135 Seoul

Спонтанность отправляет Сехуна обратно на скамейку на противоположной стороне улицы. Он приходит туда пешком, засунув руки в карманы, пиная мысками камушки невидимого гравия. Он хочет увидеть Лухана. Это банальное желание, парящее между скукой и страстью. Но Лухана там нет, только не в воскресенье. Сехун смотрит, как велосипеды проезжают между металлическими фургонами, полированными черными машинами и пешеходами; все люди сконцентрированы, их поток наплывает, течет, дрожит, он кровью льется по туннелям и мостам, по рампам, дорогам и магистралям. Он потирает ладони друг о дружку и думает о Лухане. Он почти ничего о нем не знает. Фотограф с гитарой, который играет незнакомые мелодии. Иностранное имя. Возможно, китайское. Он кто-то с карими глазами, маленьким аккуратным носиком, с дрожащими, нервными улыбками. Сехун смог увидеть, как жизнь Лухана прошла у него перед глазами; Лухан, как столичная кукла, выросшая с родителями, которые водили сверкающие китайские автомобили; Лухан, как ребенок с задорным смехом из Пекина, приехавший в Сеул на одном из тех металлических фургонов; Лухан, как нечто промежуточное, как улыбка, исчезающая в слабом мерцании на ржавых зеленых велосипедах. Лухан в Сеуле. Сеул в Лухане. Голубые цвета понедельника сливаются с чернотой среды, и это не меняется, пока суббота не сваливается с неба серым туманом, бесконечной сентябрьской изморосью, которую Сехун считает мелодией, неуверенно льющейся в воздухе. Слишком определенная, чтобы назвать ее бесплотной, она просто стесняется человека. Силуэт Лухана расплывчатый, но его музыка разбивает улицу, словно детские воспоминания об алмазных нотах из музыкальных шкатулок, искрящиеся бриллиантами и чистые, как кристаллы. Он здесь. Сехун чувствует знакомый поток тепла, распространяющийся от головы и ниже, текущий в кислороде в его крови, импульс, наполняющий каждую жилку в его суставах, или быть может, выстреливающий из кончиков его пальцев и взрывающийся в где-то голове, заглушенный толстыми слоями из плоти и костей. Но он ничего не делает. Он просто стоит как вкопанный, не смеет вздохнуть, когда Лухан медленно моргает. Они оба промокли. Лухан слишком очарован музыкой, чтобы почувствовать страх или удивление. В его расширенных зрачках – стеклянное отражение другого мира, целого фильма, стремительно пролетающего сцена за сценой. Сехун опускается на место рядом с парнем, их руки едва соприкасаются, колени в миллиметрах от столкновения, но все еще слишком далеко, и он слушает, как Лухан тихо напевает что-то. Недели, сезоны и года склеили их двоих вместе. Железная связь где-то между мелодиями. В них есть шумы, паузы, переходы, неуклюжие сбои, но, может быть, именно эти вещи и удерживают Сехуна, сразу все вместе. Солнце садится. Небо слишком облачное, чтобы увидеть луну или звезды. В какой-то момент мелодия утончается, Сехун встает, и он уже отошел на пять шагов, когда Лухан начинает разговор, «Ты собираешься пройтись?» Сехун не успевает открыть рта, когда звучит следующий вопрос Лухана, «Ты же оставил свой мотоцикл здесь в прошлый раз? Думаю, кто-то уже угнал его». «Не имеет значения», отвечает Сехун, слишком громко и слишком внезапно. «Он выглядел очень дорогим». Лухан пожимает плечами, это действие слишком знакомое, и это заставляет Сехуна чувствовать себя неловко, как будто он не знает, куда деть свои руки. «Тебя подвезти?» «Мне и так нормально». «Но ты же промок». Лухан делает пренебрежительный жест ладонью, и спустя две минуты – Сехун понятия не имеет как, но – он оказывается на велосипеде Лухана. Вцепившись в сидение обеими руками, Сехун позволяет миру проноситься перед его глазами, здания и улицы постепенно сужаются, когда они скользят все глубже в сердце города. Пересечения интересов, аппетитов, политики и коммерции горят, смешиваются и тают в горизонте. Спина Лухана прижата к его спине. Лопатки к лопаткам. Он с криком говорит Лухану, «Ты сумасшедший. Сумасшедший и глупый. Ты что, забыл, кто я?» «Ты никогда не говорил мне своего имени», кричит Лухан в ответ, его смех растворен и затерян среди палаток с фруктами, книжных разворотов и девушек в летних платьях, «Мне бы хотелось, по крайней мере, знать, кто убьет меня…» «Сехун. О Сехун». «Типичное кодовое имя корейского киллера, да? Ты работаешь на банду или что-то в этом роде? О Сехун, элитный снайпер--» «А твое..китайское?» «Да, я из Пекина», объясняет Лухан, он произносит «Пекин» как 北京, на невнятном и ностальгичном мандарине. «Я здесь ради кое-какого проекта. Документальный Сеул. Я фотографирую… знаешь, всякие мелочи, чтобы захватить то или иное мгновение. Например, ценники в торговых автоматах, рыбные рынки и наклейки на капотах такси, хипстерские кафешки с кучей студентов, или убийцу, в коже, с блестящим утерянным мотоциклом, промокшего под дождем, ко всему прочему… Одна большая, всеобъемлющая панорама двадцать первого века». «А я есть на ней?» «Есть конечно. Ты здесь, со мной, прямо сейчас. Мы на ней вместе. Один огромный снимок мира. Нашего мира». Сехун издает неубедительный смешок, он уже почти готов возразить, когда вдруг он видит – маленькие трещины на крышках дорожных люков, серую дымку на краях облаков, блеск на дорожном знаке, как бледное золото и гладкий янтарный свет тысячи свечей. Мир. Тот же самый мир, в котором он был рожден, но в который входил только сейчас, в первый раз в жизни. «Он красивый», говорит он. Это низкий шепот, который срывается с его языка, прежде чем он осознает это, а Лухан смеется, и этот смех - словно эхо его мелодии, чистой и прозрачной в ночи. *** Жизнь, одна из ее сторон, сделана из тривиальных желаний, из шестисот снимков, которые Лухан выставил в своей студии; она состоит из внезапных импульсов, из острого желания втянуть Лухана в поцелуй, глубокий, с открытым ртом, быстрый, тот, который потом замедляется и, в конце концов, тает в венах на их соединенных ладонях. Сехун уже видел все на этом свете, но проживает это впервые, и он позволяет этому полностью наполнить его необыкновенно сладким чувством надежды, и ощущением того, что он чему-то принадлежит. А так же горькой облицовкой страха и знанием того, что он не сможет по-настоящему жить вечно.