2.2
12 июня 2013 г., 20:46
«Йо, Покер Фэйс».
Прошло две недели его отдыха, и Сехун обнаруживает Кая у своей входной двери. Никто из них не назовет это домом, потому что здесь нет ничего домашнего. Это не жилище, это всего лишь островок его безопасности.
Сехун выстроил в линию на подоконнике все пустые футлярчики из-под пленки. Они – декорации, оставляющие после себя длинные тени на земле, которые в назначенный час превращаются в силуэты, лица и пустые взгляды, напоминающие ему последние секунды каждой жертвы, жизнь за пределами искусства и понимания. Маска из крика на личике симпатичного парня, мужчина в туалете с уверенностью того, кто не верит в смерть. Это заставляет Сехуна задуматься о том, что же скажет его лицо в свои последние секунды жизни. Будет ли там страх, или неверие, или гордость, или страсть, или та спокойная надежда, которая мерцает в глазах Лухана.
«Сухо отправил меня», объясняет Кай. Он бросает сумку с продуктами рядом с холодильником. Сехун различает краешек торчащего оттуда пакета молока, и каким-то образом он видит его черно-белым, он представляет его как то, что подойдет хронике Лухана. Тысячи маленьких полароидных снимков на стенах, некоторые из них черно-белые, а некоторые – с целым спектром цветов. Кай растягивается на кушетке, закинув ноги на кофейный столик.
«Не пойми неправильно. Я не волнуюсь за тебя. Это Сухо купил тебе еды. Он говорит, что ты должен хорошо питаться, и т.д. и т.п.»
Наступает протяженный момент, долгая пустая тишина, пока Сехун ковыряется в продуктах мыском ноги. Какая-то лапша, упаковки с салатами, йогурт, записка о здоровье, написанная почерком Сухо,.
«Тогда, почему ты здесь?»
«Мне просто любопытно», Кай пожимает плечами, «Хотел увидеть, как ты поживаешь».
«Я жив».
Тишина.
«Болит?»
«Да..»
«Знаешь, ты единственный из нас, кто получает раны. D.O и Сухо не получили и царапины за.. не знаю точно..восемь лет? Девять? Тот шрам на руке Чанеля остался еще с тех времен, когда он доставал Бэкхена и вывел его из себя. У меня бывали синяки раз или два, но ты… ты заставляешь нас серьезно задуматься о том, пытаешься ли ты убить свою цель или себя самого. Каждый раз, когда тебя отправляют на задание, ты умудряешься возвращаться чуть ли не полумертвым. Ты собираешься покалечить себя в следующий раз или как?»
«Покалечить..», бормочет Сехун, он думает о том времени, когда Кай сказал «Я покалечу тебя», с темными глазами, изнемогающими от жары в Риме, «Будет больно», с холодным стальным лезвием ножа у горла Сехуна. В Риме он впервые встретил убийцу. Но самая ироничная часть состояла в том, что тогда он действительно пытался покончить с собой. Он свернул с дороги на своей Leblanc Caroline, с очень резким поворотом руля, который кажется теперь таким нереальным в воспоминаниях. И мир накренился перед ним, когда он летел на скорости в 250 километров в час. Глаза закрыты, сердце умерло, отсчитывая последние миллисекунды до того, как ударила оглушительная боль.
Но он не разбился насмерть. Он влетел в Кая, который, в ретроспективе, был в процессе выполнения своей работы, который сидел на капоте желтой Lamborghini и вытирал брызги крови со своего пистолета. Рядом на земле лежал труп. Выражение на лице Сехуна было абсолютно пустым, когда Кай направил на него дуло.
Кай спросил, «Как ты хочешь умереть?», когда Сехун ударом открыл дверь, подушка безопасности прижалась к его грудной клетке. Дым сжигал его глаза. Все вокруг пахло жженой резиной. Бумажный стакан кофе перевернулся во время поворота, напиток ошпарил часть его ладони, которую он и протянул Каю со словами «Я уже мертв». Ладонь, которая схватила ладонь Кая, когда тот вытащил его из машины, резко швырнул к двери, сильно прижавшись сзади. Лезвие надавило на его горло, «Я могу покалечить тебя. Будет больно». Сехун рассмеялся, сдавленным смехом между бездыханными всхлипами.
И после того случая он оказался в подвале, пожимая руку любопытному взгляду D.O, револьверу Чанеля и бесконечным приветствиям Бэкхена. Порез на его шее был все еще свежим, но рана уже почти затянулась. Стянутая ткань прямо под кадыком, тонкая полоса из темно-красного.
Темно-красные полосы покрыли и другие части его тела. Глубокая рана на бедре в пыльной библиотеке в Сеуле. Первая работа. Лухан. Солнце. Ему не было больно. Это была не боль, лишь пустой укол, глухой удар и мрачное напоминание о том, что он не был частью всего этого. Это недостаточная плата для боли. Существовала вселенная, целая вселенная из жизней и смертей, но он не был ни ее частью, ни частью удовольствия или страдания, ни бытия или небытия.
Но сейчас между его ребрами есть еще одна отметина. И она отличается от остальных. Эта рана причиняет боль, и когда он проводит рукой по перевязке, он чувствует электрические разряды, белый огонь, горящий у него в сердце. Дыхание останавливается. Потому что это чувство забирает воздух из легких и указывает на скамейку, на Лухана. На Сеул. На все эти мелкие детали, на маленькие трещины на крышках люков, на пушистую серость на краешках облаков, на особый блеск дорожных знаков, как золото янтарного света тысячи свечей.
«Если бы я хотел покалечиться, я бы уже давно это сделал», тихо бубнит Сехун.
Кай бросает в него пленочную кассету, «Ты маленький засранец с кирпичом вместо лица. Сбор завтра вечером. Сухо подумывает закинуть тебя на неполную ставку в Инчон».
И тогда мир заканчивается. Он не погибает и не рушится. Он просто замирает, пока Сехун кивает и медленно извлекает себя, смывая краски со своей души и натягивая на лицо привычную маску. Это не мир отталкивает Сехуна, а сам Сехун убирает себя из мира.
