в большом аквариуме, и кажется, что стать частью подводного мира реально, что морские существа не столь примитивны, как пишут про них в учебниках. — Это красиво, — тихо шепчет Шигео, оставляя на стекле след от собственного дыхания. — Правда нравится? — голос Рейгена близко, прямо над ухом. Кагеяма ощущает, как Аратака дышит, как наклоняется ниже, практически положив подбородок ему на плечо. — Я долго думал, как именно провести сегодняшний вечер. Не хотелось ничего активного, а рыбы вроде как успокаивают и дарят ощущение умиротворенности.       Моб лишь кивает в ответ, все еще продолжая смотреть на плавные танцы морских обитателей. Взгляд хватается сначала за мелкие стаи, умело скользящие меж камнями, затем за изящных медуз, не спеша парящих в толще воды. Все это удивительно, все это очень близко, и сложно поверить, что от этого мира его, Моба, отделяет всего лишь толщина аквариумного стекла.       Они ходили по извилистым коридорам океанариума медленно, переплетали пальцы и практически ничего не говорили друг другу. И им было действительно хорошо друг с другом. Настолько, что слова были просто лишними. — Вы пойдете со мной завтра на похороны? — Моб начинает тему аккуратно, неспеша ковыряя вилкой цветное пирожное в одном из кафе развлекательного центра. — Мне казалось, ты решил идти с Рицу, — без особой заинтересованности отвечает Рейген, проверяя рабочую почту на смартфоне. — Я планировал завтра поработать, раз уж тебя не будет дома почти весь день.       Кагеяма молчит, пытаясь подобрать слова. Ему действительно важно, чтобы Аратака пошел с ним, его поддержка в такой сложный период жизни будет очень кстати, но Моб совершенно не хочет навязываться и портить планы мужчины. — Но я был бы очень благодарен, если бы ты поддержал меня. Аратака поднимает взгляд на сидящего напротив Кагеяму и медленно откладывает смартфон в сторону. — Моб, послушай, — голос слегка хрипит. — Я понимаю, что данная ситуация для тебя является очень стрессовой, но я не хочу лицемерить и выдавливать из себя сострадание и сочувствие.       Шигео непонимающе смотрит на собеседника, и Рейген, ощущая этот немой вопрос, осторожно продолжает: — Эта девушка была мне никем. Мое появление на ее похоронах будет лишним. А моя скорбь никому лучше не сделает. Тебе стоит пойти с теми, кто знал Цубоми. — Но… — Я не могу скорбеть по незнакомому мне человеку.       Кагеяму передергивает. Где-то в груди постепенно начинает ныть, а пальцы предательски трясутся, роняя десертную вилку на стол. — Но вы можете просто сказать что… — Что я сожалею? — Рейген перебивает его достаточно грубо, заставляя Моба опустить глаза на дрожащие под столом руки. — Я отношусь к данной ситуации никак, не думаю, что она должна меня касаться. А тебе стоит пойти на похороны, поддержать общих знакомых и вспомнить Цубоми добрым словом. Думаю, это ей будет важнее, чем скорбь совершенно незнакомого человека.       Эти слова неприятны. Шигео ощущает это похолодевшей кожей и быстрым сердцебиением. Ощущает и понимает, что ему не нравится. Хочется уйти, прервать диалог, заткнуть мысли о сожалении, что разговор вообще был начат. Глупо. Рейген всегда был слишком резок в высказываниях, к этому стоило давно привыкнуть, но сейчас его резкость задевала намного сильней, чем когда-либо. — Мне неприятно, — тихо отвечает Шигео, пряча глаза за ровной челкой. — Тогда прекрати этот разговор, чтобы не делать себе еще хуже. Ты прекрасно знаешь, что я не могу делать того, чего не хочу. — Мне неприятно, — повторяет Моб, повышая голос. — Ты знаешь, что делать с этим. — Нет, не знаю! — голос мешается с лязгом разбивающейся об пол чашки с чаем. Кагеяма не помнит, когда именно резко махнул рукой, но звук разлетающегося по паркету фарфора оглушает его. — Я не понимаю, почему вы вообще позволяете себе быть настолько черствым в подобной ситуации. Не понимаю, почему вы не можете просто высказать слова поддержки, либо просто тактично промолчать. Зачем обязательно делать акцент на том, что вам данная ситуация безразлична? — Чтобы ты не надеялся на меня, — спокойно отвечает Рейген, не реагируя на резкую смену настроения у Шигео. — Этот человек был дорог мне. — И тебе стоит пойти и проводить ее в последний путь. — Мне необходима поддержка… — Ее тебе окажут скорбящие на похоронах.       Моб не хочет слушать, не слышит, не пытается услышать. На ватных ногах он бежит прочь, в уборную, чтобы с грохотом закрыть за собой дверь и тихо разрыдаться. Пальцы нервно перебирают ткань кардигана, волосы лезут в покрасневшие глаза, липнут в мокрой коже, а дыхание сбивается, заставляя ноющее сердце стучать быстрее. Кагеяма понимает, что надо успокоиться, но злость в перемешку с обидой давят на грудь, на горло, вызывают тошноту и сильную боль. Все вокруг сереет, становится вновь бесцветным и ненужным, а разум фокусируется на одной лишь трагедии, которая разбивает психику Шигео на части.       Больно. Настолько, что хочется выть, но голос застревает в горле, и Моб давится собственной слюной, сплевывает на белесый кафель. Одиноко. Моб не готов нести эту трагедию в одиночестве, не готов самостоятельно справляться, чувства тоски и горечи овладевают им, делают беспомощным и слабым перед собственными страхами. Он всегда боялся потерять кого-то из близких, он не был готов к этому, он не хотел.       Ему нужна поддержка и помощь. Ему необходимо быть с кем-то.       Дрожащие пальцы вытаскивают из кармана брюк смартфон. Надо лишь найти того, кто готов дать поддержку. Найти того, кто не откажет, не бросит. Кто всегда очень бережно обнимет за плечи и скажет, что все будет хорошо. А затем улыбнется, щуря свои большие голубые глаза.       Ощущать себя предателем очень больно. Ханадзава смотрит на грустное сообщение от Моба и вспоминает, как тот просил его пойти с ним на похороны Цубоми. Но у Рицу были свои планы на этот счет, тем более, до него как-то дошла информация, что незадолго до этого Рейген и Шигео достаточно сильно поссорились, отчего Шигео уехал ночевать к брату, с которым потом как раз и отправился проводить Цубоми в последний путь. На Ханадзаву же у Рицу были совершенно другие планы, и тот заставил Теру немедленно связаться с Аратакой и наладить с ним контакт.       Ханадзава нервно сглатывает, сворачивая на экране диалог с Мобом, предварительно отправив сообщения с извинениями и враньем о важных делах. Шигео сегодня вновь останется ночевать у брата, и за это время Теру надо достаточно прочно втереться в доверие к Рейгену, который сейчас, по логике Рицу, достаточно уязвим.       Аратака на удивление быстро находится в своей же квартире, которая за два дня достаточно сильно пропиталась запахом сигарет. Теруки знает, что Моб не терпит никотин, поэтому Рейген никогда не курит при нем, только вне стен квартиры, только на работе и достаточно редко. Объясняет это тем, что Шигео очень хочет, чтобы он бросил наконец вредную привычку и занялся своим здоровьем. Аратака особо не сопротивляется этому, а Теру каждый раз ловит себя на мысли, что они выглядят очень красивой парой. Ловит на мысли и давиться болью от осознания безнадежности своих чувств к Мобу. А теперь к этому чувству еще добавляется и стыд за свою слабость перед Рицу и страхом быть отвратительным в глазах Шигео. Хотя почему быть, Ханадзава ведь уже и давно является отвратительным.       Рейген впускает Теруки без вопросов, лишь бросает через плечо просьбу закрыть за собой дверь на оба замка. — Я пришел проведать тебя, — осторожно поясняет Ханадзава, входя на кухню, где согнувшись над ноутбуком сидит Аратака. — Все нормально? — Если не считать того, что меня считают бесчувственной скотиной, — протягивает в ответ Рейген, доставая сигарету из пачки. — То да, все нормально. — Я примерно в курсе того, что произошло, — бормочет Теру, осторожно садясь рядом с Рейгеном. — А, так все уже в курсе, — раздражение мужчины можно хватать руками, оно настолько осязаемо, что Теруки становится не по себе. — Ну, хорошо, что еще сказать.       Блондин не находит, что ответить, лишь растерянно ерзает на неудобном стуле, аккуратно убирая сумку в угол кухни. Рейген продолжает сидеть, уставившись в экран ноутбука. Тот противно пищит, сообщая о разряжающейся батарее, но Аратака достаточно долгое время это игнорирует, пока его лицо не перестает отражать светлый экран. — Отлично, — процеживает сквозь зубы мужчина, медленно поднимаясь со стула и бросая недокуренную сигарету в темное блюдце, неумело играющее роль пепельницы.       Ханадзава молча наблюдает за медленными движениями мужчины. Тот выпрямляется, чешет затылок, затем переводит взгляд на непрошенного гостя. Неловкая пауза давит на виски, Теру понимает, что надо что-то сказать, но в голове никаких идей для разговора. — Можешь пройти в комнату и расположиться там, — Рейген кивает в сторону выхода из кухни. — Я пока сделаю кофе.       Теруки лишь кивает в ответ, покорно следуя указаниям хозяина квартиры. В светлой комнате Моба и Рейгена практически нет мебели, лишь раскладной диван, стол, да куча полок, забитых какими-то бумагами и книгами из личной библиотеки Рейгена. Как-то Шигео рассказывал, что Аратака умудрился перечитать все по нескольку раз. Это кажется чем-то удивительным, потому что книги, пылящиеся на полках, имеют совершенно не связанные друг с другом темы. Здесь есть все, начиная от бульварных романов и заканчивая автобиографиями неизвестных людей.       Рейген спустя минут десять ставит поднос с двумя кружками на журнальный столик около дивана, после чего подключает разрядившийся ноутбук к сети и отворачивается от гостя, вновь фокусируя свое внимание на работе.       Ханадзава нервничает. Ёрзает на диване, осознавая, насколько ему неуютно в этой квартире. Здесь также часто сидит Шигео. И также смотрит в ровную спину работающего Аратаки. Также бросает взгляд на широкие плечи, на красиво натянутую на лопатках рубашку. Теруки ощущает себя чужим, сердце нервно бьётся в груди, тянет к выходу, просит покинуть этот мир, в котором пусть не все гладко, но он для двух, которые действительно счастливы в нем. Ханадзаве хочется уйти, но взгляд все ещё прикован к стройной спине. Рейген что-то молча записывает в ежедневник, периодически проверяя почту на смартфоне. — Если у тебя есть какие-то вопросы, то задавай, — Аратака нарушает тишину без особого энтузиазма, не отвлекаясь от работы. — Нет, у меня нет вопросов, — тушуется в ответ Теруки, осторожно беря кружку с уже остывшим кофе. — Я просто волновался, вот и… — Обо мне? — Рейген оборачивается, внимательно смотря на блондина. — Ну, — голос спотыкается. Ханадзава не готов к такому прямому зрительному контакту. Дрожь по спине бежит иголками, отдается в пальцы, отчего кружка в руках начинает трястись. — Да. — Не стоит, — мужчина вновь отворачивается, заглядывая в экран ноутбука. — Это бытовая ссора, все будет хорошо. — Моб говорил, что его очень задели твои слова, — Теру врет. Он не разговаривал с Шигео, ему все передал Рицу, пригрозив в очередной раз сливом подделанных переписок брату. — Но, думаю, в твоих словах тоже есть логика. — Эта проблема решаема, — коротко отвечает Рейген, роясь в бумагах на столе. — Ты не звонил ему? — Нет. — Может, вам стоит поговорить? — Поговорим, когда он вернется домой, — голос Аратаки слишком безучастный, это заставляет Теру теряться в словах, пытаться хаотично придумать хотя бы какой-то ответ. Он почти уверен в провале, почти готов собраться и покинуть эту квартиру прямо сейчас. Так будет правильно.       Но Ханадзава продолжает сидеть, сжимая в дрожащих ладонях кружку с холодным кофе. — Подобные разногласия пусть и кажутся чем-то обыденным, но они очень сильно подрывают доверие в отношениях, — тихо отвечает блондин, аккуратно ставя кружку на журнальный столик поднимаясь с дивана. — Уже уходишь? — Аратака поднимается со стула и делает шаг к гостю. — Нет, я просто…       Слова застревают в горле, а лазурный взгляд натыкается на темные глаза, которые смотрят в упор сверху вниз. Ханадзаве неуютно. Это неправильно, он прекрасно все понимает. Неправильно, когда Рейген подходит к нему достаточно близко, чтобы Теру сумел почувствовать тяжёлый запах парфюма. Неправильно, что Теруки не делает шаг назад, чтобы увеличить расстояние. Аратака вновь приглашает гостя присесть, предлагая еще выпить кофе. Ханадзава отрицательно качает головой, избегая взгляда темных глаз. Наблюдает, как Рейген со вздохом опускается на диван сам, вновь проверяя почту на смартфоне. Он говорил как-то, что у него сейчас очень сложный клиент, работа высасывает все соки и совершенно нет времени расслабиться и немного подумать о себе и Шигео. Сердце болезненно пропускает удар, под ребрами истошно ноет совесть, но молодой человек продолжает стоять на месте, наблюдая за мужчиной, пытаясь отвести взгляд от слегка ослабленного галстука на шее. — Спасибо, что пришел, — неожиданно бросает Рейген.       Теру дергается, пытаясь найти в этих словах какой-нибудь подвох. — Но я же ничего… — Ничего не сделал? — заканчивает за него мужчина. — Да, это так. Но находиться в одиночестве сейчас пытка, если честно.       Вот оно. Надо только ухватиться за это. Ханадзава ставит стул напротив дивана и садится, стараясь смотреть на Аратаку более уверенно и не выдавать своего волнения. — Тебя ведь тяготит эта ссора, да? — Я не привык к такой долгой паузе. Когда живешь с человеком, все ссоры происходят здесь и сейчас, не было такого, чтобы Моб просто взял и ушел на несколько дней, — Рейген пожимает плечами, откладывая смарфон в сторону. — Если честно, я даже начал переживать, что эта ссора действительно подорвет наши отношения, как ты и говорил раньше. — Ты считаешь себя виноватым? — Нет. — А Шигео? — Нет. Это всего лишь два мнения, просто каждому из нас надо принять мнение другого и не пытаться навязать свое. — А Шигео же хочет, чтобы ты следовал его мнению, так? — осторожно продолжает Теру, убирая светлые волосы со лба.       Рейген кивает, подцепляя тонкими пальцами узел галстука и тянет, распуская его. Ханадзава сглатывает, наблюдая за этим плавным движением. Где-то в груди опять болезненно воет совесть, но ее заглушает сердце, подскочившее к горлу. Что-то есть в этом мужчине такое, что заставляет смотреть на него и получать от этого гнетущее удовольствие. Неправильно. Теру дергается, мотая головой, опускает вспотевший лоб в холодную ладонь и массирует виски. Так не должно быть. В голове стучат угрозы Рицу, которые тот повторяет слишком часто, названивает по нескольку раз в день, чтобы убедиться, что Ханадзава все помнит и следует его условиям. От этого тошно, собственное бессилие раздражает. Теруки вновь и вновь жалеет, что согласился, что чувства, которые он испытывает к Мобу, настолько сильны, что связывают его по рукам и ногам, толкая на подобные вещи, на предательство, которое никогда нельзя будет простить. — Все нормально? — Теру вздрагивает от голоса Рейгена и поднимает голову, смотря на мужчину, который все еще сидит на диване.       Галстук развязан, две верхние пуговицы на воротнике расстегнуты. А еще у Аратаки до головокружения приятный парфюм. — Да, — тихо отвечает Ханадзава, медленно поднимаясь со стула и осторожно подходя к дивану. — И долго ты собираешься ждать возвращения Шигео домой?       Рейген задумчиво трет подбородок, не замечая, как Теру осторожно тянет пальцами развязанный галстук, стягивая его с мужчины. — Если честно, я не задумывался об этом. — А когда Шигео вернется, ты ведь помиришься с ним? — Ханадзава переводит взгляд на розовый галстук в руках, накручивает на ладонь, протягивает сквозь пальцы. — В любом случае, я сначала спрошу его мнение по этому поводу, — Аратака пожимает плечами и кажется, совсем не замечает, насколько близко к нему наклонился Теруки.       Две секунды. Всего две секунды, чтобы натянуть галстук и опустить на темные глаза, натягивая плотную розовую ткань, упираясь кулаками в спинку дивана по обе стороны от головы Рейгена. Схватить губами удивленный вздох и углубить поцелуй, содрогаясь от ненависти к себе и слишком постыдного желания, одолевшего худое тело. Сплести свой язык с чужим, настойчиво углубляя поцелуй, ощутить крепкие пальцы на собственных запястьях и потерять равновесие, встретив спиной мягкость дивана. Задохнуться от пьянящего запаха парфюма, смешанного с крепким запахом дешевых сигарет, обжечься о чужое дыхание, рваное и шумное, практически оглушающее помутненное сознание.       Ханадзава поддается, позволяет нависнуть Рейгену сверху, быстро связав дрожащими пальцами на светлом затылке узел из розовой ткани. И на несколько секунд раствориться в самом чувственном поцелуе из всех, что когда-либо были.       Неправильно. Грязно, порочно и неправильно, Теруки ощущает горечь никотина на языке, кусает чужие губы, морщась от разъедающих сознание мыслей о собственной ничтожности. Аратака отвечает на поцелуй слишком уверенно, слишком правильно и слишком податливо, словно так и должно быть, словно ничего плохого не происходит, и это добивает юношу, ударяет прямо меж ребер резкой болью. Ненависть к себе растет опухолью на сердце, отравляет бурлящую по венам кровь, очерняет душу, которая так настойчиво поддается чужим рукам, стонет сквозь поцелуй и тянется за этим обжигающим теплом.       Всего несколько секунд. После чего Рейген резко отстраняется, стаскивая с головы галстук и смотрит на растрепанного Ханадзаву. Этот взгляд связывает по рукам и ногам, вводит в ступор и не позволяет отвернуться, поэтому Теру смотрит, смотрит на Аратаку виновато, пытаясь привести в порядок сбившееся дыхание и успокоить бушующее в груди сердце. — Уходи, — тихо произносит Рейген, не отводя темных глаз от молодого человека. — Что? — Убирайся прочь из этой квартиры.