135 Seoul

Он едет в объезд, и так быстро, что чувствует, как сам растворяется в чистой скорости, прежде чем остановиться в считанных миллиметрах от скамейки. Он уже бывал здесь ранее. Лухан появляется в его поле зрения одним кадром за раз. Сначала Сехун замечает угловатые колени под тканью хлопковых брюк. Затем гитару с ее плавным изгибом карамельного дерева и нейлоновыми струнами, и алебастровые суставы пальцев, протянувшихся над розеткой, одновременно формирующих вызов и вопрос. Расплывчатая мелодия. Внезапно все замедляется, прекращается и начинается заново. «Хорошо. Я готов. Можешь убить меня», говорит Лухан, почти напевая в такт своей маленькой мелодии над кончиками его пальцев. В его речи слышатся нотки китайского акцента. Сехун отводит глаза в сторону и видит, что его велосипед стоит рядом с уличным фонарем. Он стоял там и прошлую ночь тоже, и он вроде как подходит гитаре Лухана. Одежде Лухана. Минутному проблеску неуверенной уверенности в его глазах. Юности, которая исходит из возраста. Всему существованию Лухана. Сехун думает, что вот он, кто-то из этого мира, так непринужденно сидящий перед ним, плавно вшитый на пленку, на которую Сехун так сильно пытается попасть. Отчетливый, молодой, живой. С обезоруживающей отчаянной улыбкой. «Не думал, что у тебя есть такие суицидальные наклонности», замечает Сехун, облокачиваясь на свой мотоцикл. «У меня их и нет», говорит Лухан и впивается взглядом в его глаза так быстро и так откровенно, что Сехун снова ощущает это знакомое «бах!», ударяющее где-то позади его мыслей, останавливающее время и воздух вокруг. И на секунду нет ничего, только они вдвоем и их взгляды, которые соединяются. Разъединяются. Лухан тяжело вздыхает и бесшумно выдыхает отколотые от слов слоги, «Я думал об этом целую неделю. Я люблю жить. Я ценю, знаешь, такие вещи как, например, то, как солнце подсвечивает твой силуэт на том снимке – я ценю это полностью, вплоть до последней частички. Как если бы ты пристрелил меня, то я был бы заворожен дымом из дула твоего пистолета, и быть может, звездами в небе, когда я умру. Но я не страстно желаю жизни. Я не собираюсь цепляться за нее и разрушать ее». «Это смешно»,- говорит Сехун тихо, но может быть, он и сам полностью не верит своим словам. Может быть, между слогами есть трещина, которая распадается в миниатюрный кинотеатр, который он выстроил вокруг себя, и слова Лухана медленно заплывают туда, просачиваясь в большой экран и въедаясь в колонки. «Как наивно». Лухан откладывает гитару на скамейку, и потирает ладони, тем же самым беспокойным жестом. Летний Сеул исчезает позади него, и пейзаж из какого-то шедевра, выполненного пером и чернилами, с быстрым китайским, с затрудненным дорожным движением и уличными огнями, заливает его. Сехун начинает думать, что сегодня с городом что-то не так. В нем есть привычная душная жара и усталые краски, но он больше не похож на Санкт-Петербург или на Йоханнесбург, или на Сицилию. Он выглядит как Сеул. Он выглядит как чистый взгляд Лухана, как завуалированная надежда, как спокойствие, размешанное в его ладонях. «Убей меня». Повторяет он, более медленно, но теперь не колеблясь. Сехун вытаскивает свой пистолет и взводит спусковой курок. Он не отрывает глаз от Лухана, когда смертельный щелчок разрывает тишину, и Лухан замирает, его глаза широкие и рот чуть приоткрыт. Маленькая щель между губами растягивается и превращается в смех. Лухан падает на колени, из его глаз вырываются слезы и сверкают в свете фонарей, плечи опущены и трясутся от приглушенной, истеричной радости. «Бам», произносит одними губами Сехун. Лухан все еще дрожит. Сехун убирает револьвер и вытаскивает фотографию, которую нашел вчера в библиотеке, теперь с еще одной надписью под цифрами с обратной стороны: О Сехун. Он кладет фото Лухану на коленку, выпрямляется и уходит прочь, с трепетом внутри. Его мотоцикл стоит чуть позади, шлем свисает на его ручках. Он прекрасно выглядит под светом этих ламп, стоя рядом с дорогой, титановый корпус желтого цвета с дорожной пылью, кузов из углеводородного волокна приукрашен глянцем мегаполиса, обширной мозаики человечества. Маленький, но незаменимый кусочек пульсирующей вселенной из душ, снов и миров, извивающейся, переплетающейся и кричащей. Это живой, дышащий организм. Большой город. Сеул. «Ты тоже ценишь жизнь!» - кричит Лухан ему в след. – «Я знаю, что так и есть!» Сехун думает. Он идет медленно. Вибрирующие волны жара проходят сквозь него, жидкий огонь струится по позвоночнику, песчаный гравий врезается в пятки. Серый горизонт растянулся перед ним, испещренный искорками Сеула. Когда он моргает, все немного выходит из фокуса. Двойная выдержка. Но фокус возвращается довольно быстро, он возвращается в виде остаточного изображения больших глаз Лухана, дрожащих плеч и угловатых коленей. И ему кажется, что прямо сейчас он находится в фильме, цветные пиксели танцуют по всему экрану, суетливо отдавая тысячи эмоций в одно мгновение, миллионы направлений ожидания, миллиарды вспышек, пробегающих по его позвоночнику и по кончикам пальцев, и ему жарко, он горит, он в огне. *** «Ты ценишь жизнь?», спрашивает Сехун. Сеульская пятница приходит красными ватными облаками над железной дорогой и кровью Сехуна, липкой и холодной. Он позволяет Каю закинуть его на пассажирское сидение, и чувствует, как звук двигателя раздается внутри него, чувствует завывание ветра в ушах и дыхание смерти на своей шее. Его пальцы холодные. За ним следуют два взрыва, отдаленный грохот, тяжелые басы в мелодии саундтрека. Просто еще одно задание пошло неправильно, ничего страшного, но Сехуну хочется представлять, как они двое въезжают в закат. Линии их силуэтов отчетливо видны на фоне фиолетового горизонта. Что-то, что можно запомнить. «Что за чушь?» Кай смеется, «Ты же не умрешь сейчас, Покер Фэйс. Мы в Корее, на родине. На земле подпольных докторов и свободных органов для богатых, и так далее». «Я никогда раньше не видел этой части Кореи», говорит Сехун. Он кладет футлярчик с пленкой в карман, теперь измазанный кровью, «Мы когда-нибудь бывали здесь?». Он не слышит себя из-за ветра, набивающего его легкие, и всепоглощающей боли, так же как и Кай, который резко выкручивает руль и говорит что-то вроде «А разве ты не где-то здесь родился?» Сильный треск, и Сехун тонет в океане из холодного серого цвета и длинных эхо. Когда Сехун приходит в сознание, Сухо сидит рядом с ним в пустой, наскоро обставленной мебелью квартире. В этот раз конверта нет. Гладкие белые стены, алебастровые плиты, окна с решетками как в тюремной камере. Кровать под ним жесткая. Сехун думает о том, когда он в первый раз был Риме, студент колледжа на последнем курсе, потерявшийся среди огромных куполов и катакомб, крадущийся сквозь подземную часовню в Капуцинской церкви, разглядывающий плюсневые кости, тазобедренные кости и черепа, наваленные в нишах и углублениях. Он помнит там белые стены, по которым он проводил пальцами, и молился о чем-то. Они были такими же холодными и жесткими, как и напряжение, ужасное осознание того, что его молитвы были бесполезны. Разрушающая мысль о том, что он не являлся частью этого мира. Он не был ни зрителем, ни фотографом, ни фотографией. Он мог дотронуться до церкви, но церковь не могла ответить ему. О Сехун в свои двадцать два был частичкой, застрявшей в заточении между пространством и разумом, призраком; он спустил все свои накопления на серебристую Leblanc Caroline, чтобы выбраться из этого заточения – только вот закончилось это тем, что он наткнулся на сцену убийства. Кай даже тогда не был удивлен, когда увидел его, и просто перевел дуло своего пистолета с мертвого парня на Сехуна с тихим шепотом, «Будет больно». «Во второй раз уже не так больно?», Сухо улыбается. Сехун осознает, что, быть может, это даже не улыбка на самом деле. Быть может, это никогда не было улыбкой. Он усиленно пытается вспомнить, когда в последний раз видел Сухо без этой улыбки на лице, и у него не получается. Складной ножик торчит из кармана Сухо, словно предзнаменование, как отдаленное напоминание. Может, когда-нибудь это лезвие окажется прижатым к его горлу. «Нет, все еще больно». «В какой-то момент это перестанет причинять боль», улыбка Сухо становится чуть шире. «Отдохни немного. Я скажу D.O, чтобы он взял на себя твои заказы на две следующие недели. Питайся хорошо».