135 Seoul

Он любит смотреть фильмы, прислонившись к выходу вдали от зрительских мест за то, что может мельком увидеть лишь половину экрана. Он не хочет видеть картинку целиком, потому что любит представлять, что на другой половине кадра находится он сам. О Сехун. Диалоги, музыка, случайный оглушительный крик – все это стихает, со временем и усилием, и превращается в бесконечную пульсацию электричества. Информационный поток из белого шума разбухает из человеческой хрупкости до 35-миллиметровых эмульсий на прозрачной основе, в антропоморфические пантеоны, корм для безликих людских масс от гигантских электрозвуковых преобразователей. Разбавленный, искаженный. И он поглощает его, переплетает себя с объемным звучанием, отзывающимся гулкими битами в его костях, и притворяется, что сам стоит в фильме. Что он последний гость в «Тихой семье». Что он безымянный чиновник в «Пустом доме». Для Сехуна, каждый фильм – это конденсация видео, аудио и воздуха из кондиционера на коже, и все это складывается в частичке его души. А если нет, то ему хотя бы есть где существовать, когда мир за стенами кинотеатра умножил себя во столько раз, что каждый мегаполис – это просто очередная копия следующего, такого же, и ни на одной из этих копий не находится места для О Сехуна. Он проводит ночь в кинотеатре, засыпая под «Возвращение» и «Лабиринт фавна», и выволакивает себя оттуда только с наступлением рассвета. Испания – это размытый поток красок, проносящийся в его окнах, когда он входит в последний поворот на своем Veyron. Первоклассное исполнение гудит под его пальцами, тесное переплетение стальных решеток, железных блоков и выбросов энергии, и это заставляет его парить низко и стремительно над асфальтной поверхностью. Он скользит сквозь маленькие знаки человечества на рекламных щитах и бесконечную смену цивилизаций, и Сехун уже начинает думать, что он направляется куда-то, что где-то далеко за горизонтом есть маленькое текстовое рекламное объявление с его именем на нем, и это слишком далеко разъедается мелким шрифтом. Но со временем, он исчерпывает запас времени и пространства. И этот клочок бумаги нигде не найти. Сехун выходит из машины в странном спокойствии. Он знал, что так будет. В этот раз, он бросает машину в середине нигде, бомба с часовым механизмом поблескивает под шасси, ключи лежат на капоте. Он ловит попутку, чтобы добраться до аэропорта. Водитель выглядит озадачено, когда Сехун пытается сказать ему на своем ломаном испанском включить обогрев. «Un día de verano, летний день», - смеется водитель, помогая себе объясняться жестами, - «Hace mucho calor, лето, жарко. Очень жарко. Никого обогрева». «Frío» - объясняет Сехун, - «Tengo frío, сегодня». «Tengo frío, это значит «мне холодно» по-испански» - говорил Кай, несколько месяцев назад, когда в марте начинались весенние оттепели. Сехун помнит косой дождь и горячий черный кофе в бумажных стаканах. Кай смотрел на него своим фирменным, обольстительным взглядом с полуприкрытыми веками, когда в первый раз спросил, облокачиваясь на свою Lamborghini Murcielago вызывающе желтого цвета, Как ты хочешь умереть . Где-то позади них бесцветный Рим озарился взрывом Leblanc Caroline Сехуна, но ничего в нем не изменилось. Остальные линии со временем износились в памяти, хотя Сехун очень ясно помнит это как ты хочешь умереть, которое закинуло его в этот бизнес, а так же ту маскировку из горечи, которая так же подсадила его на крючок, когда он ответил «Я уже мертв». Сехун думает, что тогда у него все еще был выбор, и ему интересно, почему же он все-таки выбрал поездку в машине Кая. *** Бэкхен сидит рядом с ним и совсем нескромно заигрывает ногами с Каем, который сидит напротив. Бэкхен делает это жестко и быстро, делает выпады и удары ногами, воодушевленно постанывает и пыхтит, в то время как Кай играет собранно и расчетливо, а D.O останавливает их обоих одним сильным ударом свернутого журнала по голове. Чанель похрапывает во время этой своеобразной войнушки, кудрявая челка падает ему на глаза. Сухо сидит впереди, и с такого ракурса, он легко мог бы сойти за молодого, добродушного вице-президента какой-нибудь крупной фирмы, сосредоточенный на своем ноутбуке, ярко улыбающийся стюардам. Сехуну интересно, выглядит ли он так же, как они, эта группа на вид безобидных, успешных молодых людей в дизайнерских костюмах. Он думает о тех словах Бэкхена «Когда ты пробудешь в этом бизнесе достаточное количество времени, ты забудешь, какое имя должно быть написано в твоем паспорте, и станешь призраком. Настоящим призраком, живущим в мире, в котором не будет ни единой записи о твоем существовании». Временное существование, потому что все увядает, когда вторая половина кадра не закрыта. На самом деле, эта мысль не такая уж и пугающая. Сеул приближается сквозь облака коричневыми пятнами, когда самолет снижается. Сехун начинает различать зелень, расползающуюся внизу, как темный мох. На расстоянии двух километров от земли, город несет в себе сходство в увеличенном масштабе между тротуаром в Бруклине и грязной пешеходной дорожкой в Санкт-Петербурге. Сехун пытается спать все время, оставшееся до приземления. Это должен быть его дом, но он чувствует к нему то же самое, что и по отношению к Киото, или к Гонконгу, или к Версалю. Старое, новое место. Он видел это, все до единого, раньше. *** В Сеуле, Сехун опустошает свой бумажник из-за ярко-красного мотоцикла Ducati Desmosedici RR. Кай заявляет, что он нетипично бросающийся в глаза для такого как Сехун, хотя и типично уродливый. Сехун же говорит, что эта штука едет гладко, и, что самое главное, быстро. «Насколько быстро?» - спрашивает Кай, когда в нем пробужден интерес наркомана скорости, проводя по кузову из углеродного волокна и сидениям из кожи ручной работы. Позади них D.O закатывает глаза, и жестами показывает Сехуну держать ключи как можно дальше от него. У всех было общее понимание насчет Кая – не то, что бы он был самоубийцей; скорее, ему просто было достаточно плевать на все в мире, чтобы быть таковым. «Недостаточно быстро». Кай поднимает брови, с таким понимающим кивком. Он уже кивал подобным образом, во время их первой встречи, когда Сехун протянул руку и пробормотал «Я уже мертв». *** Конверт, который Сухо дает ему в этот раз, довольно толстый. Тяжеловесы убийств буйствуют в корейских синдикатах. Они не просто убивают, они истребляют. Целые семьи под одним ножом, реестры сожжены дюжинами, целые родовые линии стерты так легко, словно были нарисованы карандашом. За один день Сехун использует два мотка пленки, а кровь засохла под его ногтями к тому моменту, когда он оказывается на скамейке в парке в половину первого ночи. Все болит. Он вытягивает руку вперед и закрывает ладонью вид на половину скамейки напротив. Закрывая глаза, он превращает стрекотание сверчков и звуки с полупустой парковки в один саундтрек. Начальная сцена. Сейчас он находится в самой первой сцене фильма. Удушающий август пойман в превращении, перетекая в осень своими оранжевыми уличными огнями, слышится отдаленный рокот города: дети, звоночки с велосипедов, эхо дорожных трасс. И он сидит в неподвижном центре, на половинке скамейки через дорогу, на той самой половине, закрытой его ладонью. Звук шагов прерывает его мысли. Когда он открывает глаза снова, опуская руку, он видит кого-то на том месте. Сехун перестает дышать. Он вспоминает о частичках пыли, парящих в потоках света, и запахе старых книг по архитектуре и истории, снова. Только в этот раз он вспоминает это со спонтанностью и чистотой, свойственной первой любви. Самый разгар дня, общественная библиотека в Сеуле. Середина апреля. Цветы за окнами подают большие надежды. Кровь капает у него с воротника, липнет к ладоням; мерзкая боль в его руке, паника глухими ударами бьется в сердце. Первая работа. Большой провал. Свидетель смотрит на него в упор сквозь пыль, медленно падающую снежинками с потолка, солнечный свет поджигает каждую ее частичку, когда она проплывает мимо сквозь тишину. Большие оленьи глаза и острые черты, несмотря на кукольное лицо, накрахмаленная белая рубашка и длинные пальцы. Сехун мог бы всадить в него пулю, но быть может, в связи с замешательством, легкомыслием на секунду, или же по вине этих самых глаз, он не сделал этого. Он просто прошел мимо парня, и в последний раз взглянув на него, выпрыгнул в окно. У парня было такое выражение лица, как будто он хотел что-то сказать, и сейчас на его лице то же самое выражение, те самые чуть распахнутые губы и изогнутые брови, солнце смягчает его острые кости и отражается в его глазах. Конечно, в свете уличных фонарей все немного иначе, но оно все еще здесь, заключенное между длинными ресницами и улыбкой. В этот раз парень играет на гитаре, его пальцы легко пробегаются по струнам. Неверные ноты идеально вписываются в неустойчивую мелодию, на его лице чувство, которое невозможно прочесть. Саундтрек растворяется, и его сменяют чистые, нерешительные гитарные аккорды. Мелодия вызывается из памяти и записывается, нота за нотой, она, как звезды, висит в воздухе между ними. Сехун смотрит в упор на парня абсолютно так же, как он тогда смотрел на него. И что-то очень теплое врывается в его голову, и надолго после того, как парень уходит вместе c компанией друзей, Сехун застывает в этой теплоте.