135 Seoul

Он быстрый. Он не получает удовольствия ни от убийства, ни от преследования жертвы. Он делает это стремительно, выходит чистым, удаляет все намеки на остановку где-то в процессе. Публично или наедине, тихо или громко, медленно или быстро, для Сехуна, убийство всегда останется просто убийством, и быть может, однажды он потеряет свою жизнь где-то между ними. И еще раз, жизнь не несет в себе многого для того, кто пытается быстро промотать ее вперед со скоростью в семь с половиной тысяч оборотов в минуту. Его цель – мужчина средних лет; обычного телосложения, с заурядным лицом, он типичной походкой заходит в кабинку туалета и захлопывает за собой дверь. Сехун заходит в соседнюю. Он проводит дулом пистолета линию на стене, разделяющей их, согласно координатам тени мужчины. Глушитель отскакивает от стены, когда он нажимает на курок, и голова мужчины с глухим ударом впечатывается в противоположную стену. Сехун делает фото дыры в его голове, стоя на туалетном сидении. Конец каждой работы высасывает Сехуна до пустоты, поэтому он загружает себя еще большим количеством заданий. Bentley, который ведет Сухо в Сеуле, почти не отличим от того, на котором он ездил в Барселоне, или в Токио, или в Нью-Йорке, да и улыбка Сухо в зеркале заднего вида абсолютно такая же. Разве что в этот раз Сехун заканчивает часть, когда Сухо говорит «Не будь таким холодным» , слишком быстро. Сухо пытается взволнованно отшутиться «У тебя все еще есть пульс, правда?» «Возможно». Один из них закрывает глаза, другой смеется. Сехун больше не заботится о том, чтобы проверять сумму в конверте. Два часа спустя он полностью опустошает магазин своего пистолета, расстреливая его в уличный столб позади головы симпатичного парнишки, прежде чем перерезать ему горло, медленно и глубоко. Он теряет свое оружие в вихре метала, стекла и разбитых знаков такси в какой-то точке пространства и времени. Пленка давит своей тяжестью в его кармане, и это заставляет его думать о гитарных мелодиях, хлопковых белых рубашках и дрожащих ладонях. *** Они встречаются снова, когда Сехун заходит в кафе. Такое причудливое, маленькое, из красного кирпича, стоящее на перекрестке, раскалывающееся между тем, чтобы растаять под лучами солнца, или разрушиться под весом своей керамической крыши. Сехун едва ступает внутрь, когда замечает юношу, нагнувшегося над прилавком рядом с кассой. На его губах та же самая крошечная улыбка и не до конца сформированное предложение. Свежевыстиранные джинсы, белая рубашка, такая повседневная, словно мелодичная высокая строка в какой-нибудь сладкой сонате. Цифровой зеркальный фотоаппарат свисает с его шеи, ударяясь о его локоть, когда он тянется за своим кошельком. Он не говорит с сеульским акцентом. Когда их взгляды сталкиваются, Сехун внезапно начинает осознавать такие вещи, как пятнышки осени на его кожаной куртке; капелька солнца здесь, поцелуй пыльного бриза там, его мотоциклетный шлем, черный и блестящий, будто прямиком из последнего гангстерского фильма, (какая-то мутировавшая версия Олдбоя), под его рукой. Он разрывает зрительный контакт, немного слишком медленно, как будто время вокруг вязкое и тягучее. Он не может дышать. Люди начинают замечать его. Они поднимают глаза от своих старомодных кружек, черного кофе и книжек со стихами с потрепанными корешками, и они оценивают его кожаную куртку, кожаные перчатки с открытыми пальцами, его парфюм с запахом пороха. Он знает, что выглядит слишком юно, стоя здесь так жалко, со скошенным острым взглядом. Как актер, который зашел в неправильную сцену. Нечто вытянутое из «Двойной рокировки» и застрявшее на мотке пленки «Амели». Дверной звоночек издает запоздалое дребезжание. Когда Сехун снова смотрит на парня, он ожидает увидеть любую комбинацию из шока и ужаса. Он ожидает, что юноша вспомнит сцену в сеульской библиотеке, что он, собственно, и делает, он вспоминает и убийцу в крови, вырывающегося наружу из окна, и парящие пылинки, разбитые капельками крови. Но парень не кричит и не убегает. Он просто тянется к своему фотоаппарату и – щелк – это первый раз, когда Сехун попадает на пленку.