Могила для Дюймовочки

      В квартире Рицу всегда пахнет вербеной и очень жарко. Он ненавидит холод в любом его проявлении, отчего диван и кресла всегда накрыты толстыми пледами. Рицу всегда заваривает только крепкий кофе, игнорируя просьбу Шигео заварить ему чай, которого у младшего брата просто никогда не бывает. Он снимает эту квартиру принципиально за свои деньги, отказываясь от помощи родителей, не принимая никаких денег или же заботы, которая все еще осталась у стариков. Рицу слишком старается обустроить свой собственный уют, не похожий на семейный, отличающийся от любого другого, лишь бы это было чем-то своим. Он никогда не зовет к себе в гости, никогда не устраивает ламповые вечера с хорошей компанией, нет, эта квартира — его крепость, его бетонные стены, среди которых можно расслабиться и быть самим собой, натягивая свитера с горлом и растянутыми рукавами.       Но Моб является исключением, которому Рицу рад всегда. Он любезно приглашает старшего брата, выделяет тому место на диване в гостиной, наливает горький кофе в самые красивые кружки, дарит все свое внимание, словно кроме Моба у него больше никого нет. Шигео никогда не задумывается, почему его брат стал настолько другим в сравнении с тем Рицу, который в школе так бойко отстаивал понятие дружбы. Сейчас же он перестал ценить дружбу как таковую, набирая себе круг общения только из выгодных ему людей, от которых будет прок в дальнейшем, с которых есть, что взять. — Может, мне стоит все же поехать домой? — Моб ерзает на мягком диване, укутываясь сильней в серый плед, длинный ворот которого раздражающе щекочет щеки. — Рейген будет волноваться, я столько дней отсутствую… — Не стоит, — сидящий в кресле Рицу перебивает брата резко, не смотрит на него, спокойно делая глоток из большой кружки. — Пусть волнуется, тебя найти не так сложно.       Моб в ответ вздыхает, пряча лицо в сером ворсе. — Не так много мест, куда ты можешь пойти, — продолжает Рицу. — Это либо моя квартира, либо родительский дом. Не думаю, что он вообще пошел искать тебя. — Ты слишком категоричен. — Я реалист.       Моб молчит, понимая, что спорить в данной ситуации бесполезно. Рицу никогда не нравился Рейген, он всем своим видом всегда демонстрировал отвращение к этому мужчине, а когда узнал, что его старший брат начал с ним отношения, вышел из себя и разбил родительский автомобиль. Тогда Мобу показалось это чем-то слишком пугающим, и он решил просто никогда не начинать с братом разговоров про свои отношения, какими бы серьезными не были конфликты или разногласия между ним и Рейгеном. Но Рицу умудрялся как-то все узнавать самостоятельно и бежал на помощь, даже если его об этом не просили. — Может, я все же поеду? — И что дальше? — Что? — Моб непонимающе морщится.       Рицу молчит, гоняя губы по зубам, затем вздыхает, ставя с громким звоном кружку на столик возле кресла. — Что будет дальше? — Он наклоняется ближе, смотря в упор в темные глаза брата. Моб тушуется, пытается избежать прямого зрительного контакта с Рицу, ищет помощь в мебели вокруг, но уцепиться не за что, а давление собеседника ощущается на плечах сильной тяжестью. — Ты приедешь обратно, в уже прокуренную квартиру, — медленно продолжает Рицу, небрежно размахивая кистью руки в такт своим словам. — Твой ненаглядный Рейген скорее всего устроит тебе допрос с пристрастием, который выведет тебя из себя. И вообще не факт, что у тебя не съедет крыша, и у вашего разговора не будет последствий… — Но я скучаю, — неуверенно вставляет в монолог Шигео. — Пусть он тоже начнет скучать и придет к тебе сам, если ты ему нужен, — подытоживает Рицу в ответ. — За эти пару дней как-то не было заметно, что ты ему нужен. — Он мне нужен. — Подумай хотя бы раз в жизни о себе, а не о нем. И заимей наконец уважение к себе. На нем свет клином не сошелся, — процеживает сквозь зубы Рицу, откидываясь на спинку кресла.       Моб с минуту мнется, после чего осторожно продолжает: — Но ведь он мой человек, мы связали друг друга отношениями. И мы в ответе друг за друга, и также за все наши ссоры и разногласия, разве нет? Он был слишком резок, но и мне не стоило быть столь категоричным по отношению к его мнению. Я ведь полюбил его именно таким. И я в ответе перед собой за эту любовь. — Слишком возвышенно, — парирует Рицу. — Но ведь это так.       Наступает гнетущая тишина. Никто из братьев не пытается продолжить разговор, оба слушают бьющий по вискам счет часов в коридоре, который сейчас стал слишком громким, буквально оглушающим.       Рицу не хочет понимать. Не желает принимать этот выбор старшего брата, его рвут изнутри обида и злость за происходящее. Аратака Рейген — подлый и низкий человек, который просто не может быть достоин Шигео, такого правильного и хорошего, слишком хорошего. Так просто не могло случиться, эти отношения просто абсурд. — Я могу все объяснить, — голос падает обратно в глотку. Теру давится им, кашляет, прикрывая рот дрожащей ладонью. — Я могу попытаться все объяснить. — Не нужно, — слова Рейгена хуже любой пощечины — бьют больно и четко, не промахиваясь, заставляя Ханадзаву буквально сложиться пополам на диване от этих ударов. — Просто уходи и больше никогда не приходи сюда. — Да послушай же ты, — тонкие пальцы беспомощно хватаются за белую ткань рубашки, но мужчина дергает рукой, отмахиваясь от любых прикосновений. — Пожалуйста, дай мне все объяснить.       Глаза Рейгена — лезвия. Они режут своим презрением, раздражительностью и всей палитрой чувств, которая играет в темных оттенках радужки. От этих глаз хочется спрятаться, но в то же время не хочется никуда уходить. Ханадзава задыхается от этого потока противоречивых чувств и желаний, его трясет от осознания произошедшего, но он продолжает сидеть на диване, судорожно пытаясь поправить на себе мятую рубашку. — Мне повторить еще раз? — Рейген, послушай… — Если ты не уйдешь добровольно — я вытолкаю тебя насильно.       Ханадзава дрожит. Аратака пугает его, но эта реакция вполне логична и адекватна. Теру лишний в этих светлых стенах, в этом чужом мире. Где-то под ребрами протяжно ноет совесть, задевая напряженные нервы. Стоит действительно взять и уйти, а потом плюнуть в лицо Рицу, послать его и забыть об этой удручающей ситуации. — Прости, — бессмысленное сейчас слово срывается с покрасневших губ само, и Теруки выдыхает, слишком поздно это осознав. — Молча, — перебивает его Рейген. — Ты сейчас молча встаешь и выходишь. — Но… — Я сказал — молча.       Приказной тон подхватывает за локти и тянет с дивана на пол, заставляет прихватить куртку на входе и, захлебнувшись неожиданно рванувшими из глаз слезами, закрыть за собой массивную железную дверь.       И все.       В голове все еще звучит дыхание, сбившееся, рваное, мешающееся с дыханием Ханадзавы. Губы все еще помнят вкус губ Рейгена, горьких от никотина, сухих, но невероятно настойчивых. Воспоминания бесятся в черепной коробке, картинки слишком яркие, чувства слишком болезненные, а тепло чужого тела все еще ощущается на покрытой мурашками коже. Ужасное ощущение.       Теруки плачет. Навзрыд. Скатывается по железной двери вниз, падает лбом на кафель подъезда и плачет. Голос срывается на хрип, а пальцы шаркают по бетонной стене. За ней он буквально на несколько секунд стал счастливым. За ней он предал своего друга. За ней случилось то, чего никогда не должно было случиться.       Моб все же решает уехать ближе к полуночи, игнорируя все попытки Рицу остановить его. Сердце протяжно ноет, тянет в сторону дома. Хочется просто уткнуться в любимое плечо, без слов, ничего не выясняя. К черту все ссоры и скандалы, когда есть это тепло и эта связь, что заставляет трепетать душу где-то глубоко внутри. — Ты все же решил появиться сам? — Рейген приподнимает бровь, смотря на стоящего в проходе Кагеяму. — Я думал, ты будешь у Рицу до тех пор, пока я сам тебя не заберу. — Мне не стоило возвращаться? — Я этого не говорил.       Моб тушуется, прячется в тени неосвещенного коридора, снимает промокшую от дождя куртку, но в комнату после не идет. Душа болезненно ноет под ребрами, не тянет к тому самому плечу, которое было таким желанным несколько часов назад.       Что-то не так.       Руки дрожат, едва удерживают чайник. Кружка падает на пол, взрываясь, разлетаясь осколками по всей кухне. А Шигео лишь смотрит на это, не пытаясь ничего сделать. — Мог бы хоть свет включить, — Рейген щелкает выключателем около двери, затем медленно подходит к молодому человеку. — С тобой все в порядке? — Вы… — Моб осекается, с минуту молчит, взвешивая свой вопрос. Воображение рисует ужасные картины будущего, но слова пляшут на языке, желая быть озвученными. — Вы бы пошли за мной, если бы я так и не появился? — С чего вдруг такие вопросы? — голос Аратаки не выражает ничего, и это заставляет нервничать еще больше. — Вы ни разу не позвонили мне за эти дни. — Я дал тебе время отдохнуть. — Я ждал. — Ты мог позвонить сам.       Слова слишком острые, слишком меткие, они пролетают сквозь ребра и таранят легкие, режут сердце в клочья, заставляя Шигео облокотиться о столешницу, а после медленно сесть на стул. Рейген садится напротив, ставя перед Кагеямой новую чашку с чаем. — Ты приехал продолжать ссору? — Нет, — Моб нервно качает головой, пряча грустные глаза за рубленной челкой. — Я соскучился. — Тогда… — Но почему вы не позвонили? Не написали? — голос хрипит, а глаза начинает резать от влаги. — Тогда ссора закончилась бы намного раньше. — Я поступал так, как считал нужным. — Вы могли подумать обо мне… — Я думал, — голос Рейгена становится тверже, превращается в кляп, который затыкает Кагеяму, заставляя того просто сжать под столом руки в кулаки до посинения костяшек. — И думаю, что мой звонок бы ничего не решил. У тебя есть Рицу, который отлично приседает тебе на уши.       Моб молчит, потому что ответить просто нечего. Любое слово будет против него, любой довод, да все, что угодно — Рейген сможет ловко провернуть все так, что Шигео почувствует себя виноватым, хотя уже правильней будет сказать «чувствует». Всегда чувствует. Каждый чертов раз, когда их разговоры переходят в статус серьезных. Спорить с этим человеком бесполезно, давят разница в возрасте, его опыт и его умение обращаться со словами так, что сказать в ответ будет практически нечего. И сейчас Шигео молчит, потому что знает, что Аратака не будет лазить по карманам в поисках новых претензий — он уже их все вывалил на стол и ковыряется, решая, какую из них бросить в лицо Кагеямы сначала.       Можно будет вспомнить, что он, Шигео, очень хорошо относился к этой покойной Цубоми, и вообще, почему Моб решил, что абсолютно все вокруг должны таскаться с ее похоронами и поддерживать его в его скорби, которая касается только его. А еще ему, Мобу, не мешало бы поставить младшего брата на место, потому что с каких вообще пор этот Рицу ходит в квартиру Рейгена, сидит на его диване, пьет из его кружки и в конце еще хамит, словно он вовсе не гость. Почему он, Моб, не может взять и заткнуть своего младшего брата, запретить тому высказываться против, ведь он, Моб, должен отстаивать свои отношения, а не позволять молча всем, кому не лень, лезть и раздавать советы, кому из них с кем спать. И, конечно, только он, Моб, может устроить скандал в годовщину, сбежать к своему больному на голову брату, а после требовать к себе особого отношения, ожидать беготни вокруг его персоны, хотя сам, сто процентов, поддакивал Рицу, когда тот высказывал в сторону Рейгена нелестные слова. — Я не соглашался, — парировал в ответ Моб, проглатывая уже катившиеся градом по лицу слезы. — Почему вы все время думаете, что я согласен с мнением Рицу. — Потому что ты позволяешь ему так себя вести, — отвечает Рейген, резко вставая со стула. — И вообще, мне надоело постоянно подстраиваться под твоих друзей или кто они тебе там. Что Рицу, что покойная уже Цубоми, что эта шлюха Ханадзава — они все мне надоели. — Но… — Я не желаю никого видеть в своей квартире. Хочешь продолжать слушать их бредни — милости прошу это делать в любом другом месте.       Шигео не находит ответ. — И еще, — продолжает Рейген, нервно закусывая губу. — Если я еще раз столкнусь в своей квартире с твоим братом — ты съедешь быстрей, чем Рицу придумает очередную причину меня ненавидеть.